Что творит этот идиот?

      Прохладный утренний ветер Монреаля ворвался в приоткрытое окно гостиничного номера, принося с собой запахи влажного асфальта, хвои и приближающегося дождя. Ландо стоял у панорамного стекла, опираясь плечом о прохладную раму, и смотрел на просыпающийся город. Река Святого Лаврентия вдалеке казалась темной, спокойной лентой, разрезающей пейзаж.              Этот свежий канадский воздух действовал как антисептик на открытую рану. Разительный, почти оглушающий контраст с Майами. Там был липкий, удушающий зной, плавящийся карбон, запах жженой резины и паника, сковывающая горло. Там была стена четырнадцатого поворота, расколовшая его мир на «до» и «после». Здесь же, в Канаде, всё дышало спокойствием. Исцелением.              Ландо прикрыл глаза, вслушиваясь в мерное дыхание за спиной. Оскар еще спал, раскинувшись на широкой кровати, уткнувшись лицом в подушку. Одно только присутствие Пиастри в этой комнате, его спокойная, уверенная аура удерживала Норриса в реальности, не давая скатиться в пучину тревоги.              Прошедший месяц тишины казался Ландо сюрреалистичным сном, затянувшимся процессом перерождения.              Первые недели напоминали хождение по минному полю. Ландо был разбит. Страх перед возвращением в кокпит накрывал его по ночам ледяными волнами. Ему снились искореженные болиды, звук рвущегося металла и перехватывающее дыхание чувство свободного падения. Он просыпался в холодном поту, задыхаясь, готовый сорваться. И каждый раз в темноте комнаты появлялся Оскар. Без лишних слов, без раздражающей жалости. Он просто поднимался, включал приглушенный свет, заставлял пить воду мелкими глотками и говорил о каких-то незначительных вещах – о погоде в Мельбурне или Лондоне, о дурацких статьях в интернете, о новых настройках симулятора – пока дыхание Ландо не выравнивалось.              Они жили в странном, хрупком пузыре, где не было журналистов, ожиданий команды и токсичной конкуренции. Только они вдвоем. Оскар готовил завтраки, заставлял его гулять, методично и упрямо возвращал к жизни. И лишь два раза он уезжал на гонки. Пиастри всегда старался вернуться быстро, не задерживаясь в других странах дольше положенного.              Воспоминание о самом прекрасном утре на кухне до сих пор заставляло сердце Норриса пропускать удар.              Это случилось на следующее утро после той безумной, перевернувшей всё ночи в Монако. Небо за огромными панорамными окнами квартиры Пиастри было затянуто серой пеленой, а по стеклам скользили редкие капли дождя. Ландо стоял у кухонного островка, пытаясь сварить кофе. Его левая рука уверенно держала турку, а правая, всё ещё плотно зафиксированная тейпами, тупо ныла, но руки предательски дрожали вовсе не от физической боли.              Ночные первые страхи и фантомные спазмы от аварии немного отступили, уступив место другому, более реальному ужасу: что будет теперь? Они перешли черту. Растворились друг в друге, стерли все границы. Но скоро этот реабилитационный отпуск закончится. Им придется вернуться к гонкам. Придется снова делить один гараж. И Ландо до одури боялся, что проснувшийся Оскар посчитает случившееся ошибкой, последствием адреналина и посттравматического шока, и снова закроется в своей непробиваемой ледяной броне.              Пиастри вошел на кухню бесшумно. На нем были только серые спортивные штаны, низко сидящие на бедрах. Волосы смешно растрепались после сна. Он подошел к холодильнику, двигаясь с той же невозмутимой, сонной грацией, даже не взглянув на Ландо, и эта пугающая обыденность после всего, что между ними было, внезапно сорвала у Норриса все тормоза.              – Я не смогу так больше, – слова вырвались сами собой, хриплые и отчаянные.              Оскар замер, медленно закрыл дверцу холодильника и повернулся к нему. В его темных глазах, еще хранивших остатки сна, читался немой вопрос, но он молчал, давая возможность продолжить.              Ландо сжал в руке керамическую чашку так сильно, что побелели костяшки пальцев. Он сбивался, смотрел куда угодно: на кофеварку, на матовую столешницу, на свои босые ноги, только не в лицо австралийцу.              – Я знаю, что ты просто помогал. Знаю, что тебе пришлось возиться со мной из-за этой чертовой аварии, и то, что было ночью... может, это просто адреналин, или жалость, или что там еще. И скоро мы вернемся на трассу, и всё должно стать как раньше... Но я не смогу. Я не смогу играть в эту войну, делать вид, что мы просто коллеги. Потому что... – Ландо судорожно выдохнул, зажмурившись, готовясь к удару. – Потому что я люблю тебя. И это всё ломает, я знаю. Прости. Я соберу вещи и, наверное, поеду к себе.              Он ожидал чего угодно. Холодного вздоха. Неловкого молчания. Ожидал, что Оскар отступит на шаг, дистанцируясь, и мягко, но непреклонно объяснит, что вчерашнее было минутной слабостью.              Но послышались тихие шаги. Оскар подошел вплотную. Его движения были лишены суеты. Он протянул руки, осторожно, стараясь не задеть израненный правый бок, и с железной уверенностью накрыл трясущиеся ладони Ландо своими. Мягко разжал его сведенные судорогой пальцы и забрал чашку с кофе, отставляя ее в сторону, чтобы тот ее не выронил.              Ландо распахнул глаза. Оскар стоял так близко, что можно было различить каждую крапинку в радужке его глаз. На лице Пиастри не было ни капли удивления, сожаления или отторжения. Только глубокое, обволакивающее спокойствие и что-то еще, невероятно теплое и беззащитное, что он позволил увидеть только ему одному.              – Ты невыносим, Ландо, – голос Оскара звучал низко, бархатно, пробирая утренней хрипотцой до самых костей. В нем не было упрека, только бесконечная нежность. Он чуть сжал его здоровое запястье, заставляя смотреть прямо на себя. – И ты полный идиот, если думаешь, что это была жалость. Я не хочу, чтобы ты был кем-то другим. И я не хочу, чтобы всё становилось как раньше. Я тоже тебя люблю.              Эти слова обрушились на Ландо, выбивая воздух из легких. В тот момент рухнула последняя невидимая стена, разделявшая их. Месяцы вражды, недомолвок, искрящегося напряжения и страхов – всё это окончательно растворилось в мягком утреннем свете монакской кухни.              – Хей. О чем задумался? – хрипловатый со сна голос выдернул Ландо из воспоминаний.              Норрис обернулся. Оскар уже сидел на краю кровати, потирая лицо руками.              – О том, что сегодня медиа-день, – Ландо позволил себе мягкую, расслабленную улыбку. Он подошел к кровати и опустился рядом, привычным жестом касаясь колена Оскара. – И о том, что я больше не боюсь.              Пиастри поднял взгляд, внимательно сканируя его лицо. Убедившись, что в глазах Ландо действительно нет той загнанной паники, что преследовала его последние недели, австралиец удовлетворенно кивнул и накрыл ладонь Ландо своей.              – Тогда поехали. Пора возвращаться на работу.              

***

             Паддок автодрома имени Жиля Вильнёва гудел. Журналисты, операторы, механики – все носились между моторхоумами, спасаясь от накрапывающего дождя. Возвращение Норриса после аварии в Майами было главной темой уик-энда. Репортеры жаждали драмы. Они ждали сломленного Ландо и холодно-отстраненного Оскара. Ждали искр, взаимных обвинений и продолжения внутрикомандной войны McLaren.              Когда они вышли из машины на парковке, камеры немедленно повернулись в их сторону.              Раньше они бы шли на расстоянии десяти метров друг от друга. Ландо натянул бы капюшон, спрятав глаза за солнцезащитными очками, нервно теребя лямку рюкзака. Оскар шел бы ледяной статуей, глядя строго перед собой.              Но сегодня всё было иначе.              Они шли рядом. Не плечом к плечу – они всё еще оставались профессионалами на публике, – но между ними больше не было той невидимой стены, об которую можно было удариться. Их язык тела неуловимо изменился. Когда Оскар придержал турникет на входе, Ландо кивнул ему, бросив короткий, но абсолютно открытый взгляд, полный доверия. Никаких пряток по углам. Никакой наигранной враждебности. Они двигались в едином ритме, словно две шестеренки одного слаженного механизма.              Автоматические стеклянные двери огромного моторхоума McLaren разъехались в стороны с тихим шипением.              Они вошли внутрь не по отдельности, а вместе. Гул голосов в холле на секунду стих. Механики, пресс-секретари и ассистенты инстинктивно напряглись. Все помнили атмосферу до Майами: постоянные перепалки, хлопающие двери, напряженные брифинги, где каждое слово было похоже на брошенный дротик.              Ландо снял кепку, встряхнув волосами, и широко, искренне улыбнулся кому-то из механиков:              – Привет, парни. Скучали?              Ответный гул был полон облегчения. Оскар стоял чуть позади, спокойно сканируя помещение, и уголки его губ едва заметно дрогнули в подобии улыбки. Он не пытался перетянуть внимание на себя, просто позволяя Ландо купаться в приветствиях команды, чувствуя себя комфортно в его тени.              Через пятнадцать минут начался первый инженерный брифинг в закрытой переговорной.              Том Сталлард и Андреа Стелла сидели во главе стола. Перед ними мерцали экраны с телеметрией, расчетами из симулятора и графиками износа резины. Инженеры были напряжены. Воздух в комнате можно было резать ножом. Андреа то и дело нервно потирал переносицу. Они знали, что уик-энд предстоит сложный: машина получила обновления, трасса в Монреале не прощала ошибок, а посадить в одинаковые кокпиты двух гонщиков, которые еще месяц назад готовы были убить друг друга на трассе, – задача не для слабонервных.              Ландо сел с левой стороны стола, закинув ногу на ногу. Оскар опустился в кресло напротив. Никаких скрещенных на груди рук, никаких оборонительных поз.              – Итак, джентльмены, – начал Андреа, прочистив горло. – Во-первых, Ландо, добро пожаловать обратно. Мы рады видеть тебя в строю. Во-вторых, поговорим о Канаде. Трасса требовательна к тормозам и тракции. По данным симулятора, у нас есть небольшие проблемы с балансом в десятом повороте.              Том вывел на главный экран схему шпильки. Красные и зеленые графики переплетались, показывая идеальную траекторию.              – Ландо, твой стиль пилотирования предполагает позднее торможение, но симулятор показывает, что при текущих настройках аэродинамики у нас возникает избыточная поворачиваемость на выходе. Оскар, у тебя, наоборот, проблемы со входом. Мы планировали развести ваши настройки на первую тренировку, чтобы понять...              Том замолчал, ожидая привычного спора. Раньше Ландо обязательно начал бы защищать свои настройки, обвиняя инженеров в том, что машина строится под Оскара. А Пиастри ответил бы сухой, уничтожающей статистикой, доказывая неправоту напарника. Стелла мысленно приготовился тушить пожар.              Но в комнате повисла тишина.              Оскар внимательно изучил графики на экране, затем перевел взгляд на Ландо. Их глаза встретились. Это длилось не больше секунды – немой диалог, мгновенный обмен терабайтами информации без единого слова.              Пиастри откинулся на спинку кресла и перевел спокойный взгляд на инженеров.              – Нам не нужно разводить настройки, – голос Оскара прозвучал ровно и уверенно, разрушая повисшее напряжение. – У Ландо отличный темп на выходе из шпильки, его агрессивная траектория там работает лучше. Если мы сдвинем мой баланс тормозов на два процента вперед, я смогу пожертвовать апексом, но получу лучший разгон на прямой. Таким образом, я смогу прикрывать его в зоне DRS перед шиканой, не теряя собственного времени.              В переговорной воцарилась звенящая, почти осязаемая тишина.              Том замер с маркером в руке, не донеся его до доски. Андреа Стелла медленно моргнул, переводя недоверчивый взгляд с австралийца на британца.              Команда была в шоке. Это было не просто предложение по настройкам. Это была стратегия, предполагающая абсолютную, безусловную командную работу. Более того, Пиастри, гонщик, который славился своим эгоизмом на трассе и нежеланием уступать ни миллиметра, сам, добровольно предлагал план, где он становится щитом для Ландо в самой опасной зоне автодрома.              Все инстинктивно посмотрели на Норриса. Ожидали, что он насторожится, заподозрит подвох.              Но Ландо сидел абсолютно расслабленно. Его плечи были опущены, руки спокойно лежали на подлокотниках. На его губах играла легкая, искренняя, ничуть не нервная улыбка. В его глазах больше не было затравленного блеска или желания доказывать свою состоятельность всему миру.              – Я согласен с Оскаром, – легко произнес Ландо, глядя на ошарашенного Тома. – Если он прикроет меня на прямой Казино, я смогу сэкономить резину для атаки в конце круга. А на втором отрезке мы поменяемся, и я разгоню его слипстримом. Мы тестировали этот ритм на симуляторе в Лондоне. Это сработает.              Андреа Стелла шумно выдохнул. Он посмотрел на двух своих пилотов и впервые с начала сезона увидел не двух одиночек, делящих территорию, а настоящую команду. Токсичного соперничества больше не было. Они читали мысли друг друга, дополняли слабые стороны, превращая их в монолитное преимущество.              – Вы тестировали это в Лондоне... – пробормотал Том, пытаясь осознать масштаб произошедших перемен. – Вместе?              – Да, – Оскар чуть склонил голову, и в его голосе промелькнула едва заметная, теплая ирония. – Неделю назад мы прилетали в Лондон. У нас было много свободного времени.              Брифинг продолжился, но атмосфера изменилась кардинально. Напряженная струна, готовая лопнуть в любую секунду, исчезла. Вместо этого в воздухе витала сосредоточенная, чистая рабочая энергия.              Ландо слушал инженеров, иногда вставлял свои комментарии, и каждый раз, когда он говорил, Оскар незаметно, но внимательно следил за ним. Норрис чувствовал этот взгляд. Он не обжигал и не давил – он поддерживал, укутывая невидимой броней.              Когда встреча закончилась и инженеры начали собирать документы, Ландо поднялся с кресла. Оскар тоже встал, оказавшись совсем рядом. Никто из команды не обращал на них внимания, поглощенный своими экранами.              Ландо чуть скосил глаза, убедившись, что они стоят вне зоны видимости Андреа, и его мизинец на долю секунды мазнул по тыльной стороне ладони Оскара. Быстрое, почти призрачное касание – тайный шифр, известный только им двоим. «Мы вместе».              Оскар не изменился в лице, но его пальцы едва заметно дернулись, отвечая на это мимолетное прикосновение.              Они вышли из переговорной в коридор моторхоума, готовые встретить журналистов, тренировки, квалификацию и саму гонку. Монреаль ждал их, готовый бросить вызов, но теперь Ландо знал точно: что бы ни случилось в кокпите, какие бы перегрузки ни швыряли его из стороны в сторону, он больше не был один.              

***

             Субботний вечер опустился на Монреаль тяжелым, влажным покрывалом, укрывая уставший от рева моторов автодром. За панорамными окнами роскошного люкса на двадцать пятом этаже монотонно моросил мелкий, косой дождь. Капли чертили рваные дорожки по холодному стеклу, искажая неоновые огни ночного города, смазывая красные линии габаритов на дорогах и отражаясь в темных водах реки Святого Лаврентия.              Внутри комнаты царил густой, почти осязаемый полумрак, разбавляемый лишь янтарным отблеском уличных фонарей да мягким светом единственного торшера в углу. Эта приглушенная атмосфера резко контрастировала с тем, что бушевало у них внутри.              Квалификация прошла безупречно. Оскар взял поул, вырвав его на последних секундах, а Ландо квалифицировался следом, уступив всего пару сотых секунды. Адреналин, кипевший в крови после напряженной, нервной борьбы на подсыхающей канадской трассе, всё еще гудел в висках, заставляя кончики пальцев мелко подрагивать. Но гораздо важнее сухих цифр телеметрии было другое: Ландо чувствовал себя живым. Впервые с того проклятого дня в Майами, с того оглушительного удара об отбойник, его тело не отзывалось фантомной болью, а разум был кристально чист. Месяц бережной реабилитации, пугающей неопределенности и затаенного дыхания остался позади. Они вернулись на вершину. И теперь они были здесь, одни, скрытые от камер, журналистов и любопытных глаз механиков за тяжелыми дверями отеля.              Щелчок электронного замка прозвучал в тишине комнаты как выстрел стартового пистолета.              Оскар вошел первым. Он бросил ключ-карту на полированную тумбочку и, даже не глядя, стянул с шеи командный бейдж. Его движения были привычно размеренными, экономными, словно он всё еще рассчитывал расход энергии на круге возвращения. Он прошел вглубь номера, остановившись у огромного окна, и начал медленно расстегивать верхние пуговицы своего оранжевого поло.              Ландо остался стоять у двери. В полумраке профиль Пиастри казался высеченным из темного мрамора – идеальным, собранным, абсолютно непроницаемым. Эта его знаменитая ледяная сдержанность, эта стена отчуждения, которая сводила с ума соперников в паддоке, сейчас вызывала у Норриса совершенно иную реакцию. Голод. Дикий, первобытный, скручивающий внутренности голод, который копился неделями.              Весь этот месяц после их первой ночи вместе Оскар обращался с ним как с хрупкой, готовой рассыпаться от любого неосторожного вздоха статуэткой. Это были недели осторожных, невесомых прикосновений, сдержанных объятий, постоянного сканирующего контроля – не больно ли, не страшно ли. Оскар боялся навредить. Боялся разрушить то хрупкое, новорожденное доверие, что завязалось между ними на лондонской кухне. Это было нужно тогда. Это спасло Ландо, склеило его заново. Но сейчас барьеры потеряли смысл. Норрис был цел, здоров, полон сил и отчаянно нуждался в том, чтобы этот идеальный, правильный фасад австралийца пошел трещинами. Ему был нужен не сиделка и не понимающий друг. Ему был нужен Оскар. Весь. Без остатка.              Ландо оттолкнулся от дверного косяка и бесшумно, с грацией хищника, почуявшего кровь, пересек ворсистый ковер. Оскар всё так же стоял у стекла, задумчиво глядя на размытые огни Монреаля, когда Норрис оказался вплотную за его спиной. Британец не стал медлить или давать время на подготовку.              Он положил ладони на широкие плечи напарника, чувствуя под тонкой тканью поло литые, напряженные мышцы, и медленно, провоцирующе скользнул руками вниз по груди, собственнически переплетая пальцы на его животе.              Оскар замер. Его дыхание на долю секунды сбилось, но он не обернулся, лишь тяжело сглотнул и накрыл горячие руки Ландо своими холодными пальцами.              – Ты не устал? – голос Пиастри прозвучал чуть хрипло, ниже обычного, безжалостно выдавая то, что так тщательно скрывало его лицо. – Завтра сложная гонка, Ландо. Нам нужно выспаться.              Норрис тихо, вызывающе рассмеялся ему в спину. Звук получился низким, вибрирующим. Он прижался грудью к лопаткам Оскара, чувствуя исходящий от него сумасшедший жар. Запах дорогого гостиничного геля для душа, терпкого парфюма и едва уловимого шлейфа перегоревшего адреналина действовал как самый сильный наркотик, отключая последние тормоза.              – К черту завтрашний день, Оскар, – прошептал Ландо, и его голос был полон темного, тягучего обещания. – Меня волнует только то, что происходит сейчас.              Не давая Пиастри опомниться, Норрис резко, используя весь вес своего тела, потянул его на себя и рывком развернул, с силой впечатывая спиной в прохладное панорамное стекло. Окно угрожающе, глухо звякнуло под их весом. Оскар рефлекторно выставил руки, чтобы удержать равновесие, но Ландо тут же шагнул ближе, вклиниваясь между его ног, блокируя бедрами, лишая малейшего пространства для отступления.              Британец вскинул голову. В янтарном полусвете его глаза горели шальным, почти безумным блеском победителя, который точно знает, что загнал добычу в угол. Он склонился к самому лицу Оскара, чувствуя на своих губах его сбивчивое дыхание, и прошептал так близко, что слова физически обжигали кожу:              – Ты целый месяц сдувал с меня пылинки. Боялся сломать. Боялся сделать лишнее движение. Но посмотри на меня, – Ландо скользнул ладонью по шее Оскара, зарываясь пальцами в короткие волосы на затылке и заставляя смотреть прямо в глаза. – Я больше не сломан. И если ты продолжишь пялиться на меня так, будто я сделан из тонкого стекла, я клянусь, я разнесу этот номер к чертям. Перестань сдерживаться, Пиастри. Покажи мне, чего ты хочешь на самом деле.              Эта фраза, сказанная с невыносимой, дерзкой уверенностью, стала детонатором.              Контроль, который Оскар выстраивал по кирпичику долгие годы, контроль, который позволял ему с ледяным спокойствием выдерживать прессинг чемпионов мира и игнорировать провокации прессы, рухнул, разлетевшись в пыль за одну микросекунду. Воздух в комнате словно мгновенно выгорел, оставив после себя лишь искрящийся вакуум.              В глазах Пиастри стремительно потемнело. Зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку, превращая взгляд в черную, затягивающую бездну. И в следующее мгновение мир для Ландо совершил кульбит.              Оскар перехватил инициативу с пугающей, звериной скоростью, к которой невозможно было подготовиться. Одним мощным, слитным движением, не требующим видимых усилий, он поменял их местами. Теперь уже Ландо оказался грубо вжат лопатками в стену рядом с окном, а тяжесть чужого, горячего тела навалилась на него, выбивая из легких кислород и пригвождая к месту.              – Ты сам этого попросил, – глухо, опасно рыкнул Оскар.              В его голосе не осталось абсолютно ничего от того спокойного, рассудительного и правильного парня, который давал скучные интервью телевизионщикам пару часов назад.              Его большие руки скользнули по бокам Ландо вниз, грубо сминая тонкую ткань футболки, и с безжалостной силой сжали его бедра. Длинные пальцы впились в кожу так крепко, с таким неистовым давлением, что Норрис судорожно, рвано выдохнул, понимая – завтра на этих местах стопроцентно останутся темные синяки, как клеймо, как доказательство того, кому он теперь принадлежит. Но эта внезапная вспышка жесткой, неконтролируемой силы не напугала. Она прошила тело Ландо высоковольтным электрическим разрядом, вызывая волну мучительного, тягучего наслаждения.              Оскар не дал ему времени на осмысление. Он впился в его губы поцелуем – жадным, отчаянным, почти жестоким в своей необходимости. Никакой осторожности. Никакой выверенной нежности, к которой Ландо успел привыкнуть за последние недели. Это было похоже на жажду человека, долго бредущего по пустыне и наконец дорвавшегося до воды. Они брали друг от друга всё, стирая границы, компенсируя месяцы тишины, страха и дистанции.              Ландо с готовностью приоткрыл губы, впуская его, отвечая с такой же неистовой, сводящей с ума отдачей. Их зубы столкнулись с тихим звуком, язык Оскара по-хозяйски исследовал чужой рот, подчиняя ритм себе, забирая всё дыхание без остатка, пробуя на вкус, поглощая.              Руки Ландо метнулись к голове австралийца, пальцы отчаянно зарылись в густые темные пряди, оттягивая их назад, чтобы углубить поцелуй еще сильнее, чтобы стереть жалкие миллиметры пространства между ними. Он чувствовал грудью, как бешено, на грани тахикардии, колотится сердце Пиастри о его собственную грудную клетку. Этот неровный, дикий ритм был быстрее и громче любых красных показателей на мониторах в гараже механиков.              В этот момент, задыхаясь от нехватки воздуха и переизбытка чувств, сквозь пелену всепоглощающего, плавящего мозг возбуждения, в голове Ландо вспыхнула ясная мысль. На трассе Оскар действительно был «машиной» – безупречной, холодной, расчетливой, лишенной сомнений и эмоций. Роботом, собирающим идеальные сектора. Но здесь, в полумраке отельного номера, вжимая его в стену, задыхаясь от жажды и сходя с ума от каждого прикосновения, этот человек был абсолютно, до одури живым. Он был обжигающе горячим, хаотичным и полностью, безоговорочно зависимым только от одного человека в этом огромном мире. От него.              Ландо застонал в поцелуй, когда Оскар, прервавшись лишь на секунду, чтобы вдохнуть, осыпал влажными, обжигающими поцелуями его подбородок, скулы, с жадностью спускаясь к чувствительной коже на шее. Он больно прихватил зубами бьющуюся жилку над ключицей, заставляя британца запрокинуть голову, выгнуться навстречу и хрипло выдохнуть его имя.              Терпение Оскара окончательно лопнуло. Он резко, одним уверенным движением подхватил Ландо под бедра, отрывая от пола. Норрис инстинктивно обхватил ногами его узкую талию, намертво цепляясь за широкие плечи, пока Пиастри, не глядя под ноги, нес его к центру комнаты.              Они рухнули на широкую кровать, сминая безупречно чистые гостиничные простыни, даже не думая разрывать объятий. Одежда вдруг стала невыносимой преградой, мешала, путалась под дрожащими пальцами, раздражая своей грубой текстурой. Поло Оскара полетело куда-то во тьму комнаты, за ним немедленно последовала футболка Ландо, едва ли не разорванная по шву от слепого нетерпения.              Горячая, почти обжигающая кожа Оскара прижалась к такой же раскалённой коже Ландо, и весь мир вокруг исчез. Контраст температур, который ещё секунду назад заставлял их дрожать, растворился полностью – два тела сплавились в одно, пульсирующее, жадное, мокрое от пота. Твердые мышцы груди Оскара вдавливались в грудь Ландо, соски терлись друг о друга при каждом резком вдохе. Руки Оскара, потерявшие последние остатки контроля, блуждали по телу британца с голодной жадностью: он сильно сжимал упругие ягодицы Ландо, впиваясь пальцами в горячую плоть, потом скользил вверх по позвоночнику, царапая ногтями, оставляя красные следы. Ладони спускались ниже, раздвигая бедра Ландо шире, чтобы прижаться еще плотнее – так, чтобы их твердые, пульсирующие члены оказались зажаты между животами, скользя друг по другу в горячей, влажной от предэякулята смазке.              Пиастри нависал сверху, опираясь на напряженные, дрожащие предплечья. Его грудная клетка тяжело вздымалась, капли пота скатывались по вискам, по шее, падали на ключицы Ландо. Глаза австралийца в полумраке люкса горели темным, почти звериным голодом – зрачки расширены так, что радужка почти исчезла. Ландо смотрел в них и чувствовал, как внутри всё сжимается от желания и чего-то гораздо более глубокого.              Оскар чуть отстранился. Его рука скользнула вниз по влажному от пота животу британца, обхватила твердый, дергающийся член, медленно провела по всей длине, а потом спустилась еще ниже. Пальцы, уже мокрые от их общей смазки, коснулись чувствительного входа. Ландо выгнулся и шумно выдохнул.              – Расслабься для меня, – хрипло прошептал Оскар, целуя его в уголок губ.              Первый палец вошел легко, скользко, глубоко. Ландо тихо застонал, сжимаясь вокруг него. Оскар медленно двигал им, крутил, растягивая, потом добавил второй. Два длинных пальца Пиастри работали уверенно и жадно: раздвигали стенки, сгибались внутри, нащупывая чувствительную точку. Ландо задрожал всем телом, когда Оскар начал специально и сильно массировать простату, одновременно дроча его член другой рукой. Третий палец вошел уже с легким жжением – Оскар растягивал его тщательно, широко, готовя к тому, что будет дальше. Влажные, чавкающие звуки наполнили комнату, смешиваясь с прерывистыми стонами Ландо. Пальцы Оскара двигались быстрее, глубже, почти трахая его рукой, пока британец не начал откровенно насаживаться на них, жадно и отчаянно.              – Оскар… – выдохнул Ландо, глаза закатились от удовольствия.              Только когда Ландо стал совсем мягким и открытым, Оскар медленно вытащил пальцы, оставив после себя ощущение пустоты и жгучего желания.              Британец потянулся вверх, обхватил ладонями раскрасневшееся, напряженное лицо Оскара. Большие пальцы нежно прошлись по острым скулам, по мокрым от пота вискам, затем спустились к припухшим, искусанным губам. Он провел подушечкой по нижней губе, чуть надавил, заставляя ее приоткрыться.              – Ты только мой, – прошептал Ландо хриплым, сорванным голосом. В нем не было ни страха, ни сомнения – только первобытное обожание и пьянящая, собственническая власть. – Весь. До последней капли пота, до каждой жилки на твоем члене. Я ни с кем не собираюсь тебя делить. Ни на трассе, когда ты обгоняешь меня, ни здесь, когда ты трахаешь меня.              Оскар судорожно выдохнул, почти зарычал. Его пальцы перехватили тонкие запястья Ландо и жестко прижали их к подушке над головой, намертво переплетая пальцы. Он опустился ниже, так что их губы почти соприкасались, дыхание смешивалось.              – Твой, – выдохнул он прямо в рот Ландо, голос низкий, вибрирующий от напряжения. – Только твой, черт возьми. Я больше никогда тебя не отпущу. Ни на секунду.              Их губы столкнулись в жестком, мокром поцелуе. Языки сплелись, Оскар кусал нижнюю губу Ландо, тянул ее в рот, сосал. Ландо выгнулся под ним, пытаясь освободить руки, но Оскар держал крепко, прижимая его всем весом. Бедра Пиастри начали двигаться – медленно, но сильно, твердый толстый член скользил между ног Ландо, терся о его вход, уже влажный и расслабленный после предыдущих ласк. Каждый толчок заставлял головку члена Оскара задевать чувствительное место, вырывая из Ландо громкие, дрожащие стоны.              Оскар оторвался от губ, чтобы спуститься ниже: он жадно сосал кожу на шее Ландо, оставляя темные засосы, потом ниже – на ключицы, на грудь. Зубы сомкнулись на твердом соске, язык обвел его, сильно потянул. Ландо выгнулся дугой, ноги обхватили бедра Оскара, пятки вдавились в его задницу, прижимая ближе.              – Оскар… пожалуйста… – вырвалось у него.              Пиастри выпрямился, одной рукой всё еще держа запястья Ландо, а второй потянулся вниз. Он обхватил оба члена вместе, начал медленно дрочить, размазывая скользкую влагу. Его движения становились быстрее, грубее. Ландо стонал открыто, не сдерживаясь, тело дрожало под австралийцем.              Оскар наконец отпустил его руки, но только чтобы схватить Ландо за бедра, резко задрать их выше и войти одним глубоким, сильным толчком. Ландо вскрикнул – смесь боли и острого удовольствия. Оскар заполнил его полностью, до самого основания, толстая головка уперлась глубоко внутри. На пару секунд он замер, тяжело дыша, давая Ландо привыкнуть, а потом начал двигаться – жестко, глубоко, почти яростно. Каждый толчок выбивал воздух из легких британца, заставлял его член дергаться и оставлять мокрые следы на животе.              Комната наполнилась звуками: влажным шлепком кожи о кожу, громкими стонами, хриплыми ругательствами от Оскара и отчаянными «еще… сильнее…» от Ландо. Пиастри наклонился, целуя его жадно, заглушая стоны, пока его бедра продолжали работать как поршень.              Они трахались так, будто хотели слиться навсегда: Оскар менял позы, ставил Ландо на четвереньки, вбивался сзади, держа за волосы; потом снова переворачивал на спину, чтобы видеть его лицо, когда тот кончал. Ландо кончил первым – сильно, долго, заливая свой и чужой живот густыми струями. Оскар последовал за ним почти сразу, вбиваясь до конца и изливаясь глубоко внутри, рыча имя Ландо.              Они падали на смятые простыни снова и снова, не в силах остановиться. До самого рассвета в этой комнате не существовало ни Формулы-1, ни команд, ни очков – только два тела, сплетенные в поту и сперме, сгорающие и возрождающиеся в огне абсолютной, собственнической, безумной любви.              

***

             Рев гибридного двигателя за спиной вибрировал вдоль всего позвоночника, отзываясь в каждой клеточке тела. Автодром имени Жиля Вильнёва всегда требовал от пилотов предельной концентрации: узкие участки, коварные поребрики и бетонные стены, стоящие так близко к трассе, что малейшая ошибка неминуемо оборачивалась катастрофой. Но сегодня, на шестьдесят восьмом круге из семидесяти, Ландо Норрис не чувствовал ни капли страха. В его голове царила кристальная, звенящая ясность.              Солнце, наконец прорвавшееся сквозь плотные канадские тучи, заливало асфальт золотистым светом. Трасса подсохла после ночного дождя, и сцепление с дорогой было идеальным. Ландо жестко ударил по педали тормоза перед десятым поворотом, чувствуя, как перегрузка вдавливает его в ремни безопасности, виртуозно поймал апекс шпильки и с силой вдавил газ в пол, выстреливая на длинную прямую.              В зеркалах заднего вида настойчиво маячило оранжевое пятно с бортовым номером восемьдесят один.              Позади них, всего в двух секундах отставания, стремительно надвигалась алая угроза – Шарль Леклер на свежем комплекте резины отчаянно пытался лишить McLaren победного дубля. Ferrari была быстра на прямых, и малейшая заминка лидеров могла стоить им подиума.              В Майами подобная ситуация обернулась бы катастрофой. Месяц назад Ландо извел бы инженеров паническими криками по радио, требуя, чтобы напарник сбросил скорость или отдал позицию. Месяц назад Оскар молча, с ледяным упрямством, продолжал бы атаковать, игнорируя мольбы командного мостика, пока напряжение не разорвало бы их обоих на части о карбоновую стену.              Но сейчас всё было иначе.              Динамик в шлеме тихо щелкнул, оживая. Сквозь статические помехи пробился спокойный, уверенный голос Тома:              – Ландо, Оскар в секунде позади, он не будет атаковать, он держит дистанцию для тебя. Используй его слипстрим на прямой, мы контролируем отрыв от Шарля.              Эти выверенные, лишенные всякой нервозности слова окатили Ландо волной жгучего облегчения и безграничной гордости. Пиастри находился в зоне активации DRS. При желании он мог бы легко поравняться с Норрисом перед последней шиканой и вырвать победу – его темп позволял это сделать. Но Оскар даже не пытался сместиться с траектории.              Британец бросил еще один быстрый взгляд в зеркала. Болид напарника следовал за ним как привязанный, идеально повторяя каждую дугу, каждое торможение. Оскар добровольно превратил себя в щит. Он рассекал плотный воздушный поток, разгоняя машину Ландо на прямой, а затем ювелирно закрывал внутренние траектории, не оставляя Леклеру ни единого шанса на атаку.              Это был не просто пилотаж высокого класса. Это был танец доверия на скорости свыше трехсот километров в час. Они превратились в единый, безупречный организм, мыслящий одними категориями, дышащий в унисон. Ландо вспомнил прошедшую ночь – горящие жаждой глаза Оскара в полумраке отельного номера, его собственнические, сильные руки на своих бедрах, следы от которых сейчас пульсировали под огнеупорным комбинезоном. Австралиец защищал то, что принадлежало ему. И делал это прекрасно и эффективно.              – Понял тебя, Том. Передай ему... передай, что у нас идеальный темп, – отозвался Ландо, с трудом сдерживая счастливую улыбку, которая так и рвалась наружу под визором.              Они влетели в зону торможения перед знаменитой «Стеной Чемпионов». Тринадцатый и четырнадцатый повороты требовали хирургической точности. Ландо агрессивно атаковал поребрик, машина подпрыгнула, высекая искры днищем, скользнула в миллиметрах от бетонного заграждения, украшенного надписью «Bienvenue au Québec», и вырвалась на стартовую прямую. Оскар проделал ровно то же самое, синхронно, как идеальное отражение.              – Финальный круг, Ландо. Финальный круг, – голос инженера дрогнул от сдерживаемых эмоций.              Трибуны, окаймляющие трассу, превратились в сплошное ревущее море флагов, дымовых шашек и поднятых вверх рук. Последние километры канадского автодрома пролетели как в трансе. Ландо не помнил, как прошел первые сектора. Всё его существо было сосредоточено на финишной черте.              Он знал, что Оскар всё так же рядом, всё так же надежно прикрывает его спину, отбивая последние, отчаянные выпады Ferrari.              Выход из шпильки. Длинная прямая. Шикана. «Стена Чемпионов».              И вот она – черно-белая ткань клетчатого флага, разрезающая воздух над стартовой прямой.              – ДА! ДА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! Р1, ЛАНДО! ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО! И Оскар пересекает линию вторым! Это победный дубль, парни! Фантастическая работа! – эфир взорвался криками инженеров, механиков и самого Андреа Стеллы, который, казалось, рыдал прямо в микрофон.              Ландо с силой ударил ладонями по рулевому колесу, издавая, громкий победный крик, сорвавший голос. Вся боль, все сомнения последних месяцев испарились без следа, уступив место звенящей, всеобъемлющей эйфории.              – Мы вернулись, парни! Огромное спасибо команде! Машина была просто космос! – тяжело дыша, прокричал он в ответ, переключая тумблеры на руле, чтобы перевести двигатель в щадящий режим. – И передайте Оскару... Скажите ему спасибо за защиту.              Начался круг почета. Скорость упала, напряжение отпустило мышцы, и Ландо отщелкнул визор шлема, позволяя свежему, прохладному воздуху остудить мокрое от пота лицо. Внезапно слева послышался нарастающий гул мотора.              Болид под номером восемьдесят один поравнялся с ним.              Раньше, после любой гонки, они бы просто разъехались по разным сторонам трассы, обмениваясь сухими поздравлениями по радио, избегая визуального контакта. Но сегодня Оскар выровнял свою машину идеально вровень с шасси Ландо. Два ярко-оранжевых болида медленно скользили по асфальту бок о бок, словно истребители на параде. Пиастри поднял руку в плотной гоночной перчатке, приветствуя напарника. Норрис ответил тем же, высунув руку из кокпита. Они помахали друг другу, а затем повернулись к заполненным до отказа трибунам, которые сходили с ума от восторга. Для миллионов зрителей по всему миру это был красивый жест командного духа. Но для них двоих это был безмолвный диалог, полный абсолютного, несокрушимого единства.              Заезд на пит-лейн и парковка в закрытом парке прошли как в тумане. Ландо остановил машину у таблички с цифрой «1», заглушил двигатель и, не дожидаясь механиков, выпрыгнул из кокпита. Ноги гудели от усталости, но адреналин толкал вперед. Он запрыгнул на носовой обтекатель своего болида, вскидывая руки к небу под оглушительный рев толпы, и спрыгнул обратно как раз в тот момент, когда к нему подошел Оскар.              Пиастри уже успел снять шлем. Его темные волосы прилипли к мокрому лбу, лицо раскраснелось от перегрузок, но в глазах плясали счастливые, теплые искры, напрочь лишенные привычного холода.              Ландо сделал шаг навстречу, и они столкнулись в объятиях. Под прицелом десятков телевизионных камер и фотоаппаратов это выглядело как стандартное празднование коллег. Но Норрис чувствовал, как крепко, до хруста в ребрах, Оскар сжал его в своих руках. Ладонь австралийца легла на затылок Ландо, пальцы на мгновение зарылись в влажные кудри, посылая по позвоночнику электрический разряд.              – Ты был идеален, – прошептал Оскар прямо в ухо Норрису, так тихо, чтобы микрофоны не смогли уловить ни звука. Его горячее дыхание обожгло кожу.              – Без тебя я бы не справился, – так же тихо выдохнул Ландо, зарываясь лицом в изгиб плеча напарника, вдыхая запах пота, огнеупорной ткани и того самого парфюма, который сводил его с ума прошлой ночью.              Им пришлось отстраниться, когда на них накинулись механики и Андреа Стелла, заключая в огромное коллективное объятие. Быстрое взвешивание, короткое интервью, где они обменивались шутками и бросали друг на друга быстрые, сияющие взгляды, – всё это было лишь прелюдией к главному.              Церемония награждения.              Они стояли на подиуме, возвышаясь над морем людей. Ландо сжимал в руках тяжелый серебряный кубок победителя Гран-при Канады, чувствуя его приятную прохладу. Заиграл гимн Великобритании. Норрис закрыл глаза, впитывая каждую секунду этого момента. Ветер трепал флаги, толпа пела вместе с музыкой.              Рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки, стоял Оскар со своим кубком за второе место. Ландо физически ощущал его присутствие, его поддержку, его непробиваемую уверенность.              А затем грянул взрыв.              Огромные пушки выстрелили миллионами золотых и оранжевых конфетти, застилая небо над автодромом мерцающим дождем. Диджей включил танцевальный трек на полную мощность, заставив вибрировать сами конструкции подиума. Появились массивные зеленые бутылки с шампанским.              Традиционная битва началась мгновенно. Ландо, сорвав пробку, немедленно направил пенную струю прямо в лицо Андреа Стелле, а затем резко развернулся, ища свою главную цель. Но Оскар уже был готов. Ледяная струя ударила Норрису прямо в грудь, заставив его звонко рассмеяться и зажмуриться от брызг.              Они оказались в самой гуще хаоса. Сладкий, алкогольный запах шампанского заполнил легкие, липкая пена покрывала волосы, лица, комбинезоны. Ландо бросился в контратаку, заливая австралийца с ног до головы, пока бутылка Оскара не опустела. Пиастри, смеясь – открыто, искренне, запрокинув голову так, что у Ландо перехватило дыхание, – отступил на шаг, вытирая мокрое лицо рукавом комбинезона.              В этот момент, посреди оглушительного грохота музыки, криков толпы и летающих конфетти, время для них внезапно замерло. Все звуки отошли на второй план, превратившись в невнятный белый шум.              Ландо опустил свою бутылку. Сквозь золотистую, переливающуюся на солнце пыльцу из брызг шампанского их глаза встретились.              Это был короткий, тайный, но невероятно глубокий контакт. В темном взгляде Оскара горел тот самый огонь, который Ландо видел ночью в отельном номере. Огонь безграничной преданности, жажды и абсолютного принятия. Норрис ответил ему таким же тяжелым, горящим взглядом, не в силах разорвать эту невидимую связь. Вокруг них бесновался мир, камеры продолжали снимать каждый их шаг, миллионы людей у экранов телевизоров праздновали успех команды McLaren, но эта доля секунды принадлежала только им двоим. Никаких тайн больше не было. Не было страхов, не было разрушающего соперничества. Была только чистая, звенящая синергия.              Оскар чуть заметно склонил голову вбок, его губы дрогнули в полуулыбке, и в этом единственном движении, в этом скрытом от всего мира взгляде Ландо прочитал всё, что ему было нужно.              Норрис счастливо улыбнулся в ответ, слизывая с губ сладкие капли шампанского, и шагнул вперед, чтобы обнять свою команду. Впереди их ждал долгий сезон, новые трассы и новые вызовы. Но теперь, что бы ни готовило им будущее, Ландо Норрис знал абсолютно точно: он больше никогда не столкнется с этим в одиночку. Их общий зеленый свет только что загорелся.