Что творит этот идиот?

      Дождь в Монако звучит совсем не так, как в других местах. Здесь он не барабанит истерично по карнизам, а мягко, почти деликатно скользит по огромным панорамным окнам, стирая четкие границы между небом и морем. Ландо смотрел на эти полупрозрачные капли, и ему казалось, что вместе с ними смывается въевшаяся под кожу пыль.              Всего четыре дня назад мир состоял из оглушающего рева моторов, запаха жженой резины и токсичного, плавящегося асфальта Флориды. Майами был беспощадным раскаленным котлом, который в итоге выплюнул Норриса в стену четырнадцатого поворота. Воспоминания о той секунде, когда машина потеряла сцепление и мир закружился с тошнотворной скоростью, до сих пор отдавались фантомным спазмом в животе.              Здесь же, в просторной квартире Оскара Пиастри, царила абсолютная, почти звенящая тишина.              Ландо медленно моргнул, переводя взгляд от окна на интерьер. Это пространство было идеальным отражением своего хозяина: безупречный порядок, холодные оттенки графита и матового серебра. Никаких разбросанных вещей, никаких кричащих деталей или бессмысленных сувениров. Минимализм, возведенный в абсолют. И все же, парадоксальным образом, здесь не было неуютно. Наоборот, эта строгая геометрия линий дарила измученному разуму британца странное чувство безопасности. Словно он оказался в крепости, куда не мог проникнуть ни один журналист, ни один инженер с телеметрией.              Норрис осторожно пошевелился на огромном мягком диване, и тут же тихо, сквозь стиснутые зубы, выдохнул. Ушибленные ребра отозвались тупой, тянущей болью, напоминая о жесточайших перегрузках при ударе. Шея, несмотря на специальный фиксирующий воротник, который он снял всего час назад, казалась чужой и налитой свинцом. Каждое микродвижение требовало колоссальных усилий. Физическая сломленность накладывалась на моральное истощение – после колоссального выброса адреналина наступила стадия глубокой апатии. Он чувствовал себя обнаженным нервом. Уязвимым до такой степени, что хотелось просто исчезнуть.              Ландо плотнее укутался в объемный кашемировый плед, пахнущий чем-то древесным и свежим – запахом Оскара, – и повернул голову в сторону открытой кухни.              Пиастри стоял у кухонного острова спиной к нему. На австралийце не было ни привычного гоночного комбинезона, ни командного поло цвета папайи, которые стали для них второй кожей. Только простые серые домашние штаны, свободно сидящие на бедрах, и черная хлопковая футболка, плотно облегающая широкие плечи. В точности та же одежда, что была на нем в ту ночь, когда они столкнулись в полутемном коридоре отеля. От этого мимолетного дежавю у Ландо предательски екнуло сердце.              Оскар готовил ужин. Он делал это методично, ритмично нарезая овощи с привычной хирургической точностью, словно проходил апексы сложных поворотов. Ни одного лишнего движения. Лопатка в его руке переворачивала куриное филе на сковороде ровно в тот момент, когда это было необходимо. Норрис наблюдал за этим процессом со смесью шока и необъяснимого трепета. Этот человек – ледяной робот на трассе, непроницаемый стратег с пульсом, который никогда не поднимается выше нормы, – прямо сейчас стоял у плиты и готовил для него еду. Оскар оказался абсолютно домашним, приземленным и... невероятно заботливым.              Шипение масла стихло. Пиастри выключил плиту, вытер руки полотенцем и, взяв две тарелки, направился к гостиной.              Ландо инстинктивно вжался в спинку дивана, хотя бежать было некуда, да и не хотелось. Оскар подошел бесшумно. Он поставил еду на низкий стеклянный столик, затем вернулся на кухню и через секунду появился снова – на этот раз с высоким стаканом воды и двумя серебристыми блистерами таблеток.              Австралиец опустил медикаменты рядом с тарелкой Ландо.              – Выглядит слишком здоровым, чтобы быть вкусным, – хрипло произнес Норрис, пытаясь разрядить обстановку слабой улыбкой. Его голос звучал тускло.              Оскар не ответил на шутку. Его темные глаза внимательно, почти сканирующе прошлись по бледному лицу напарника, отмечая залегающие под глазами тени и напряженную линию челюсти.              – Пей, Ландо, – ровно произнес Пиастри, кивнув на блистеры.              –Я нормально себя чувствую. Оставлю на ночь, если станет хуже.              – Пей сейчас, – с нажимом повторил Оскар, скрестив руки на груди. – Твой врач прописал их по часам. Никакой самодеятельности. Мне не нужно, чтобы ты геройствовал, а потом не спал до утра.              Его голос звучал строго, почти командно, но Ландо уловил то, что скрывалось за этим фасадом. В этой жесткости сквозила щемящая, глубоко запрятанная нежность. Оскар не злился на его упрямство – он боялся за него.              Покорившись, Норрис дрожащими пальцами выдавил две капсулы из упаковки. Закинув их в рот, он потянулся за стаканом. Вода обожгла пересохшее горло приятной прохладой. Оскар наблюдал за каждым его глотком, и только когда стакан опустился обратно на стол, австралиец удовлетворенно кивнул и сел на противоположный край дивана, беря свою тарелку.              Ели в тишине. Слышен был лишь стук приборов да монотонный шелест дождя за окном. Ландо ковырялся вилкой в еде – аппетита не было, несмотря на то что пахло блюдо потрясающе. Обезболивающие еще не начали действовать, и организм тратил все ресурсы на борьбу с дискомфортом.              Внезапно по ногам прошел неприятный озноб. Несмотря на теплый плед, ступни, оставшиеся босыми, заледенели. Посттравматический шок и сырая монакская погода давали о себе знать. Ландо зябко поежился. Он опустил взгляд и заметил свои плотные серые носки, которые скинул на пушистый ковер еще днем. Они лежали всего в полуметре от него, у самого края стеклянного столика.              «Плевое дело», – подумал Норрис.              Он оперся здоровой рукой о подлокотник и попытался наклониться вперед. Тело тут же взбунтовалось. Острая, прошивающая резь ударила под ребра, перехватывая дыхание. Спину свело судорогой. Ландо непроизвольно зажмурился и сквозь стиснутые зубы издал тихое, болезненное шипение, замирая в неудобной позе на полпути.              Звон вилки, ударившейся о фарфор, разорвал тишину.              Оскар мгновенно отставил свою тарелку на стол. Он не задавал глупых вопросов вроде «Что случилось?» или «Тебе помочь?». Австралиец просто встал, в два шага преодолел разделяющее их расстояние и опустился перед диваном на одно колено.              Ландо распахнул глаза от неожиданности, тяжело дыша.              – Оскар, не... я сам, – пробормотал он, чувствуя, как щеки заливает предательский румянец смущения.              Пиастри проигнорировал его слова. Не говоря ни слова, он поднял с ковра носки. Затем его длинные, прохладные пальцы, на которые Ландо неконтролируемо засматривался во время скучных инженерных брифингов, осторожно, почти невесомо обхватили правую лодыжку Норриса.              У Ландо перехватило дыхание, и на этот раз ушибы были ни при чем.              Прикосновение чужой кожи к его собственной стало ударом тока. Вспышкой, которая мгновенно пронеслась по позвоночнику. Оскар действовал с невероятной бережностью. Он приподнял ногу британца, аккуратно натягивая хлопковую ткань на замерзшую ступню. Затем то же самое проделал с левой. Его движения были плавными, уверенными, лишенными какой-либо неловкости.              Норрис сидел, вцепившись пальцами в край пледа, не в силах отвести взгляд от макушки Пиастри. Светлая прядь волос упала Оскару на лоб, скрывая глаза.              Закончив, австралиец не убрал руки сразу. Его большие пальцы на секунду задержались на лодыжках Ландо, слегка поглаживая ткань. Это было интимное, до одури личное действие. Пространство гостиной, казавшееся до этого огромным, вдруг резко сузилось. Воздух сгустился, стал тяжелым, тягучим, пропитанным электричеством так плотно, что им было трудно дышать.              Оскар медленно поднял голову.              Их взгляды встретились. В карих глазах напротив Ландо не увидел привычного спокойствия или отстраненности. Там пылало нечто темное, густое, от чего по коже британца побежали мурашки размером с гравий. Сердце Норриса забилось где-то в горле, оглушая пульсом.              В эту самую секунду, под шум монакского дождя, глядя в потемневшие глаза человека, стоящего перед ним на коленях, Ландо осознал одну непреложную истину.              Ледяная стена, которая выстраивалась между ними месяцами, состоящая из соперничества, недомолвок, взаимных подколов и глухой защиты, не просто дала трещину. Она рухнула. Она разбилась вдребезги там, на раскаленном асфальте Майами, когда Оскар увидел его искореженную машину в барьерах.              И теперь они оба оказались на совершенно чужой территории, где не действовали правила FIA, где не было командных приказов. Были только они двое.              

***

             Ванная комната в апартаментах Пиастри оказалась под стать всей остальной обстановке: безупречно чистая, просторная, облицованная темным матовым камнем и лишенная любых кричащих деталей. Однако сейчас, поздним вечером, приглушенный теплый свет встроенных ламп смягчал эту строгую монохромную холодность. Свет мягко отражался в огромных, во всю стену, зеркалах, стирая резкие углы и превращая помещение в уединенный, скрытый от всего остального мира оазис.              В воздухе густо висел аромат дорогого, чуть терпкого геля для душа. Ноты сандала, темного кедра, бергамота и чего-то неуловимо пряного. Этот аромат обволакивал со всех сторон, проникал в легкие при каждом вдохе, заставляя голову идти кругом то ли от физической слабости, то ли от ощущения тотального присутствия Оскара буквально во всем, к чему Норрис прикасался.              Ландо стоял перед широкой мраморной раковиной, тяжело опершись левой рукой о столешницу. Отражение в зеркале безжалостно фиксировало объективную реальность: бледная кожа с нездоровой испариной на лбу, глубокие темные тени под глазами, впалые щеки и плотно, до побеления, сжатые от боли губы. Он выглядел как человек, переживший катастрофу. Каковым, по сути, и являлся.              Оставалось сделать последнее усилие перед тем, как забыться сном: поменять фиксирующую повязку на травмированном плече и переодеться в свободную футболку. Казалось бы, простейшая, тривиальная задача, не стоящая и толики внимания. Но тело, измотанное страшной аварией в Майами и недавним перелетом, отказывалось подчиняться приказам разума.              Норрис закусил губу до металлического привкуса крови и потянулся левой рукой к подолу плотной хлопковой кофты, пытаясь стянуть ее через голову. Одно неловкое, слишком резкое движение – и мышцы плечевого пояса моментально скрутило безжалостной судорогой. Ткань предательски зацепилась за свежие ссадины на ключице. Острая, пульсирующая резь прострелила от основания шеи до самых кончиков пальцев правой руки, заставив гонщика сдавленно охнуть.              Он замер, тяжело дыша через нос, пережидая спазм, и попробовал снова. Пальцы мелко дрожали, соскальзывая с подола. Плотный хлопок никак не поддавался, превратившись в настоящую смирительную рубашку. Правая рука безвольно висела вдоль туловища, зафиксированная медицинским пластырем, который уже начал раздражающе отходить по краям от пота и трения.              – Давай же, – отчаянно прошептал Ландо, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий, душащий ком. – Просто... снимись. Пожалуйста.              Новая попытка потянуть ткань вверх отозвалась таким жгучим огнем под ушибленными ребрами, что в глазах на секунду потемнело. Комната качнулась. Дыхание сорвалось на хрип. Норрис опустил голову, тяжело опираясь локтями о холодный камень столешницы.              От пронизывающей боли, накопившейся усталости и унизительного осознания собственной физической беспомощности на глаза предательски навернулись злые слезы. Он ненавидел быть таким. Ненавидел быть слабым, уязвимым, неспособным позаботиться о себе самом. Всю свою карьеру в Формуле-1 он доказывал свою состоятельность, боролся за статус лидера, а теперь не мог даже самостоятельно раздеться. Капля влаги сорвалась с ресниц и разбилась о белоснежный фарфор раковины.              Тихий шорох шагов за спиной он пропустил. Просто в какой-то момент в зеркале, прямо позади его сгорбленной, напряженной фигуры, возник высокий темный силуэт.              Оскар застыл в дверном проеме. Несколько долгих, бесконечных секунд он молча наблюдал за этой отчаянной, заведомо проигрышной борьбой. В абсолютной тишине ванной комнаты отчетливо, почти оглушающе прозвучал его тяжелый, прерывистый вздох.              Затем Пиастри сделал шаг вперед, бесшумно пересекая невидимую черту, отделяющую их друг от друга.              – Прекрати, – голос австралийца прозвучал низко, почти бархатно, но с непререкаемой, стальной твердостью. – Ты делаешь себе хуже. Дай я.              Ландо инстинктивно дернулся, когда теплые, сухие ладони легли на его напряженные запястья, мягко, но очень уверенно отводя их от скомканной на груди ткани.              – Я справлюсь, Оскар. Просто... дай мне минуту, – упрямо прохрипел Норрис, отворачивая лицо. Он отчаянно замаргал, надеясь скрыть предательскую влагу на ресницах, не желая, чтобы напарник видел его в таком жалком состоянии.              – Не глупи, Ландо.              Пальцы Пиастри скользнули ниже по предплечьям, перехватывая края футболки.              – Подними левую руку. Чуть-чуть, ровно настолько, насколько сможешь, – спокойно скомандовал Оскар.              Его ровный, уверенный тон парадоксальным образом успокаивал, заставляя подчиниться. Норрис послушно, хоть и с трудом, приподнял здоровую руку. Пиастри действовал с невероятной, пугающей осторожностью, словно держал в руках древний, треснувший хрусталь, готовый рассыпаться в пыль от одного неверного движения. Он медленно потянул хлопок вверх, освобождая сначала левую сторону, затем предельно аккуратно провел горловину над головой Ландо, внимательно следя за тем, чтобы воротник не задел больную шею.              Самым сложным было освободить из плена ткани травмированное правое плечо.              Для этого Оскару пришлось шагнуть вплотную. Их тела почти соприкоснулись. Ландо затаил дыхание, внезапно почувствовав, как его окутывает жар чужого тела.              – Сейчас будет немного неприятно, – предупредил Пиастри. Его лицо оказалось в опасной близости от профиля Норриса. – Потерпи секунду.              Одним плавным, математически выверенным движением он стянул рукав, тут же отбрасывая испорченную вещь куда-то на пол.              Норрис шумно, судорожно выдохнул, прикрыв глаза, ожидая вспышки боли, но та оказалась вполне терпимой благодаря ловкости чужих рук.              – Всё. Самое страшное позади, – тихо произнес Оскар.              Ландо сглотнул вязкую слюну, открыл глаза и посмотрел в зеркало. Отражение безжалостно демонстрировало масштаб катастрофы: весь его правый бок, от нижних ребер до самого верха ключицы, расцвел чудовищными, пугающими гематомами. На фоне бледной кожи они выглядели как жуткие абстрактные картины, написанные глубокими фиолетовыми, налитыми кровью багровыми и иссиня-черными красками. Следы от ремней безопасности, спасших ему жизнь, но оставивших этот страшный узор.              Воздух в ванной внезапно стал слишком плотным, тягучим. Физическая близость, которая еще минуту назад казалась необходимым медицинским вмешательством, теперь стала невыносимой. Оскар стоял так близко, прямо за его правым плечом, что Ландо кожей отчетливо чувствовал его горячее, неровное дыхание, скользящее по обнаженной ключице. Каждый вдох австралийца отдавался табуном мурашек, стремительно бегущих вдоль позвоночника.              Пиастри медленно потянулся к открытой аптечке, лежащей на краю раковины.              – Тебе нужно обработать ссадины перед тем, как клеить новый пластырь, – констатировал он, смачивая ватный диск прозрачным антисептиком. Флакон в его руках тихо звякнул.              – Будет щипать, – слабо огрызнулся Ландо, больше по привычке, потому что сопротивляться этому заботливому давлению больше не было ни сил, ни желания.              – Я подую, – совершенно серьезно, без единой тени иронии или привычной ухмылки ответил Оскар.              И это прозвучало настолько искренне, настолько не вязалось с образом невозмутимого, отстраненного гонщика Макларен, что Норрис окончательно потерял дар речи.              Прохладная, влажная вата коснулась воспаленной кожи на плече. Ландо невольно зашипел, с громким свистом втянув воздух сквозь стиснутые зубы, и рефлекторно дернулся в сторону.              Свободная левая рука Оскара тут же легла на обнаженную талию Норриса с неповрежденной стороны, крепко, но абсолютно безболезненно фиксируя его на месте, не давая отстраниться.              – Тише. Я почти закончил, – низко пробормотал Пиастри.              Его пальцы, держащие ватный диск, были твердыми, но касания оставались легкими. Он аккуратно, миллиметр за миллиметром, отклеил остатки старой фиксирующей ленты, тщательно обработал кожу вокруг глубоких ссадин и достал новый, широкий медицинский тейп.              – Чуть подними подбородок, – попросил Оскар.              Ландо повиновался, чувствуя себя загипнотизированным. Пиастри профессионально наложил повязку, разглаживая края так, чтобы не оставалось заломов, которые могли бы натирать ночью. И когда работа была закончена, его большие пальцы задержались на горячей, пульсирующей коже Норриса на пару секунд дольше, чем того требовала простая помощь.              В этот момент Оскар поднял взгляд.              Их глаза встретились в отражении зеркала. Время в монакской квартире остановилось.              Ландо отчетливо увидел, как дрогнули точеные ноздри австралийца, как тяжело и глубоко поднялась и опустилась его широкая грудная клетка под черной тканью домашней футболки. Пиастри больше не смотрел на синяки. Он смотрел прямо в глаза, в самую суть, прошивая своим потемневшим взглядом насквозь. В этой оглушающей тишине, прерываемой лишь их сбившимся дыханием и шумом дождя за окном, не осталось места для недомолвок.              Все то, что копилось неделями и месяцами, – скрытые, брошенные украдкой взгляды в гараже, электрическое напряжение во время совместных интервью, случайные, но такие обжигающие соприкосновения плечами на параде пилотов – все это сконцентрировалось здесь, в одной сингулярной точке.              Оскар медленно опустил руки. Он не отрывал горящего взгляда от отражения Ландо, когда мягко, но властно взял его за здоровое левое предплечье и уверенно потянул на себя, заставляя развернуться от раковины.              Норрис подчинился беспрекословно, словно кукла. Он медленно повернулся, оказываясь лицом к лицу с напарником.              Теперь между ними не было вообще никаких преград. Ни огнеупорных гоночных костюмов, ни вездесущих телекамер, ни директоров команды, ни журналистов с их глупыми вопросами о соперничестве.              Пиастри смотрел на него сверху вниз. Этот долгий, невыносимо тяжелый взгляд был сродни мощной гравитации – он притягивал, ломал внутренние барьеры, лишал остатков воли. В темных, глубоких глазах Оскара больше не было ни капли того пресловутого равнодушия, ни следа арктического холода. Идеальная маска треснула и осыпалась к их ногам. Там, на самом дне расширившихся зрачков, плескался темный, раскаленный, первобытный океан, готовый поглотить Ландо целиком.              Оскар медленно поднял руку и невесомо коснулся костяшками пальцев впалой щеки Норриса. Ландо судорожно сглотнул, невольно, почти жалобно подаваясь навстречу этой бережной ласке, прикрывая глаза.              Австралиец не стал спрашивать разрешения. Не стал медлить. Он просто наклонился и поцеловал его первым.              Это не было робким касанием. Поцелуй оказался уверенным, абсолютно собственническим, заявляющим безоговорочные права. Словно Пиастри ждал этого момента целую вечность, терпеливо выжидал в засаде, и теперь наконец-то брал то, что по праву принадлежало ему. Его губы были требовательными, горячими и властными.              Но при всей этой оглушающей силе и доминировании, тело Оскара двигалось с ювелирной, до нервной дрожи выверенной осторожностью. Он ни на миллиметр не прижался к израненному правому боку Ландо. Его широкая ладонь надежно, как стальной капкан, легла на талию британца со здоровой стороны, придерживая, обеспечивая равновесие, не давая ослабевшим ногам оступиться.              Для Ландо этот поцелуй стал искрой, брошенной в бочку с порохом.              Весь тот животный ужас от полета в стену, вся накопленная физическая боль, всё разочарование последних четырех дней вырвались наружу единым, бесконтрольным порывом. Он судорожно выдохнул прямо в приоткрытые губы Оскара, мгновенно отвечая с отчаянной, почти болезненной жадностью, впуская его язык, позволяя углубить поцелуй, отдавая весь контроль, которого так жаждал на трассе.              Здоровая рука Норриса взметнулась вверх, вцепившись в широкое плечо Пиастри, до хруста комкая ткань черной футболки. Пальцы сжались так крепко, что мгновенно побелели костяшки. Он цеплялся за австралийца, словно утопающий, пошедший ко дну, цепляется за последний спасательный круг в штормовом океане.              Оскар издал низкий, вибрирующий звук где-то глубоко в груди. Его ладонь скользнула с талии на затылок Ландо, длинные пальцы властно зарылись во влажные после недавнего умывания кудри, слегка оттягивая их назад, чтобы получить еще больше доступа, заставляя Норриса запрокинуть голову.              Вкус освежающей мятной пасты смешался на их губах с соленым привкусом невыплаканных, горьких слез бессилия. Сердце Ландо билось с такой бешеной, неконтролируемой скоростью, что, казалось, вот-вот проломит и без того поврежденные ребра, но прямо сейчас ему было абсолютно плевать на любую физическую боль в этом мире.              Единственное, что имело значение – это обжигающие губы Оскара, сминающие его собственные, эти невероятно надежные, сильные руки, держащие его на весу, и терпкий запах кедра, окончательно вытесняющий из воспаленной памяти токсичную вонь горящей резины Майами.              Воздух между ними стал настолько густым и наэлектризованным, что каждый вдох давался с трудом. Оскар не стал торопить события, его движения оставались пугающе выверенными, несмотря на то, как тяжело вздымалась его грудь. Он мягко, но непреклонно отстранился от губ Ландо, не разрывая зрительного контакта, и, снова бережно поддерживая британца за здоровую сторону талии, повел его прочь из залитой светом ванной.              Спальня Оскара встретила их спасительным, обволакивающим полумраком. Здесь царила та же безупречная минималистичная эстетика: плотно задернутые тяжелые шторы отсекали свет уличных фонарей Монако, оставляя лишь тусклые отблески ночника. Огромная кровать, застеленная прохладными темными графитовыми простынями, казалась сейчас центром вселенной.              Пиастри остановился у края матраса. Его темные глаза, обычно непроницаемые, сейчас горели первобытным, сжигающим всё на своем пути огнем. Одним плавным движением он стянул с себя черную домашнюю футболку, отбрасывая ее куда-то в темноту, и предстал перед Ландо с обнаженным торсом. Широкие плечи, рельефные мышцы, идеальная осанка – в каждом его движении читалась скрытая, контролируемая мощь.              Оскар аккуратно, словно величайшую драгоценность, усадил Норриса на край постели, а затем помог ему лечь на спину, укладывая на прохладный шелк наволочек.              Для Ландо этот момент стал точкой невозврата. Вся его жизнь, вся карьера в Формуле-1 строились на безумной, отчаянной борьбе. На трассе он был абсолютным хаосом, который всеми силами пытался подчинить себе неуправляемую машину, асфальт, погоду, соперников и собственные бушующие эмоции. Он всегда держал руль мертвой хваткой, отказываясь сдаваться даже тогда, когда болид летел в стену. Но сейчас, оказавшись на этих темных простынях, глядя на возвышающегося над ним Оскара, Ландо вдруг почувствовал, как этот бесконечный, изматывающий контроль осыпается прахом.              С колоссальным, почти физически ощутимым облегчением Норрис выпустил этот воображаемый руль из рук. Ему больше не нужно было бороться. Не нужно было доказывать свое превосходство. Он мог просто позволить себе упасть, точно зная, что его поймают.              Пиастри опустился на кровать, нависая над британцем. Матрас прогнулся под его весом. Оскар расположился так, чтобы ни в коем случае не опираться на напарника. Контраст между ними был ошеломляющим. Большие, сильные и прохладные ладони австралийца легли на разгоряченную, мгновенно покрывшуюся крупными мурашками кожу Ландо.              – Расслабься, – низко, почти гипнотически прошептал Оскар, склоняясь ниже. – Я держу тебя.              Пиастри перенес всю свою знаменитую, непробиваемую гоночную концентрацию на тело под ним. Он исследовал его так же педантично, как изучал телеметрию перед решающим кругом квалификации. Его губы коснулись шеи Ландо, спускаясь ниже к ключицам.              Оскар не избегал следов катастрофы. Напротив, он словно бросал им вызов. Его горячее дыхание овевало пугающие, багрово-фиолетовые гематомы, оставленные ремнями безопасности на боку и груди Норриса. Пиастри методично, с болезненной нежностью целовал каждый ушиб, каждый синяк, каждый миллиметр поврежденной кожи, словно пытался вытянуть из них боль собственными губами. От этого контраста – бережного, трепетного отношения к его ранам и мощного, властного присутствия чужого тела – у Ландо закружилась голова.              Инстинктивно, по многолетней привычке контролировать ситуацию, британец попытался приподняться. Его левая рука скользнула по простыням, желая зарыться в волосы Оскара, притянуть его ближе, перехватить инициативу. Но австралиец пресек это движение в зародыше.              Ловким, быстрым и абсолютно бескомпромиссным жестом Оскар перехватил здоровое запястье Ландо, одновременно аккуратно прижимая к матрасу и его правую руку. Пиастри с легкостью зажал оба запястья Норриса одной своей широкой ладонью прямо над его головой.              Хватка была надежной, как стальные тиски, не оставляющей ни единого шанса на сопротивление, но при этом она не причиняла боли.              – Нет, – выдохнул Оскар прямо в приоткрытые, влажные губы британца. Его голос вибрировал от сдерживаемого желания, низкий и хриплый, как будто каждое слово вырывалось из самой глубины груди. – Сегодня ты ничего не делаешь. Отключи голову, Ландо. Просто чувствуй.              Горячее дыхание Оскара обожгло кожу Ландо, и тот сдался окончательно. Воздух вырвался из его легких судорожным, прерывистым стоном – долгим, дрожащим, почти жалобным. Быть лишенным возможности действовать, быть полностью во власти другого человека оказалось самым пьянящим, самым опасным наркотиком. Голова Ландо опустела, мысли растворились в густом тумане желания, и он позволил себе просто тонуть.              Начался настоящий пожар.              Оскар пустил в ход свободную руку и всю тяжесть своего мускулистого тела. Быстрым, уверенным движением он стянул вниз домашние брюки сначала с Ландо, потом с себя, отшвырнув их куда-то в сторону кровати. Теперь ничто не разделяло их. Горячая, гладкая кожа скользила по коже, мгновенно покрываясь тонкой пленкой испарины. Член Ландо, уже полностью твердый, болезненно пульсирующий, прижался к бедру Оскара, оставляя влажный след предэякулята.              Оскар сразу же вклинился своим сильным, мускулистым бедром между широко раздвинутых ног Ландо, прижимая его крепче к матрасу. Твердые мышцы бедра австралийца создали идеальное, сводящее с ума давление прямо на чувствительную промежность и основание члена британца. Каждое движение Пиастри было пропитано абсолютным доминированием. Он диктовал темп с холодной, почти жестокой точностью: то мучительно медленный, тягучий, когда он едва заметно двигал бедром вверх-вниз, заставляя Ландо выгибаться дугой навстречу, отчаянно пытаясь усилить контакт. То вдруг резкий, рваный толчок, от которого у Норриса выбивало весь воздух из лёгких и перед глазами вспыхивали яркие вспышки.              Длинные пальцы Оскара скользили по внутренней стороне бедер Ландо – там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Они обхватывали, сжимали, слегка царапали ногтями, поднимались выше, дразнили мошонку, обводили пальцем вокруг напряженного, мокрого от возбуждения члена, но не давали полноценного обхвата. Каждый раз, когда Ландо пытался податься бедрами вверх, Оскар прижимал его обратно своей тяжестью, напоминая, кто здесь главный.              Ландо извивался на темных простынях, как оголенный провод под высоким напряжением. Его кожа горела, пот стекал по ребрам, по ложбинке позвоночника. Дыхание срывалось на тихие, отчаянные, почти животные стоны, которые тонули в подушке и в шее Оскара. Он был абсолютно беспомощен – запястья всё еще прижаты одной сильной рукой Пиастри над головой, тело придавлено весом австралийца. Но впервые в жизни эта беспомощность не пугала и не унижала. Она дарила чистейший экстаз. Ему не нужно было бороться, доказывать, держать контроль. Оскар держал его так крепко, так надежно, что упасть было просто невозможно.              Свободная рука Оскара наконец-то обхватила их оба члена вместе. Горячая, широкая ладонь, уже скользкая от пота и обильной естественной смазки, которая текла из головок, сомкнулась вокруг них. Он начал двигать рукой в едином, безумном ритме – медленно, плотно, выжимая из Ландо новые, более громкие стоны. Большой палец Оскара то и дело проходился по чувствительной головке Ландо, размазывая предэякулят, надавливая на уздечку, заставляя тело британца дергаться в судорогах.              В этот момент идеальная, вышколенная маска ледяного робота, которую Оскар носил перед всем миром, окончательно разлетелась вдребезги. Его глаза потемнели, зрачки расширились, на скулах горел лихорадочный румянец. Эмоции, которые он так тщательно прятал под броней безразличия, прорвали плотину.              Пиастри наклонился так низко, что его влажные губы коснулись самого уха Ландо, а потная грудь прижалась к груди британца.              – Когда я увидел твою машину в стене… – голос Оскара дрогнул, стал совсем хриплым, почти сломанным. Его пальцы на запястьях Ландо сжались чуть сильнее, а рука на их членах на мгновение замерла, потом продолжила движение ещё жестче. – Я думал, мое сердце остановится, Ландо. Никогда больше так не делай. Ты слышишь? Никогда.              Эти слова, произнесенные с такой неприкрытой болью и одержимостью, стали последней каплей. Осознание того, что непроницаемый Оскар Пиастри, человек со стальными нервами, едва не сломался от страха потерять его, ударило по оголенным нервам Ландо сильнее любого физического прикосновения.              Эмоциональный и физический катарсис накрыл Норриса с головой. Тело свело сладкой, мучительной судорогой. Мышцы живота напряглись, бедра задрожали. Ландо сорвал голос, громко, отчаянно выкрикивая имя Оскара в полутёмную пустоту спальни:              – Оскар… Оскар, блядь…!              Его член дёрнулся в ладони Пиастри, и он кончил с такой интенсивностью, что перед плотно зажмуренными глазами вспыхнули белые искры. Горячие, густые струи спермы выплеснулись между их телами, заливая живот Ландо, руку Оскара, его собственный член. Волна за волной, долго, почти болезненно.              Вместе с этой разрядкой пришло колоссальное, всеобъемлющее облегчение. Из-под плотно зажмуренных век брызнули горячие слезы. Они текли по вискам, теряясь в волосах. Это были не слезы боли. В них растворялась вся токсичная ярость Майами, весь пережитый ужас аварии, страх смерти, одиночество и горечь. Всё это дерьмо выходило наружу, смывалось без остатка в этой абсолютной близости.              Оскар последовал за ним спустя всего несколько секунд. Издав глухой, гортанный рык, он довел себя до пика резкими, бескомпромиссными движениями руки и бедер. Его сперма, такая же горячая и обильная, смешалась со спермой Ландо, пачкая их животы и грудь. Пиастри тяжело навалился на здоровую сторону тела Норриса, уткнувшись влажным от пота лицом в изгиб его шеи, судорожно глотая воздух. Его сердце колотилось так сильно, что Ландо чувствовал каждый удар через кожу.              Постепенно безумный пульс начал замедляться. Дыхание выравнивалось.              В спальне повисла глубокая, умиротворяющая тишина, в которую снова вплелся монотонный шум монакского дождя за панорамным окном.              Оскар отпустил запястья Ландо, но не отстранился. Он мягко скатился вбок, ложась на спину, и тут же бережно, стараясь не задеть перебинтованное плечо, притянул Норриса к себе. Британец послушно прильнул к горячему, липкому от пота и спермы боку напарника, укладывая голову на его плечо. Он чувствовал себя абсолютно опустошенным – и невероятно чистым изнутри.              Пиастри молчал. Его длинные пальцы лениво, с бесконечной нежностью перебирали влажные кудри засыпающего Ландо, массируя кожу головы. В этом простом, монотонном жесте было столько любви, заботы и защиты, сколько невозможно было выразить никакими словами.