Спи, я здесь

***

Я не помню, как открыла дверь. Ключи все еще в руке — я сжимаю их так сильно, что металл врезается в ладонь, и я чувствую, как он медленно погружается в кожу, чувствую, как выступает кровь — теплая, липкая, она собирается в ложбинке между большим и указательным пальцем. Там останутся следы, которые я увижу утром, если доживу до утра. Если утро вообще наступит. Сейчас мне кажется, что время остановилось — застыло где-то между двумя ударами сердца. Эта ночь никогда не кончится. Я буду сидеть здесь, на холодном полу, в темноте, вечно, пока мое тело не срастется с этими досками, пока мои кости не врастут в дерево, пока я сама не стану частью этой квартиры. Я смотрю на свою руку, но в темноте почти ничего не вижу. Пальцы онемели, я перестала их чувствовать, как перестала чувствовать все тело ниже шеи. Там, где раньше были плечи, грудь, живот, теперь пустота, и только где-то глубоко внутри, под диафрагмой, бьется страх — отдельно от меня, как второе сердце. Он шевелится там, переворачивается с боку на бок, царапает ребра изнутри, хочет вырваться наружу, но я держу его из последних сил — если я закричу, он услышит. Я пытаюсь пошевелить пальцами, и они слушаются — я вижу, как они двигаются, но не чувствую этого движения. Будто это тело не мое. Будто я вообще не здесь, а где-то над собой, под потолком, в углу, где сгущается темнота. Я смотрю на эту женщину сверху, и она кажется мне маленькой, жалкой, скорченной, как раздавленный жук. Она сидит на полу в темной прихожей, дрожит и не может встать, — это не я, а кто-то другой, кого я наблюдаю со стороны, не в силах помочь. Я хочу закричать ей: «Встань! Беги!», но она не слышит. Она боится, что если пошевелится, он поймет, что она здесь. Но он и так знает. Он всегда знал. Позвоночник упирается в дверь. Холод просачивается сквозь одежду, ползет к сердцу — подвальный, пахнущий сыростью и плесенью, — и от этого запаха меня передергивает, потому что так пахло там, под землей, когда он вел меня через тоннели. Так пахло от него, когда он прижимался ко мне в темноте. Где-то в глубине квартиры скрипит половица. Я замираю. Жду, когда скрипнет снова. Тишина. Но я все равно жду. Мелкая, противная дрожь добирается до горла, превращаясь в комок, который я не могу проглотить, не могу выдавить, и он растет с каждым вдохом. Я сжимаю зубы, чтобы они не стучали, и сильнее сжимаю ключи — боль на пару секунд возвращает меня в реальность. Потом страх снова накрывает, и я тону. Сердце бьется так, будто хочет проломить ребра, разорвать кожу, и я представляю, как оно выскакивает из груди — красное, скользкое, пульсирующее — и катится по полу, а за ним тянется кровавый след. Я чувствую его вкус на языке. Нижняя губа распухла, и когда я провожу по ней языком, на нем остается соль и металл. Темнота в квартире такая плотная, что кажется осязаемой. Я могу протянуть руку и коснуться ее — она мягкая, как бархат, и холодная, как кожа мертвеца. Я могу сжать ее в кулаке, и она потечет сквозь пальцы, как масло. Она заливает все — прихожую, коридор, комнату, кухню, ванную. Она заливает меня. Я вдыхаю темноту, она оседает в легких, и каждый вдох дается с трудом. Она поднимается все выше — уже по грудь, уже по горло, и скоро сомкнется над головой, и я перестану быть. Когда-то в этой квартире было шумно — я помню, как кипел чайник, как играла музыка, как я ходила босиком по коридору, и половицы скрипели в такт моим шагам. Помню, как смеялась — громко, запрокидывая голову, как танцевала на кухне в одних носках. Теперь все замерло. Тишина стала такой глубокой, что я слышу, как внутри меня течет кровь, и я представляю, как она встречает препятствия, как бурлит у тромбов и сочится сквозь стенки сосудов. Может быть, она остановится. Может быть, сердце перестанет биться, и я застыну здесь навсегда — статуя страха, памятник женщине, которая слишком поздно поняла, что любовь бывает ловушкой. Моя собственная квартира стала чужой. Я заставляю себя подняться. Ноги не держат — колени подкашиваются, и я хватаюсь за стену, чтобы не упасть. Протягиваю руку к двери и дергаю ручку — заперто. Еще раз, сильнее — не поддается. Я помню, как запирала ее: первый щелчок, второй, цепочка. Помню скрежет — я не попала в скважину с первого раза, шарила в темноте дрожащими пальцами. Но страх никуда не уходит. Он въедается в память, стирает границы между тем, что было, и тем, что мне кажется. Он как кислота — разъедает, размывает, оставляет только белый шум и дрожь. Может быть, мне только чудится, что я закрыла дверь. Может, я стояла перед открытой дверью и смотрела в темноту лестничной клетки, и кто-то смотрел на меня оттуда. Может быть, он уже был там. Я отворачиваюсь от двери и замираю. Маленький красный огонек в углу, над дверным проемом. Все внутри меня обрывается и летит в пропасть — в черноту, в никуда, и я лечу вместе с ним, и не знаю, будет ли дно. Сердце пропускает удар, потом бьется с такой силой, что я чувствую его в кончиках ушей. «Чтобы ты была спокойна, когда меня нет». Я не знала, что он будет смотреть. Я не знала, что он будет смотреть всегда. Даже когда я сплю, когда я раздеваюсь. Даже когда сижу на краю ванны и разглядываю синяки на предплечье — его пальцы, — и пытаюсь вспомнить, когда он успел меня схватить. Красный глазок смотрит на меня из темноты. Он не мигает, не отводит взгляда. Он знает, что я здесь. Видит каждый мой шаг, как мои губы шепчут его имя — я не слышу себя, но он слышит. Видит, как мои руки сжимают ключи так, что кровь капает на пол, и, наверное, улыбается. Впервые за эту ночь я понимаю: я не сбежала. Мне только показалось. Я бежала по улицам, задыхаясь, летела по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, я захлопнула дверь, закрыла все замки, но я все еще здесь, внутри его клетки, и он смотрит на меня, и знает, что я никуда не денусь. Я закрываю глаза — красный свет проникает сквозь веки, остается на их внутренней стороне, как след его пальцев на моей коже. Холод становится ледяным. Я чувствую, как он сжимает горло, перекрывая дыхание, вытесняя воздух. Он знал, что я сбегу, знал, где я спрячусь, знал все с самого начала. Даже когда мне казалось, что я одна, он был рядом. Он ждал. Нужно выключить ее, сорвать со стены, разбить, растоптать. Я представляю, как мой каблук опускается на красный глазок, как стекло хрустит, пластмасса трескается, а экран гаснет, и я наконец остаюсь одна. Но я не могу пошевелиться. Протягиваю руку, пальцы дрожат. Не достаю. Встаю на цыпочки, подпрыгиваю — кончики пальцев проходят в миллиметре, и я чувствую тепло, исходящее от нее. Он специально повесил так высоко — эта мысль пронзает меня острее, чем все остальное. Он все продумал. Он понимал, что однажды я захочу ее сорвать. Знал, что я буду стоять здесь, на цыпочках, с вытянутой рукой, и не смогу дотянуться. Он просчитал это, как просчитывал все. Мне кажется, что объектив движется, приближается, как глаз, который наклоняется ко мне все ближе и ближе. Я жду — может быть, она погаснет, и это будет означать, что он выключил ее, что он меня отпустил. Она горит. Она всегда горит. Я отворачиваюсь. Прохожу в квартиру, не включая свет — не могу. Боюсь того, что увижу, когда зажжется люстра: его, стоящего в дверях, сидящего на диване, лежащего в моей постели. Иду на ощупь, держась за стены. Коридор тянется в темноту — бесконечный, черный, как тоннель, у которого нет конца, как тот тоннель, куда он меня звал, как та станция, где он ждал меня, как та темнота, из которой он появился. Я двигаюсь медленно, потому что каждый шаг дается с трудом. Ноги трясутся. Легкие горят, желудок сжимается в узел. Я давлю тошноту, сглатывая горькую слюну, представляю, как меня выворачивает на пол и потом я лежу в собственной блевотине, а он видит это через камеру, и ему все равно. Я не ела весь день или два, я уже не помню, когда я в последний раз нормально ела. Пальцы скользят по оконным рамам, по щеколдам. Я проверяю каждое окно дважды — кухня, комната, ванная. Заперто. Он не мог войти через окно. Если только он уже не был здесь, не ждал меня внутри. Я возвращаюсь в комнату, прикрываю за собой дверь, оставляя маленькую щель, чтобы слышать коридор, на случай, если он придет. Когда он придет. Я подхожу к кровати, сажусь на край. Матрас прогибается подо мной, пружины жалобно скрипят, как будто я делаю им больно. Красная точка все еще мигает в углу. Я прикрываю глаза и все равно вижу ее. Каждый шорох заставляет меня вздрагивать. Где-то в подъезде хлопает дверь — меня подбрасывает на кровати, я замираю с открытыми глазами, вцепившись пальцами в одеяло, и слушаю. Тяжелые шаги на лестнице. Мужские. Они поднимаются этажом ниже. Останавливаются, и мое сердце останавливается вместе с ними. Слышно, как лязгает ключ в замке — сосед вернулся домой. Потом снова хлопок. Тишина. Я выдыхаю, но не могу успокоиться. Раньше эта квартира была моей крепостью, теперь я боюсь — красной точки, тишины, того, что он может быть здесь, даже когда его нет. Я не знаю, сколько еще продлится эта ночь, не знаю, смогу ли уснуть, и что будет завтра. Я знаю только одно — я здесь. В своей кровати. И камера смотрит на меня. Красный глазок пульсирует в такт моему сердцу — или мое сердце бьется в такт ему? Я уже не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается он. Я никогда не смогу от него спрятаться. Пальцы до боли сжимают одеяло. Глаза щиплет, но слезы не идут. Я лежу силясь вспомнить, как все начиналось. Его ник на форуме, и как я смеялась, произнося его вслух. Джаз, который он мне присылал — теплый, чуть хрипловатый саксофон. Сообщения «не бойся» во время грозы, после которых я действительно перестала бояться. Тогда он был просто заботливым. Я не знала, что забота может стать клеткой, а любовь — тюрьмой. Теперь поздно.