Карминный шелк и золотые цепи

Мальчишка, первым увидевший тела, пришёл в старые конюшни за соломой. Он пробирался туда почти каждое утро через пролом в боковой стене, пока нижний город ещё просыпался и торговцы только начинали поднимать ставни. В дальнем стойле годами копилась сухая подстилка, никому не нужная, кроме двух тощих коз, которых его мать держала во дворе. Иногда сторож замечал кражу и лениво ругался вслед, но чаще делал вид, что не проснулся: в бедных кварталах люди хорошо понимали, сколько может стоить чужой семье пригоршня соломы. В это утро мальчишка вернулся без корзины. Он вывалился из пролома на четвереньках, ободрал ладони о камни и несколько локтей полз по пыльной улице, прежде чем сумел закричать. Старуха из лавки сушёных трав первой подхватила его под мышки, усадила возле стены и попыталась напоить сладкой водой, но ребёнок только захлёбывался, указывал на тёмный проход и повторял одно невнятное слово. Женщина поняла его лишь тогда, когда ветер потянул из конюшен запах крови, тяжёлый и металлический, не похожий ни на запах забитого козлёнка, ни на последствия обычной уличной драки. Стража прибыла быстро, но к тому времени вокруг старых построек уже собралась половина улицы. Торговцы оставили лавки закрытыми, подмастерья карабкались на бочки, а женщины прижимали детей к юбкам и сами вытягивали шеи, пытаясь увидеть происходящее за спинами солдат. Двое мужчин лежали в дальнем стойле, куда почти не проникал утренний свет. Первому перерезали горло одним точным движением, второму сломали руку и вогнали клинок под основание черепа, не дав даже позвать на помощь. Следов долгой борьбы не было. Ящики стояли на местах, в старой подстилке не виднелось множества отпечатков, а на досках возле стены осталась только узкая кровавая полоса. Тот, кто пришёл за ними ночью, знал, когда пройдёт патруль, где спит сторож и через какой водосток можно выбраться к соседней улице. Он не торопился, но и не задержался ни на мгновение дольше необходимого. К полудню погибших в городских слухах стало семеро. Кто-то уверял, что неизвестный убийца вырезал им языки и повесил тела под крышей, другой клялся, что слышал ночью звон серебряных цепей. Торговец сушёными фруктами, который в это время гостил у сестры на другом конце города, рассказывал громче всех и после каждой чаши вина добавлял к истории новую подробность. К вечерней молитве нижний город уже знал, что любимец шейха выпускает из дворца пустынных духов и натравливает их на тех, кто произносит его имя без должного почтения. До Се Ляня дошла правда, но она оказалась ненамного спокойнее слухов. Пять листов грубой бумаги лежали на столе в зале совета. Край одного пропитался кровью, на другом остался смазанный отпечаток ладони, перечеркнувший несколько имён. Бумаги пахли пылью, потом и дешёвыми чернилами, какими пользовались рыночные писцы и люди, не желавшие оставлять после себя архивы. Се Лянь уже дважды прочёл списки, но продолжал возвращаться к одним и тем же строкам, словно от долгого взгляда они могли сложиться в менее опасный смысл. Фэн Синь вернулся из нижнего города меньше часа назад и даже не успел переодеться. На вороте тёмной рубахи проступила соль от пота, к сапогам прилипли солома и песок, а на щеке краснела свежая царапина. Подойдя к столу, генерал бросил рядом с бумагами кожаный мешок слишком резко, отчего бронзовая чернильница подпрыгнула и оставила чёрную кляксу на раскрытом отчёте о западном канале. — Ты не мог хотя бы один раз войти в помещение и ничего не испортить? — спросил Му Цин с тем ледяным спокойствием, которое у него обычно предшествовало особенно неприятным словам. Фэн Синь устало опёрся ладонями о край стола. За утро он успел побывать в конюшнях, на рынке и у южных ворот, поэтому сил на привычную перебранку почти не осталось. — Там лежат два трупа, Му Цин. Прости, что судьба твоего отчёта не заняла первое место в моих мыслях. — Отчёт принадлежит казне, а не мне, — поправил визирь, осторожно отодвигая испачканный лист. — Хотя тебе всё равно. Ты не видишь разницы между государственным документом и ближайшей поверхностью, по которой удобно ударить. Се Лянь поднял руку, прежде чем Фэн Синь успел ответить. Сидевший у стены писец сразу понял знак, собрал свои свитки и тихо вышел из зала. Когда тяжёлые створки закрылись, стало слышно журчание воды во внутреннем дворе и далёкий звон посуды. Дворец продолжал жить обычной жизнью всего в нескольких шагах от стола, где лежали имена людей, продававших его тайны. — Они работали на Ци Жуна? — спросил Се Лянь, коснувшись пальцем зелёной печати на последнем листе. Фэн Синь развязал мешок и высыпал на стол несколько монет вместе с поддельными печатями. — Оба. Один платил писцам за сведения о дворце, второй искал недовольных среди торговцев и распускал слухи. Мы нашли расписание караулов, маршруты поставок и имена тех, с кем они встречались. Часть записей старая, но вот это появилось недавно. Он подвинул к Му Цину отдельный лист. Визирь пробежал глазами несколько строк, затем нахмурился и повернул бумагу к Се Ляню. — Слуги восточного крыла, поставщики благовоний, люди из внутреннего караула, — перечислил он, постукивая ногтем по именам. — Даже дни, когда в Яшмовый павильон приносят свежее бельё и продукты. Они не просто наблюдали за дворцом. Их интересовал распорядок Хуа Чэна. Се Лянь уже узнал главного садовника, помощника повара и девушку, каждое утро приносившую воду в купальню. Ниже стояло имя торговца миррой, который стал чаще появляться во дворце после переселения Хуа Чэна в восточное крыло. Прямого приказа причинить ему вред в бумагах не было, но одного чужого внимания оказалось достаточно, чтобы тревога в груди стала почти осязаемой. — Как их убили? — спросил Се Лянь, не отрывая взгляда от списка. Фэн Синь помедлил. Он плохо переносил врагов, которых не мог увидеть. На поле боя можно было оценить число солдат, выбрать место для удара и хотя бы приблизительно представить, откуда прилетит стрела. Человек, способный бесшумно проникнуть в закрытый двор и исчезнуть между обходами караула, превращал в ловушку целый город. — Первому перерезали горло, не дав даже дёрнуться, — наконец сообщил генерал и провёл большим пальцем по собственной шее. — Второго прижали к стене, сломали ему руку и вогнали клинок под основание черепа. Убийца знал, когда проходит патруль, и воспользовался старым водостоком. Му Цин положил лист обратно на стол. — Такое знание не появляется за одну ночь, — заметил он, продолжая перебирать чётки. Фэн Синь ничего не добавил, только посмотрел на Се Ляня так прямо, что имя Хуа Чэна всё равно прозвучало между ними. Перед внутренним взором Се Ляня всплыло прикосновение влажных волос к подбородку. Под утро Хуа Чэн вернулся в постель прохладным, пахнущим розовой водой и жёстким мылом с нижнего двора. Он лёг осторожно, стараясь не разбудить, но замер, когда Се Лянь положил ладонь ему на талию. — Где ты был? — спросил тогда Се Лянь, не открывая глаз. Хуа Чэн помолчал лишь мгновение, после чего прижался ближе и прошептал ему в шею: — У бассейна, гэгэ. Не хотел будить тебя. Се Лянь поверил, потому что был сонным, потому что пустое место возле него снова наполнилось теплом и потому что первая ложь иногда кажется милосерднее правды, которую человек уже начал подозревать. Утром он заметил у основания большого пальца Хуа Чэна тонкий порез, но тот только перевернул руку, улыбнулся и спросил, хочет ли гэгэ ещё чая. Тогда Се Лянь ничего не сказал. Теперь это молчание казалось не доверием, а трусостью. Он отодвинул бумаги и посмотрел на Фэн Синя. — Что происходит в городе? Генерал устало потёр переносицу, размазывая по коже тонкий след пыли. — Часть торговцев не открыла лавки. Караван с зерном остановился за южным мостом и отказывается входить без сопровождения. Если купцы простоят там ещё день, перекупщики поднимут цены, а через неделю нижние кварталы будут винить в дорогом хлебе нас. Всего два тела уже добрались до кухонных горшков людей, которые не знали ни имён погибших, ни причин их смерти. Чужая кровь всегда растекалась дальше, чем казалось в первый момент, проникая в разговоры матерей, откладывающих последний медяк на муку, и в решения купцов, прежде всего заботившихся о прибыли. — Отправь к каравану двадцать всадников и проведи его до складов, — распорядился Се Лянь. — Пошлину на три дня отменить. Патрули в нижнем городе увеличить, но без обысков домов, если нет доказательств. Мне не нужна толпа солдат, которая испугает людей сильнее убийцы. Фэн Синь кивнул, но с места не двинулся. Се Лянь видел, что генерал ждёт решения по восточному крылу, и всё же несколько мгновений продолжал смотреть на список слуг. — У Яшмового павильона поставь дополнительных людей, — наконец произнёс он. — Нужно проверить входы, сад и соседние крыши. Всё, что приносят внутрь, осматривать, пока мы не поймём, чего именно хотели люди Ци Жуна. На лице Фэн Синя мелькнуло мрачное удовлетворение. Он уже собирался повернуться к двери, но задержался и положил ладонь на мешок с печатями. — Раз ты считаешь угрозу серьёзной, позволь мне поговорить с Хуа Чэном. Без подземелья и цепей, — добавил генерал, заметив, как изменилось лицо Се Ляня. — Я хочу узнать, откуда он пришёл и кто его люди. Обычный танцовщик не замечает нож под одеждой лучше дворцовой стражи и не двигается так, будто половину жизни провёл в бою. — Нет, — ответил Се Лянь слишком быстро. В зале стало тихо. Фэн Синь медленно выпрямился и посмотрел на него уже не как на старого друга, с которым можно спорить, а как на правителя, позволившего личным чувствам вмешаться в дело безопасности. — Я не собираюсь причинять ему вред, — напомнил он, сдерживая раздражение. — Но человек без прошлого живёт рядом с тобой, пока неизвестный режет шпионов тем же способом, каким работают наёмники южных земель. Ты можешь не замечать совпадений. Я не имею такого права. Се Лянь почувствовал, как раздражение поднимается в груди и смешивается со стыдом. Он злился на Фэн Синя за произнесённые вслух подозрения, на Хуа Чэна — за слишком много оставленных вопросов, и на себя — за то, что почти ничего не знал о человеке, которого каждую ночь прижимал к себе. — Хуа Чэн находится под моей защитой, — произнёс он, заставляя голос звучать ровно. Фэн Синь отвёл взгляд к резным окнам и тяжело выдохнул. — В этом и проблема. Ты защищаешь его от каждого взгляда, но даже не пытаешься понять, от кого именно. — Хватит, — вмешался Му Цин, прежде чем Се Лянь успел ответить. Визирь отложил чётки и повернулся к шейху. — Дополнительная охрана создаст больше шума, чем пользы. Каждый твой приказ проходит через десятки рук. Начальники сменят посты, слуги задержат поставки, а к вечеру советники решат, что фаворита посадили под арест. — Я не собираюсь объявлять о мерах всему дворцу, — возразил Се Лянь. — Тебе не придётся. Люди сами заметят вооружённых мужчин у дверей. Ты хочешь защитить одного человека, но заставишь весь восточный двор ходить вокруг него на цыпочках. Се Лянь снова посмотрел на список. Хуа Чэн мог оказаться целью. Мог знать убитых. Мог сам стоять прошлой ночью в конюшне и стирать кровь с клинка. Все три возможности были одинаково невыносимы. — Охрану всё равно усилить, — решил он. — Без допросов и публичных объявлений. Хуа Чэн не должен покидать павильон один, пока мы не разберёмся. Му Цин несколько мгновений изучал его лицо, будто всё ещё надеялся заметить сомнение. Не увидев, он собрал бумаги. — Тогда хотя бы поговори с ним сам, — произнёс визирь, поднимаясь. — Желательно до того, как он узнает обо всём от гвардейца у собственной двери. После ухода советников Се Лянь остался один перед испорченным отчётом. Чернильная клякса растеклась по бумаге и перечеркнула несколько строк, поэтому писцу придётся переписывать весь лист из-за одного резкого движения Фэн Синя. Генерал уже забыл об этом, потому что думал о вещах важнее. Любой приказ тоже оставлял след, просто не всегда на бумаге. Несмотря на это, Се Лянь позвал слугу и велел передать распоряжение восточному караулу. К полудню Яшмовый павильон изменился. Вооружённые люди заняли главный вход и садовую арку, а на крыше соседней галереи появился лучник, который старательно смотрел во внутренний двор, но поворачивал голову при каждом движении за резными окнами. Слуги входили по одному, держали глаза опущенными и старались не задерживаться. Их корзины открывали, свёртки развязывали, кувшины проверяли на запах; один из молодых гвардейцев даже переломил свежую лепёшку, словно внутри мягкого теста мог скрываться кинжал. Хуа Чэн наблюдал за происходящим из комнаты, сидя возле открытого окна. На нём был свободный тёмно-красный халат, подаренный Се Лянем несколько дней назад, а золотые браслеты тихо звенели при каждом движении. В прежней жизни он не любил украшения: они цеплялись за оружие, выдавали присутствие и отражали свет там, где следовало оставаться незаметным. Теперь Хуа Чэн носил золото почти каждый день, потому что Се Лянь смотрел на знакомые рубины с таким тихим удовольствием, будто они подтверждали, что любимый человек всё ещё рядом. Он сам позволил надеть на себя эти цепи, но сегодня они казались тяжелее обычного. А-Ин вошла в комнату с почти пустой корзиной, хотя по утрам приносила достаточно розовых лепестков, чтобы покрыть ими всю воду в купальне. Девушка держала голову опущенной, а на пальцах остались серые следы от каменных плит. — Простите, господин Хуа, — пробормотала она, поставив корзину на край стола. — Стража решила, что под цветами может быть что-то спрятано. Они всё высыпали, а я собрала, сколько смогла. Хуа Чэн заметил сломанный ноготь и осторожно взял её за руку, поворачивая ладонь к свету. — Кто велел тебе подбирать лепестки с пола? А-Ин испуганно дёрнулась и сразу опустила голову ещё ниже. — Никто не велел. Я сама. Вода в купальне уже набрана, и я подумала… — Я приказал проверить корзину, — раздался от двери голос Линя. Старший караула вошёл в комнату и остановился возле порога. Это был широкоплечий мужчина лет сорока с короткой бородой и старым шрамом у подбородка. Он держался прямо, но по напряжённому лицу было видно: даже ему происходящее начинало казаться чрезмерным. Хуа Чэн отпустил руку служанки и повернулся к нему. — И что вы нашли среди цветов? Линь нахмурился, но ответил честно: — Ничего. — Тогда поздравляю. Угроза Сяньлэ успешно остановлена. Молодой гвардеец за спиной начальника едва не рассмеялся и тут же уставился в пол. Линь бросил на него тяжёлый взгляд, но Хуа Чэн уже снова повернулся к А-Ин. — Сходи на кухню и попроси мазь для пальца, — распорядился он мягче. — Скажи, что я разрешил оставить купальню без цветов. — Но господин Хуа… — Я постараюсь пережить эту потерю достойно. На губах девушки мелькнула слабая улыбка. Она поправила корзину и перед уходом негромко произнесла: — Белая ткань на рынке снова подорожала. Особенно у речных ворот. Говорят, новый товар привезли ещё до утренней молитвы. Для Линя слова звучали обычной жалобой служанки, но Хуа Чэн сразу понял переданное сообщение. Белые знамёна пересекли реку. Цзюнь У приближался к Сяньлэ. — Передай брату, чтобы несколько дней не ходил к нижним складам, — ответил Хуа Чэн, словно просто продолжал разговор о ценах. — Там сейчас неспокойно. А-Ин едва заметно кивнула и вышла, сохраняя на лице робкое выражение служанки, которая боялась задержаться под наблюдением караула. Линь проводил её взглядом, после чего снова обратился к Хуа Чэну: — Я не хотел её пугать. Приказ касается всего, что приносят в павильон. — Садовников он тоже касается? — Хуа Чэн кивнул на жасмин, земля под которым успела побелеть от жары. — Растения с утра остались без воды. Линь проследил за его взглядом и заметно помрачнел. — Их задержали у арки, пока менялась смена. Я сейчас разберусь и пропущу. — Разберись, — произнёс Хуа Чэн, а затем, увидев, как напрягся мужчина, добавил спокойнее: — И больше не заставляйте служанок собирать цветы с грязного пола. Если нужно что-то проверить, проверяйте руками сами. Линь кивнул, но не ушёл. Некоторое время он молча рассматривал золотые браслеты на запястьях Хуа Чэна, словно пытался подобрать слова. — Его Высочество беспокоится о вашей безопасности, — наконец произнёс он. — Мы не хотим превратить павильон в тюрьму. Хуа Чэн провёл пальцем по рубиновому глазу золотой змеи. Перед ним стоял не надзиратель, а солдат, которому приказали охранять дверь, не объяснив, от кого именно её закрывают. — Я знаю, что он боится за меня, — ответил Хуа Чэн. — Но люди в павильоне не видят его страха. Они видят только оружие, перекрытые двери и мужчин, которые выворачивают их корзины. Линь тяжело вздохнул. — Приказ всё равно придётся выполнять. — Поэтому я злюсь не только на вас. Старший караула принял это без обиды. Он пообещал пропустить садовников и вышел, оставив Хуа Чэна в непривычной тишине. Слуги почти перестали переговариваться в галереях, а птицы, которых обычно подкармливали возле бассейна, не спускались с крыши. Весть о Цзюнь У не оставляла времени на раздражение. За императорским послом почти наверняка следовали солдаты, писцы и люди, способные превратить любой неосторожный шаг в обвинение. Оружие его людей хранилось в трёх местах нижнего города, а торговца миррой, одного из связных, уже задержали у восточных ворот из-за двойного дна в ящике. Там не было ничего, кроме старых счетов и высохших трав, но Фэн Синю хватало меньшего, чтобы начать задавать правильные вопросы. Хуа Чэн оценил охрану за окном. Выбраться из павильона было нетрудно: он мог снять украшения, переодеться слугой и уйти через крышу прежде, чем лучник успеет понять, что потерял цель. Сложность заключалась не в карауле, а в Се Ляне. Ещё одно ночное исчезновение превратит тревогу в уверенность и приблизит разговор, к которому ни один из них не был готов. Ши Цинсюань, шейх из Царства Ветров, появился на балконе внезапно. Одной рукой он придерживал длинные зелёные одежды, а другой спасал от падения кувшин вина. Он едва не зацепился рукавом за резной выступ и, спрыгнув на пол, недовольно посмотрел на перила. — Эти балконы строили люди, которые никогда не пытались через них входить, — сообщил он, поправляя пояс. — Красиво, высоко и совершенно бесполезно. Хуа Чэн отступил от окна, освобождая ему место. — Для обычных гостей здесь предусмотрены двери. — Я пытался, — с улыбкой произнес незваный гость. — У дверей стоят люди Фэн Синя, и один из них хотел отобрать вино. После этого я понял, что разумный разговор невозможен. Цинсюань поставил кувшин на стол, нашёл две чаши и наполнил их гранатовым вином. Устроившись на подоконнике, он протянул одну Хуа Чэну и с интересом осмотрел комнату. — Се Лянь попросил тебя поговорить со мной? — спросил Хуа Чэн, принимая чашу. С близким другом Се Ляня он не слишком был знаком. Они лишь пару раз виделись, когда Хуа Чэн приходил к своему гэгэ в его кабинет, чтобы наконец-то увидеться со слишком занятым шейхом. Му Цин в те моменты постоянно молча раздувал щеки и становился похожим на разъяренного петуха. Цинсюань усмехнулся и покачал головой. — Сейчас он слушает Му Цина, который перечисляет последствия великой войны против корзин с бельём. Особенно его вдохновила история с кунжутным маслом. Караульные едва не оставили кухню без ужина, зато восточное крыло теперь надёжно защищено от приправ. — Значит, ты пришёл посмеяться, — произнёс Хуа Чэн, наблюдая, как играют блики в чаше с вином. — Для этого мне не пришлось бы лезть через балкон, — Ши Цинсюань махнул появившимся из рукава веером на уже дважды проклятые перила и тяжело вздохнул. — В коридоре достаточно забавного, особенно когда садовник объясняет четырём вооружённым мужчинам, что жасмин погибнет раньше, чем доберутся враги. Цинсюань сделал глоток, но улыбка быстро исчезла с его лица. — В городе неспокойно, — продолжил он, глядя на вино. — Часть лавок закрылась, караван с зерном пришлось встречать с солдатами. Людям всё равно, кто лежал в конюшне, пока страх не касается их еды и заработка. Но имя дворцового фаворита звучит всё чаще. Хуа Чэн медленно повернул чашу в пальцах. Прошлой ночью он не думал о зерне, торговцах или мальчишке, который утром найдёт тела. Двое мужчин собирали сведения о Се Ляне, поэтому Хуа Чэн устранил угрозу быстро и окончательно. Если бы время вернулось назад, он поступил бы так же, но теперь видел цену решения: она оказалась выше двух жизней и продолжала расти с каждым новым слухом. Цинсюань внимательно наблюдал за ним, однако прямого вопроса не задал. — Се Лянь привык отвечать за всё, — произнёс он после небольшой паузы. — Если рушится канал, значит, он плохо проверил строителей. Если гибнут солдаты, он уверен, что выбрал неправильную дорогу. Когда в опасности оказывается человек, которого он любит, Се Лянь перестаёт ждать и думать. Он зовёт гвардию, закрывает ворота и убеждает себя, что именно так выглядит забота. Хуа Чэн посмотрел на караульных в саду. — Понимание не превращает клетку в дом. — Не превращает, — согласился Цинсюань. Он поставил чашу рядом и подтянул колено к груди. — Но ты тоже помогаешь ему строить стены. Хуа Чэн перевёл на него взгляд. — Каким образом? — Эти люди не удержат тебя, если ты захочешь уйти. Ты можешь выбраться через крышу, окно купальни или прямо мимо них, пока они будут решать, кто должен поднять тревогу, — беззаботно начал перечислять Цинсюань. Его взгляд был спокойным, лицо не выдавало и мускулом тех переживаний, что хранились в глубине его души. Но в глубине глаз плескалось то напряжение о лучшем друге, которое он с трудом пытался скрыть. — Но ты остаёшься, носишь подаренное золото и улыбаешься, когда Се Лянь ставит ещё одного стражника у двери. Потом он начинает верить, что тебе всё это нравится. — Я никогда не говорил, что мне нравится охрана. — Зато говорил, что твоя жизнь принадлежит ему, — напомнил Цинсюань без осуждения. — И каждый раз, когда разговор подходил к чему-то неприятному, находил способ заставить Се Ляня забыть вопрос. Слова оказались неприятно точными. Хуа Чэн использовал преданность, нежность и желание, чтобы уводить разговоры от тем, которые не мог раскрыть. Он позволял Се Ляню считать молчание доверием, пока сам решал за двоих, какую правду тот способен вынести. Пальцы сильнее сжали чашу. Фарфор тихо хрустнул, и от края вниз протянулась тонкая трещина. Вино не пролилось, но сразу впиталось в раскол, сделав его заметным на белой поверхности. Цинсюань посмотрел на испорченную вещь с искренним сожалением. — Это была хорошая чашка. — Пришли счёт Фэн Синю, — предложил Хуа Чэн, ставя её на стол. — Его лицо нуждается в новых выражениях. Цинсюань рассмеялся, но перед уходом всё же задержался рядом и положил ладонь ему на плечо. — Не исчезай сегодня ночью, — попросил он уже без улыбки. — Хотя бы дай Се Ляню возможность сначала прийти к тебе самому. Хуа Чэн ничего не пообещал. Цинсюань и не стал ждать ответа, снова перелез через балкон и оставил после себя кувшин вина, треснувшую чашу и совет, следовать которому было опаснее, чем покинуть дворец. Се Лянь увидел последствия своего приказа ещё в восточной галерее. Возле стен стояли слуги с корзинами чистого белья, задержанные на проверке, а мальчик с кухни держал кувшин кунжутного масла, необходимого для вечерней еды. Начальник караула пытался открыть сосуд и одновременно объяснить Му Цину, что его содержимое можно отравить. — Отравить можно и воду, и мясо, и лепёшки, — заметил визирь, глядя на мужчину с усталым раздражением. — Предлагаешь ради безопасности перестать кормить павильон? Караульный заметил Се Ляня и мгновенно выпрямился. — Ваше Высочество, я лишь выполнял приказ… — Пропусти их, — перебил Се Лянь, посмотрев на покрасневшие пальцы девушек. — И больше не задерживайте еду без причины. Слуги быстро поклонились и поспешили внутрь. В их движениях не было облегчения, только желание исчезнуть из места, где любое действие могло стать нарушением неизвестного правила. Му Цин протянул Се Ляню свиток. — Жалобы управляющих. Садовники требуют возместить вытоптанный жасмин, кухня хочет вернуть задержанных помощников, а начальник внутреннего караула пытается понять, кому подчиняется — тебе, Фэн Синю или тому, кто громче кричит. Се Лянь развернул свиток, пробежал глазами первые строки и поморщился. — Я всё исправлю. — Начни не с очередного приказа, — посоветовал Му Цин, кивнув в сторону сада. — Попробуй для разнообразия поговорить. За резной решёткой Хуа Чэн стоял возле повреждённой клумбы и протягивал Линю золотой браслет. Се Лянь сразу узнал одну из змей, подаренных несколько дней назад. — Что он делает? — спросил он, не отрывая взгляда от украшения. — Платит садовнику за растения, которые вытоптали твои люди. — Моим браслетом? Му Цин медленно повернул голову. — После того как ты подарил его Хуа Чэну, он стал браслетом Хуа Чэна. В этом и состоит смысл подарка. Се Лянь сжал свиток. Он осыпал любимого золотом, пытаясь показать, что тому больше никогда не придётся думать о нужде. Теперь это золото уходило на исправление последствий его заботы. — Верни ему украшение сам, — добавил Му Цин, прежде чем уйти. — Заодно узнаешь, как он относится к твоей защите. Хуа Чэн почувствовал взгляд и поднял голову. Обычно его лицо менялось сразу: в единственном глазу появлялось тепло, губы трогала мягкая улыбка, и Се Ляню каждый раз казалось, что он возвращается туда, где его действительно ждали. Сегодня Хуа Чэн лишь почтительно склонил голову. Как человек, который видел перед собой правителя, а не любовника. Эта дистанция напугала Се Ляня сильнее открытого гнева. К вечеру Яшмовый павильон погрузился в непривычную тишину. Ужин остыл на низком столе, масло в лампах выгорело почти наполовину, а из сада доносилось только журчание воды. Слуги старались держаться подальше от восточного крыла, пока не понимали, какие правила теперь действуют. Се Лянь вошёл без предупреждения и услышал свист клинка. Хуа Чэн стоял в дальней части комнаты босиком и обнажённый до пояса, собрав длинные волосы красной лентой. В руках он держал короткий тренировочный меч, прежде висевший над дверью скорее ради красоты. Оружие было плохо сбалансировано, тяжело у основания и имело неудобную рукоять, однако Хуа Чэн двигался так, будто недостатков не существовало. Он сделал выпад, резко повернул кисть и остановил лезвие на высоте чужого горла, затем перенёс вес и ударил снизу, нацеливаясь туда, где между рёбрами оставалось меньше защиты. В его движениях не было красоты танца: каждый шаг предназначался для того, чтобы выжить, приблизиться или убить. Хуа Чэн услышал закрывшуюся дверь, но завершил связку движений и только после этого опустил меч. На виске блестела капля пота, грудь поднималась ровно, словно упражнение не потребовало усилий. — Кто тебя учил? — спросил Се Лянь, медленно подходя к столу. Хуа Чэн провёл большим пальцем по затупленному краю клинка. — В пустыне артисту полезно уметь защищаться. — Артисты не двигаются так. — Гэгэ часто наблюдал за артистами в бою? — поинтересовался Хуа Чэн, но привычной насмешливой улыбки на его губах не появилось. Се Лянь положил на стол возвращённый Линем браслет. Хуа Чэн взглянул на украшение, но не потянулся за ним. — Я возместил садовнику ущерб из казны, — произнёс Се Лянь. — Лучника с крыши убрали, а слуг больше не будут задерживать без причины. Хуа Чэн положил меч на скамью и вытер полотенцем шею. — Теперь я должен поблагодарить тебя за то, что ты частично исправил последствия собственного приказа? — Нет, — ответил Се Лянь, принимая его гнев. — Но браслет всё равно твой. — Я уже распорядился им. — Тогда оставь его здесь. Садовник получил деньги. Хуа Чэн посмотрел на золотую змею, лежавшую рядом с треснувшей чашей, и ничего не сказал. Се Лянь понял, что подготовленные по дороге объяснения теряют смысл. Его взгляд снова остановился на тренировочном мече. — Сегодня нашли двух людей Ци Жуна, — начал он. — Они собирали сведения о восточном крыле. Хуа Чэн продолжал вытирать руки, не показывая удивления. — Я слышал. — Одному перерезали горло. Второму сломали запястье и вогнали клинок под основание черепа. Полотенце остановилось в руках Хуа Чэна. Он поднял голову и спокойно заметил: — Значит, второй умер быстро. В этих словах прозвучало знание, которого не должно было быть у человека, привыкшего развлекать двор танцами. Се Лянь некоторое время рассматривал его лицо, вспоминая влажные волосы, порез на пальце и слишком сильный запах розовой воды. — Где ты был прошлой ночью? — спросил он. Хуа Чэн выдержал короткую паузу, после чего отбросил полотенце на скамью. — Я уже говорил, что ходил к бассейну. — Не лги мне, — попросил Се Лянь, и в его голосе впервые прозвучало не раздражение, а усталость. Выражение лица Хуа Чэна изменилось. Исчезли лёгкость танцовщика и привычное тепло, которым он встречал гэгэ. За красивыми чертами проступил жёсткий, терпеливый человек, которого шейх до сих пор знал только частями. — Ты уже решил, какой ответ хочешь услышать, — произнёс Хуа Чэн, скрестив руки на груди. — Иначе не поставил бы солдат у каждого окна прежде, чем пришёл поговорить. — Люди Ци Жуна собирали сведения о твоих слугах. Ты исчез ночью и вернулся с порезом на руке. Я не могу сделать вид, будто не вижу этого. Хуа Чэн посмотрел на его ладони, словно напоминая, что именно эти руки закрыли ворота. — А я не могу сделать вид, будто твоя защита никого не касается. А-Ин заставили собирать цветы с пола, садовников не пустили к растениям, торговца миррой отвели к Фэн Синю из-за двойного дна в ящике. Враги ещё не вошли во дворец, а половина павильона уже наказана. Упоминание торговца заставило Се Ляня насторожиться. — Откуда ты знаешь, что его задержали? Хуа Чэн не отвёл взгляда, но пальцы на его предплечье слегка сжались. — Слуги разговаривают между собой. — Кто этот человек для тебя? — спросил Се Лянь, следя за каждым изменением на лице Хуа Чэна. — Он приносит мирру и другие благовония. — Только поэтому тебя волнует его допрос? Хуа Чэн медленно опустил руки. — Меня волнует, что Фэн Синь задерживает людей без доказательств. — На каждый вопрос ты даёшь удобную часть правды, — произнёс Се Лянь. — Я не знаю, кто ты, откуда пришёл и почему люди Ци Жуна собирали сведения именно о твоих слугах. Но ты всё равно ожидаешь доверия. Несколько мгновений Хуа Чэн молчал. Затем на его губах появилась горькая усмешка. — Я отдал тебе больше, чем кому-либо. — Тело? — спросил Се Лянь прежде, чем успел остановить себя. Слово вырвалось резко и сразу изменило комнату. Хуа Чэн замер, а Се Лянь понял, куда ударил, ещё до того, как в единственном глазу появилась боль. — Ты действительно думаешь, что я говорю только об этом? — тихо спросил Хуа Чэн и приблизился на шаг. — Потому что я позволяю тебе касаться себя, становлюсь перед тобой на колени и ношу твоё золото, ты решил, будто получил меня целиком? — Я не это имел в виду. — Тогда что именно? — Хуа Чэн говорил негромко, но каждое слово ложилось между ними тяжелее крика. — Ты ни разу не спросил, откуда мои шрамы. Ни разу не спросил, почему из всех городов пустыни я пришёл именно в Сяньлэ. Се Лянь заставил себя выдержать его взгляд. — Я ждал, пока ты сам захочешь рассказать. — Тебе было удобно не знать, — возразил Хуа Чэн. Боль на его лице уже сменилась холодной ясностью. — Пока прошлое не имеет имени, оно не может постучать в ворота и потребовать вернуть то, что ему принадлежит. Слова задели именно потому, что были правдой. Се Лянь называл молчание терпением и убеждал себя, что уважает чужие границы. Под всеми объяснениями жил простой страх: если прошлое Хуа Чэна получит имя, оно может забрать его обратно. — Расскажи сейчас, — попросил он, хотя голос прозвучал требовательнее, чем хотелось. Хуа Чэн долго смотрел на него. В этот раз он не попытался улыбнуться или перевести разговор в шутку. — Не могу. — Или не хочешь? — И то и другое, — честно ответил Хуа Чэн. — Я не прошу верить мне вслепую, гэгэ. Но не связывай мне руки прежде, чем поймёшь, за что наказываешь. За тонкой шторой двигалась тень караульного. Ровные шаги напоминали, что разговор происходит не между равными мужчинами: один из них был правителем и мог закрыть дверь для другого одним словом. — Пока ты не скажешь правду, из павильона будешь выходить только с сопровождением, — произнёс Се Лянь, уже понимая, что новый запрет не приблизит их к честности. Хуа Чэн не вспыхнул и не повысил голос. Он посмотрел на Се Ляня с усталой горечью. — Ты снова ответил приказом на вопрос, который боишься задать. — Я задаю вопросы, но ты не отвечаешь, — возразил Се Лянь, чувствуя, как раздражение возвращается. — В городе находят шпионов, ты исчезаешь по ночам и лжёшь мне в лицо. Как именно я должен поступить? Хуа Чэн несколько мгновений молчал, затем подошёл ближе. — Спроси, вернусь ли я. Се Лянь нахмурился. — Вернёшься? В единственном глазу Хуа Чэна мелькнуло что-то похожее на усталость. — Да. Пока смогу. Последние слова заставили тревогу подняться с новой силой. — Что это значит? — То, что я сказал. — Нет. Ты снова даёшь мне половину ответа. Хуа Чэн отвёл взгляд к окну. — Потому что второй половиной ты можешь подавиться. Не выдержав, Се Лянь пересёк разделявшее их расстояние и схватил Хуа Чэна за запястье. Золотые браслеты звякнули, рубины вспыхнули в свете ламп, а на смуглой коже проступили светлые следы от пальцев. Хуа Чэн не попытался вырваться. Он посмотрел на сжатое запястье и лишь после этого поднял взгляд. — Я не хрупкая вещь, гэгэ. Меня нельзя поставить в красивый павильон и сохранить, заперев двери. Се Лянь сразу разжал пальцы. — Я никогда не считал тебя вещью. — Тогда почему каждый подарок всё сильнее напоминает метку владельца? Хуа Чэн поднял руку. Золотые змеи обвивали его запястье, а рубиновые глаза блестели в свете ламп. Се Лянь смотрел на них и впервые видел не украшения, а тяжесть, которую сам заставил носить. — Ты мог отказаться, — произнёс он, хотя даже ему собственные слова показались слабыми. — Мог, — согласился Хуа Чэн. — Но они радовали тебя. Ответ прозвучал без обвинения, и от этого стал ещё болезненнее. Хуа Чэн носил золото ради взгляда гэгэ, точно так же улыбался при виде новой охраны и позволял превращать тревогу в желание, стоило разговору приблизиться к опасной теме. — Ты тоже помогал мне строить эту клетку, — произнёс Се Лянь, чувствуя, как вина смешивается со злостью. — Говорил, что твоя жизнь принадлежит мне. Позволял распоряжаться собой, пока это было удобно, а теперь обвиняешь меня в том, что я поверил. Хуа Чэн не стал отрицать. — Да, помогал. Потому что мне нравилось видеть тебя спокойным. Потому что проще было поцеловать тебя, чем объяснить, чего я не могу рассказать. Но я всегда оставался одним человеком, гэгэ. Просто ты смотрел только на те части, которые тебя не пугали. — Тогда покажи мне остальное. — Ты не готов. — Не решай за меня, — потребовал Се Лянь. Хуа Чэн кивнул в сторону сада, где за тонкой шторой снова прошла тень гвардейца. — Ты несколько минут назад решил за меня, можно ли мне выйти за эту дверь. Они замолчали, оба слишком упрямые, чтобы отступить, и слишком привязанные, чтобы уйти. Се Лянь называл контроль защитой, потому что боялся потери. Хуа Чэн требовал свободы, скрывая, для чего она нужна. Каждый использовал любовь как доказательство собственной правоты и одновременно как оружие против другого. На столе стояла треснувшая чашка. Тёмное вино впиталось в тонкую линию, сделав раскол заметнее; сосуд всё ещё удерживал жидкость, но одного неосторожного движения хватило бы, чтобы трещина пошла дальше. Се Лянь первым отвёл взгляд. Он смотрел на собственные ладони со старыми мозолями от меча и понимал, что эти руки умеют защищать, убивать и управлять государством, но не умеют удерживать человека так, чтобы не сделать ему больно. — Я боюсь, — признался он наконец. Хуа Чэн замер, но не перебил. — Я видел, как люди исчезают за одно утро, — продолжил Се Лянь, медленно подбирая слова. — Вчера человек сидит рядом, спорит, злится, мешает тебе жить, а потом остаётся пустая комната. И все говорят, что ты должен был заметить раньше. В памяти на мгновение вспыхнуло белое полотно походного шатра, пропитанное дымом, чужая кровь на песке и детский голос, которого он уже не мог восстановить полностью. Се Лянь сразу закрыл эту дверь внутри себя, как делал много лет. — Каждую ночь я думаю, что однажды проснусь один, — признался он. — Ты уйдёшь, потому что никогда не принадлежал этому дворцу, или враги доберутся до тебя раньше. Поэтому я зову стражу и закрываю ворота. Я понимаю, что это неправильно, но не знаю другого способа поверить, что ты останешься. Гнев на лице Хуа Чэна медленно уступил место чему-то более тяжёлому. Он сделал шаг, однако не коснулся Се Ляня, словно понимал: любое прикосновение сейчас снова превратится в способ уйти от разговора. — Тогда сначала спрашивай меня, — произнёс он тише. — Не Фэн Синя и не людей у двери. Ты запер павильон раньше, чем пришёл за ответом. Се Лянь кивнул, принимая упрёк. — Если бы ты просто пообещал вернуться, мне всё равно было бы мало. — Я знаю, — ответил Хуа Чэн после небольшой паузы. — В этом и заключается наша проблема. — Она появилась не сегодня. — Нет. Раньше у нас была постель, в которой мы делали вид, будто ничего не происходит. После этих слов взгляд Се Ляня снова упал на тренировочный меч. Хуа Чэн стоял перед ним полуобнажённый, с подаренным золотом на руках и чужой тайной за спиной, одновременно близкий и совершенно недостижимый. Се Лянь подошёл к скамье, поднял клинок и протянул его рукоятью вперёд. — Если мы продолжим говорить, то скажем то, чего уже не сможем вернуть, — произнёс он, когда Хуа Чэн вопросительно нахмурился. — Ты не танцовщик, который случайно научился защищаться. Я тоже не правитель, носящий меч ради церемоний. Хочешь, чтобы я увидел тебя настоящего? Покажи. Хуа Чэн не сразу принял оружие. Несколько мгновений он смотрел на протянутую руку, словно за предложением скрывалась ловушка, и, возможно, так оно и было. Се Лянь хотел увидеть движения, которые могли оставить два тела в старой конюшне, и понять, насколько опасен человек, спавший рядом с ним. Но вместе со страхом в нём жило другое желание: наконец увидеть Хуа Чэна целиком. Не только прекрасное тело в карминном шелке и преданного любовника, шепчущего «гэгэ» в темноте, но и человека, который умел скрываться, лгать, убивать и всё же замечал дрожащие руки служанки. Хуа Чэн сомкнул пальцы на рукояти и проверил вес клинка. На его губах медленно появилась улыбка, в которой не было ни мягкости, ни почтения. Так мог улыбаться человек, слишком долго позволявший всем вокруг считать себя безоружным. — Хорошо, гэгэ, — произнёс он, поднимая взгляд на Се Ляня. — Тогда посмотрим, кто из нас первым испугается правды.