Осколки ссор. Цветы примирения.

Для всех знакомых Понд и Пувин были ходячим пособием «Как построить здоровые отношения». На вечеринках они держались за руки, Пувин поправлял Понду воротник рубашки, а Понд, встречаясь с ним взглядом через всю комнату, улыбался так тепло, что, казалось, мог растопить лед. Они умели слушать, слышать и находить компромиссы с пугающей легкостью. Друзья завидовали их гармонии. Но никто не знал, что происходит, когда за ними захлопывается дверь их квартиры. Ссоры случались редко, но их сила была прямо пропорциональна частоте. Это был не бытовой конфликт из-за незакрытого тюбика зубной пасты. Это был взрыв. Нарыв, который вскрывался одним неосторожным словом, выпуская наружу всё, что копилось неделями. В тот вечер всё началось с пустяка — с неверно истолкованного сообщения. Но уже через пять минут Пувин стоял посреди гостиной, и его спокойный, мелодичный голос, которым он обычно очаровывал всех вокруг, превратился в оружие. — Ты вообще думаешь своей башкой или она у тебя только для того, чтобы шапку носить? — голос Пувина сорвался на крик, острый, как бритва. — Я для тебя пустое место? Ты советуешься со всеми, кроме меня! — Не начинай, — натянуто произнес Понд. Он сжал кулаки, его челюсть ходила ходуном. Он пытался сдержаться, но внутри уже закипала лава. — А то что? — Пувин шагнул к нему, в его глазах плясали бешеные огни. — Сломаешь очередной стул? Ты же у нас мужик с большой буквы, да? Ты только на это и способен, тупоголовый баран! Этого было достаточно. Понд взревел и со всей силы ударил кулаком по стене, оставив в гипсокартоне дыру. Пувин, не останавливаясь, швырнул в него диванную подушку, а следом — кружку, стоявшую на журнальном столике. Кружка разбилась о стену в сантиметре от головы Понда, осыпав его осколками. — Ты охренел? — заорал Понд, хватая со стола вазу. — А ты? Да пошёл ты! — Пувин запустил в него книгой. Понд размахнулся и швырнул вазу в стену. Фарфор брызнул во все стороны. Пувин, не унимаясь, выкрикивал в лицо Понду всё, что о нём думает, присыпая речь отборной бранью. Понд, в свою очередь, схватил журнальный столик и с грохотом перевернул его, ножка столика жалобно хрустнула. Гостиная превратилась в настоящее поле боя: осколки, обломки, сдвинутая мебель. Они кричали до хрипоты, до звона в ушах, не слыша друг друга, но выплёскивая всю накопившуюся боль. И вдруг, в какой-то момент, Пувин замер на полуслове. Его грудь тяжело вздымалась, рука, которой он только что указывал на Понда, безвольно повисла. Он просто посмотрел на него. Понд стоял по другую сторону разгромленной комнаты, тяжело дыша, сжимая и разжимая разбитые в кровь костяшки. Он поднял глаза. Их взгляды встретились. В них всё ещё клокотала ярость, злость, адреналин. Но сквозь этот угар пробилось что-то ещё. Что-то первобытное, животное, безумно притягательное. Искра, которая была сильнее любого крика. Вызов. Голод. Понд сорвался с места первым. Он перемахнул через перевёрнутый столик, схватил Пувина за плечи и притянул к себе, впиваясь в его губы поцелуем. Это не был нежный поцелуй примирения. Это был поцелуй хищника, жадный, собственнический, солёный от пота и злости. Пувин зарычал ему в рот, в ответ вцепившись пальцами в его майку и с остервенением пытаясь стянуть её через голову. Понд подхватил его под ягодицы, Пувин обхватил ногами его талию, и, не разрывая поцелуя, Понд понёс его в спальню. По пути Пувин рвал на нём ткань, царапал шею, сжимал пальцами пряди волосы и вжимался в него всем телом. Они рухнули на кровать. Понд навис сверху, покрывая жадными поцелуями шею, ключицы, грудь Пувина. Тот изгибался в его руках, впиваясь ногтями в его спину, сжимая пальцами жёсткие мышцы плеч, впечатываясь острыми ногтями в разгоряченную кожу. Одежда полетела на пол: майки, джинсы, белье — всё смешалось в одну кучу, как и осколки в гостиной. По обнаженным телам расцветали яркие цветы засосов, укусов, царапин. Понд крепко ухватил бедра Пувина, устраиваясь между ними удобнее, рывком подтягивая того ближе к себе, прижимаясь пахом в ягодицам и содрогаясь от неистового желания. Смазка с тумбы быстро пошла в ход. О какой-то добротной подготовке в этом безумии не шло и речи. Понд впился в губы Пувина очередным горячим поцелуем и, крепко сжав его запястья над головой, вошел один глубоким толчком. Понд брал его так же, как только что крушил мебель — горячо, резко, отчаянно. В каждом толчке была та самая нерастраченная ярость, которая превращалась в дикую, всепоглощающую страсть. Пувин стонал, выгибаясь навстречу, и его стоны были такими же громкими, как недавние крики. Они кусали друг друга, царапали, шептали хрипло ругательства, которые звучали теперь как самые грязные комплименты. Это был не просто секс. Это был выпускной клапан. Они изливали друг в друга всё: гнев, боль, желание, безумную тягу, которая и держала их вместе, несмотря ни на что. А потом наступила тишина. Только их сбитое дыхание нарушало её. Понд перекатился на бок, притянув Пувина к себе. Пувин уткнулся носом ему в шею, всё ещё тяжело дыша. Понд лизнул солёную кожу на его плече, провёл губами по царапине, которую сам же и оставил минуту назад. — Прости, — прошептал Понд, зарываясь лицом в его волосы. — И ты прости, — выдохнул Пувин, проводя пальцами по разбитым костяшкам Понда. Понд тихо засмеялся. — Представляю, как будут завтра коситься соседи, увидев наши лица и то, как мы выносим мусор. Пувин фыркнул, уткнувшись ему в шею, а потом тоже рассмеялся — сначала тихо, а потом заливисто, взахлёб. Они лежали в обнимку на развороченной постели, в квартире, которая напоминала зону боевых действий, и смеялись, как сумасшедшие. Потому что только они двое знали, что за этим хаосом всегда следует нечто большее, чем просто «прости». За ним следует тишина, тепло и они — настоящие. Без прикрас и масок для окружающих.