Эстетика сломанных вещей

Боль в Утопии была признана вне закона ровно семьдесят лет назад. Её вытравили из генофонда, отфильтровали из воздуха, стерли из социальных взаимодействий. Идеальный мир, возведенный на пепелищах старых, разрушенных амбициями и войнами государств, требовал абсолютного, стерильного комфорта. Элиас смотрел через панорамное окно лаборатории генетики и нейромоделирования на раскинувшийся внизу мегаполис: бесконечные шпили из белого жемчужного композита, плавные линии эстакад, мягкий, искусственно синтезированный свет, имитирующий закат. Здесь никогда не было настоящих гроз. Воздух на улицах всегда пах озоном и легким ароматом лотоса, температура никогда не опускалась ниже двадцати двух градусов. Это был мир, где люди разучились страдать. А вместе со страданием они разучились чувствовать что-либо по-настоящему глубоко. Элиас отвернулся от окна. Его собственная боль никуда не делась. Она жила внутри него фантомным, ноющим комком в районе солнечного сплетения, напоминая о себе каждый раз, когда он закрывал глаза или слышал властные, бархатные интонации в голосах заказчиков. В центре стерильно-белого зала лаборатории возвышался инкубационный резервуар. Внутри, в густой, фосфоресцирующей бледно-голубой жидкости амниотика, плавало тело. Оно было безупречным. Женская особь, стандартная модель «Гестия-4», заказанная одним из членов Совета. Золотистая кожа, длинные темные волосы, плавно колышущиеся в синтетическом растворе, идеальные пропорции, рассчитанные до миллиметра. Она дышала — Элиас видел, как мерно вздымается грудная клетка, как бьется вена на тонкой шее. По трубкам, подведенным к позвоночнику, в тело поступали питательные вещества. Это была не машина. Это была плоть, кровь и кости. Биологический организм, выращенный за полгода ускоренным клеточным делением. Но она была мертва. Вернее, она еще не родилась. Ее разум представлял собой чистый, пугающе пустой лист. Элиас подошел к голографической консоли, зависшей в воздухе перед резервуаром. Его длинные, бледные пальцы — пальцы лучшего архитектора нейроматриц в этом пластиковом мире — привычно заскользили по воздуху, собирая и разворачивая сложные блоки программного кода. Он создавал ей душу. Вернее, суррогат души, за который клиент заплатил два миллиона кредитов. — Блок подчинения... активирован, — тихо пробормотал Элиас, и его голос гулким эхом отразился от белых стен. — Уровень эмпатической эйфории... выкрутить на максимум при распознавании феромонов хозяина. Его пальцы на секунду замерли над консолью. Внутри поднялась привычная, тошнотворная волна отвращения к собственной работе. Он своими руками прописывал в мозгу этого красивого, живого существа абсолютное рабство. При активации — импринтинге — система считает биометрию владельца. И с этого момента жизнь этой женщины, ее сердцебиение, ее выработка эндорфинов будут зависеть только от одного человека. Она будет любить своего хозяина безумной, химической любовью. Будет ползать перед ним на коленях, умоляя о внимании, потому что так приказал ее генокод. Она не сможет сказать «нет». Она не сможет уйти. Она — идеальный потребительский товар эпохи Комфорта. Дорогая мебель с сердцебиением, созданная для того, чтобы элита не утруждала себя сложными человеческими отношениями. — Ты снова делаешь это лицо, Эл. Лицо скорбящего бога, который вынужден лепить людей из дерьма. Элиас резко обернулся. Двери лаборатории бесшумно разъехались, пропуская Лину. Она резко выделялась на фоне стерильности этого места. В Утопии женщины предпочитали идеальные укладки и струящиеся ткани, но Лина носила безразмерный белый халат поверх мятой серой водолазки, ее темные волосы были собраны в небрежный, растрепанный пучок, проткнутый пластиковой ручкой. В одной руке она держала термокружку с настоящим черным кофе (контрабанда с нижних сельскохозяйственных уровней, от запаха которой у Элиаса всегда слегка кружилась голова), а указательный палец другой руки был замотан пластырем. Лина грызла ногти. Это была нервная, живая, совершенно неидеальная привычка, которая делала ее единственным настоящим человеком в радиусе десяти миль. — Я просто выполняю заказ, — сухо ответил Элиас, сворачивая окно нейрокода. — Члену Совета нужна покорная муза. Я даю ему покорную музу. Завтра с утра ее перевезут в Центр Активации. Лина подошла ближе, встала рядом с ним, глядя на плавающее в резервуаре тело. Ее острые, карие глаза прищурились. Она сделала глоток обжигающего кофе. — Она красивая. Жаль, что через год он сдаст ее на переработку, когда ему надоест ее щенячья преданность, — Лина усмехнулась, но в ее голосе не было веселья. Только тяжелый, горький цинизм человека, который каждый день копается во внутренностях этих искусственных людей. — Слушай меня внимательно, Элиас. Себастьян снова совал свой длинный, породистый нос в наши логи. Элиас внутренне подобрался. Имя помощника Валериана действовало на него как триггер, заставляя мышцы вдоль позвоночника каменеть. — Что он искал? — Излишки расхода синтетической органики. И запросы на блокираторы нейрогенеза. Я прикрыла тебя, списала всё на отбраковку партии инкубаторов на третьем уровне. Но этот ублюдок роет землю. Он знает, что ты что-то тащишь из корпорации. — Лина повернулась к нему, ее лицо стало серьезным, почти угрожающим. — Эл. Если Совет узнает, что ты создал нелегальную матрицу... Если они найдут твое творение... Тебя не просто уволят. Тебе сотрут личность. Ты понимаешь это? — Никто ничего не найдет, Лина, — тихо, но твердо произнес Элиас, избегая ее взгляда. Он потянулся к планшету, делая вид, что проверяет показатели температуры амниотики. — Я не спрашиваю тебя, зачем ты это делаешь, — голос Лины смягчился, она коснулась его предплечья, заставляя остановиться. От ее руки исходило человеческое тепло, которого Элиасу так не хватало. — Я знаю, что Валериан сломал тебя. Я помню, каким ты пришел сюда пять лет назад. Тень, а не человек. Но играть в Господа Бога в подвале собственного дома... Это безумие, Элиас. Создавать Эмпата без блока подчинения. Создавать человека. Это незаконно. — Они все люди, Лина, — Элиас вырвал руку и указал на резервуар с девушкой. Его серые глаза потемнели от внезапно вспыхнувшего, подавленного гнева. — Посмотри на нее! Она живая! Мы просто уродуем их разум, чтобы нам было удобно! Чтобы такие нарциссы и психопаты, как Валериан, могли чувствовать себя богами, не рискуя получить отказ! Я не играю в бога. Я пытаюсь доказать, что мы ошиблись. Что любовь не может быть написана нулями и единицами в корневом каталоге. Лина тяжело вздохнула. Она допила кофе и сжала термокружку подмышкой. — Ты просто отчаянно одинок, Эл, — тихо сказала она. Эта фраза ударила его под дых, выбивая воздух из легких, потому что была абсолютной, непреложной правдой. — Будь осторожен. Завтра плановая проверка безопасности. Спрячь свои игрушки так глубоко, чтобы даже дьявол их не нашел. Она развернулась и вышла, оставив его одного в гудящей тишине белой лаборатории. Элиас закончил смену через два часа. Он прошел через санитарные шлюзы, где химический туман смыл с его одежды и кожи запахи корпорации, и вышел на стерильные улицы верхнего уровня. Путь домой всегда был для него медленным погружением в другую реальность. Чем ниже спускался скоростной лифт, тем тусклее становился жемчужный свет, тем чаще на стенах попадались следы износа. Его квартира находилась на границе технического сектора — там, куда элита Утопии не заглядывала никогда. Здесь пахло сыростью, перегретым металлом вентиляционных шахт и настоящей пылью. Он вошел в свою пустую, темную квартиру. Не включая свет, прошел в спальню, отодвинул тяжелую панель фальш-стены и приложил ладонь к скрытому биометрическому сканеру. Стена бесшумно отъехала в сторону, открывая проход в шахту грузового лифта. Спуск занял три минуты. За это время Элиас успел почувствовать, как колотится его сердце. Оно билось гулко, отдаваясь в висках. Смесь животного страха перед разоблачением и пьянящего, маниакального предвкушения. Подземная мастерская была полной противоположностью лабораториям корпорации. Здесь царил контролируемый хаос. В воздухе стоял тяжелый запах канифоли, озона и крови. Повсюду валялись бухты оптоволокна, медицинские скальпели, разобранные серверные стойки и стопки бумажных книг — неслыханная роскошь для их времени. Свет давали только тусклые желтые лампы накаливания, отбрасывающие длинные, ломаные тени на бетонные стены. В самом центре этого безумия стояла криокапсула. Элиас подошел к ней. Его шаги стихли. Он остановился в метре от толстого, покрытого конденсатом стекла и замер, забыв, как дышать. Внутри лежал Кай. Элиас создавал его по крупицам последние три года. Он воровал материалы, подделывал отчеты, проводил ночи без сна, собирая эту сложнейшую биологическую и нейронную структуру. Внешне Кай был произведением искусства. Совершенство, лишенное той приторной, глянцевой правильности, которой отличались серийные Эмпаты корпорации. У него были резкие, аристократичные скулы, бледная кожа, казавшаяся почти полупрозрачной в свете приборов, и темные ресницы, отбрасывающие тени на щеки. Его тело, расслабленное в растворе крио-сна, было гибким, сильным, созданным не для декорации, а для жизни. Но главное чудо было скрыто под его черепом. Элиас опустился в продавленное кресло перед главным терминалом, подключенным к капсуле. Он вывел на экран нейроматрицу Кая. Это не был стандартный, линейный код. Это была пульсирующая, живая фрактальная сеть, переливающаяся миллионами вероятностей. Элиас медленно провел кончиками пальцев по стеклу экрана. В его груди разливалась тяжелая, удушающая нежность. Он вспомнил Валериана. Воспоминание обрушилось на него, как удар хлыста, заставив мышцы спины инстинктивно напрячься. Пять лет назад Элиас был просто наивным гением, которого Валериан, звезда Совета, ослепил своим вниманием. Валериан ухаживал за ним так, словно Элиас был редким бриллиантом. Он окружил его роскошью, отрезал от друзей, от работы, от реальности. А потом золотая клетка захлопнулась. Валериан не умел любить. Он умел только поглощать. Элиас стал для него игрушкой, вещью, чье предназначение — отражать величие хозяина и тешить его нарциссическое эго. Элиас помнил холодные, скучающие глаза Валериана в моменты, когда тот методично, словами и действиями, уничтожал его самооценку, газлайтил, заставлял сомневаться в собственном рассудке. Помнил, как Валериан мог неделями игнорировать его, доводя до нервного срыва, а потом бросить подачку в виде фальшивой нежности, заставляя Элиаса пресмыкаться от благодарности. Элиас вырвался из этого ада чудом, оставив там половину своей души и веру в людей. С тех пор он был один. В этом мире никто не хотел залечивать чужие раны. Все хотели готового счастья. И тогда он решил создать его сам. Но не так, как делала корпорация. — Я не сделаю из тебя раба, — прошептал Элиас, глядя на спящего Кая. Его голос дрогнул, выдавая колоссальное, изматывающее напряжение. Его пальцы легли на клавиатуру терминала. Это была последняя ночь. Завтра утром он запустит процесс пробуждения. Элиас открыл корневой каталог импринтинга. Тот самый блок, который намертво привязывал Эмпата к хозяину химической зависимостью. На экране замигали строчки жестокого, бескомпромиссного кода корпорации. Элиас сжал челюсти и нажал «Удалить». Система выдала красное предупреждение: «ВНИМАНИЕ. УДАЛЕНИЕ БЛОКА ПОДЧИНЕНИЯ ПРИВЕДЕТ К НЕСТАБИЛЬНОСТИ СИСТЕМЫ. ВОЗМОЖНА ДЕВИАНТНОСТЬ. ПРОДОЛЖИТЬ?» — Да, — выдохнул Элиас. Он загрузил на освободившееся место свой собственный, написанный кровью и бессонными ночами алгоритм. Протокол «Нейропластичность». Когда Кай откроет глаза, у него произойдет импринтинг. Его тело считает биометрию Элиаса. Но это будет не приказ. Это будет лишь базис. Кай будет чувствовать привязанность, но его код не будет блокировать его собственную волю. Он сможет сомневаться. Он сможет злиться. Он сможет анализировать действия Элиаса. И самое главное — он сможет уйти, если захочет. Это был величайший риск в жизни Элиаса. Он создавал существо, которое могло отвергнуть его. Которое могло посмотреть на него и не увидеть в нем бога. Но именно это делало эксперимент бесценным. Элиас хотел, чтобы его выбрали. Не из-за прописанного в генах химического коктейля эндорфинов, не из-за страха перед ломкой, а потому, что он этого достоин. Он хотел любви, которая была бы результатом свободы воли. Он хотел, чтобы Кай стал его партнером. Равным. Настоящим. Часы показывали три ночи. Воздух в мастерской остыл, Элиас зябко поежился в своем свитере, но не отошел от терминала. Он проводил финальную компиляцию данных. Зеленые полосы загрузки бежали по экрану, отражаясь в его уставших, впалых глазах. — Интеграция когнитивных модулей... завершена. — Синхронизация болевых рецепторов... норма. — Эмоциональный спектр... разблокирован. Все было готово. Элиас медленно поднялся с кресла. У него гудели ноги, спина ныла от многочасового сидения в одной позе, но он не чувствовал усталости. Внутри него пульсировал чистый адреналин. Он подошел вплотную к капсуле. Жидкость внутри слабо светилась, освещая лицо Кая. Он выглядел безмятежным. Его грудная клетка медленно поднималась и опускалась. Элиас поднял руку и прижал раскрытую ладонь к холодному стеклу, прямо напротив лица Кая. Стекло запотело от его теплого дыхания. — Завтра, — прошептал Элиас, и в его голосе слышалась отчаянная, почти молитвенная надежда. Надежда сломанного, одинокого человека, который слишком долго жил в темноте. — Завтра ты откроешь глаза. Я покажу тебе этот мир. Я научу тебя всему. И я клянусь, Кай... я никогда не поступлю с тобой так, как поступили со мной. Ты будешь свободен. Кай, разумеется, не ответил. Лишь мелкие пузырьки кислорода сорвались с трубок респиратора и устремились вверх. Элиас стоял у капсулы еще долго, вслушиваясь в гул фильтров и мерное сердцебиение на мониторах, не зная, что в этот самый момент, на верхних уровнях Утопии, в роскошном кабинете Совета, Валериан уже просматривал списки лучших нейроинженеров корпорации, скучающе водя идеальным пальцем по голограмме, и его взгляд холодного хищника остановился на знакомом имени. Иллюзия контроля Элиаса должна была разбиться вдребезги всего через несколько часов. Но пока, в тишине своего подземелья, он закрыл глаза, прижимаясь лбом к стеклу, и впервые за долгие годы позволил себе поверить в то, что он может быть счастлив.