SCP-1604: Resonance

      Бежать.       Ноги подгибаются, зудят и жгут — бежать.       В голове нет ни единой мысли, кроме этого отчаянного «беги»; кто он, где он, куда бежит — неважно, главное — бежать.       За спиной раздаётся топот преследователей, выстрелы, и Нил едва ли успевает прыгнуть в овраг, дабы увернуться, и в итоге он скользит вниз, кожа сдирается об огрубевшую землю, камни и корни, одежда рвётся и пачкается, сумка, держащаяся на плече, прижата к телу — не потерять. Он слышит этот рокочущий голос из рации:       — Не смейте потерять!       В этот раз эти гады хорошо подготовились, теперь опергруппа из пятнадцати человек — и то это те, кого сумел насчитать Нил; помимо этого, у него не получается повлиять на них. И всё это ради него одного. В прошлый раз он обезвредил отряд из семи оперативников и успел сбежать до прибытия подкрепления. В одиночку.       Сколько бы он ни менял внешность, ни скитался по самым забытым закоулкам мира — они его находят, всегда и везде; а после смерти матери он стал попадаться чаще — сколько бы Мэри ни учила его скрытности, он, кажется, не в силах овладеть всем её мастерством.       Вновь грохот разрезает воздух, Нил содрогается, на пару мгновений затихает в яме у огромного корня, давая себе перевести дыхание — иначе он полностью выбьется из сил и будет настигнут. Надеяться на то, что его не заметят, он и не смеет — они слишком наблюдательны, слишком бдительные, они натренированы вынюхивать таких, как он. Псы — не иначе.       Нил ощущает, как земля дрожит от топота — они слишком близко, надо бежать дальше, и он оглядывается в поиске направления, но времени долго думать у него нет, приходится сорваться с места и бежать по низу оврага.       Местность постепенно выравнивается, стволы деревьев снова плотно обступают, но спустя ещё метров двести внезапно начинают расступаться, открывая взору заброшенную лесничью хижину в два этажа. Он не слышит поблизости преследователей, и потому решает затаиться на чердаке — в случае чего через верх легче сбежать, чем через подвал.       Нил торопливо, но стараясь быть незаметным, подходит к открытому окну. Выбитое стекло под ногами трещит, он нервно оглядывается и, не замечая никого и не слыша, осторожно пробирается внутрь. Изнутри хижина как и снаружи на вид: трухлява, гнила, с провалившимися досками и тяжёлым запахом плесени; казалось, что стоит ступить внутрь, как всё рухнет, но оно не рухнуло и даже не дрогнуло — хочется верить, что удача сегодня не иссякнет на этом.       Замечая относительно сохранившуюся лестницу наверх, Нил спешит к ней и взбирается на второй этаж, начиная выискивать проход на чердак — снаружи было видно, что тот здесь должен присутствовать. Доски под ногами опасно трещат, но Нилу уже доводилось ночевать в подобных местах, так что не то чтобы его это пугало. Он толкает одну дверь, бегло осматривает представшую пыльную спальню, но в итоге следует дальше, пока в другой комнате не обнаруживает лестницу, спущенную с чердака. Он прикрывает дверь и, не теряя времени, взбирается наверх, а после сразу же подбирает лестницу за собой и закрывает проход.       У него просто не хватит сил продолжать эту бесконечную погоню, он не спал последние три дня — ему необходима хотя бы небольшая передышка, и приходится лелеять хрупкую надежду, что его не найдут здесь, а если и найдут — он ускользнет с помощью способности, ради чего и бережёт остатки сил.       Почему он не мог родиться обычным?       Течение времени ускользает, но Нил старается из последних сил не уснуть — даже если его сон предельно чуток, терять контроль страшно. Он всё ещё не до конца знает, с кем и чем имеет дело, есть лишь несколько кусочков пазла, по которым пытается восстановить картину целиком, и слышал он их в разговорах преследователей: во-первых, это оперативные группы неизвестного ему фонда, во-вторых, они называют его объект SCP-1604, в-третьих, это преследование вызвано его сверхспособностью… на этом его познания кончаются. Сам Нил помнит лишь белые халаты.       Мама наотрез отказывалась что-либо объяснять, кроме того, что фонда необходимо бояться, а теперь что? Он в чёртовой халупе посреди леса прячется на чердаке от каких-то оперативников во всеоружии, пока его мать, которая всегда знала, как ускользнуть и спрятаться, мертва уже как год.       Сколько проходит: час, два, сутки? Нил боится засыпать и спускаться, он забился в угол между массивным комодом и просиженным креслом — перебраться на него хочется неимоверно, всяко лучше холодного жёсткого пола, однако страх выбираться из мнимого укрытия берёт своё. Из сумки получается не лучшая подушка, но он всё равно полулежит на ней. Живот же урчит от голода, и Нил от бессильной злости слабо ударяет по нему. Пусть затихнет, и так скверно.       Рядом что-то скрипит. Тело содрогается, противится пробуждению, но мозг уже послал сигнал об опасности. Стоит открыть глаза, как Нил замечает поднимающихся и шастающих оперативников. Он не шевелится и дышит через раз, заведомо зная, что это не поможет. Не хватает времени, чтобы сориентироваться: на него уже наставляют оружие.       — Объект SCP-1604, вы окружены. Прекратите сопротивление, — говорит человек, наставивший оружие. Его лицо невозможно разглядеть за шлемом, который также довольно сильно заглушает голос.       — Чем меньше ты сопротивляешься, тем меньше нам приходится давить. Малыш, ты сам вынуждаешь нас отлавливать тебя, словно зверя. Не доставляй проблем, и всё будет хорошо, — раздаётся более мягкий голос рядом, похожий на женский.       Нил делает глубокий вдох, но вместо того, чтобы ответить что-то, он прижимает руки к полу и через мгновение летит вниз. Тело прошибает тупая боль от падения. В комнате никого, но он понимает, что, вероятно, за дверью и снаружи хижины есть другие.       Стекло рассыпается от выстрела, который не попадает в Нила, но даёт убедиться: хижину окружили. Голова кружится, и он думает, что от истощения, пытается дёрнуться в сторону, но в итоге падает, ударяясь о тумбу. В воздухе витает слабый химический привкус, которого не было минутой раньше. Слишком поздно. Он был беспечен.

[ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]

      Голова, кажется, вот-вот треснет от боли, она ощущается неподъёмной, как и веки, и приходится приложить усилия, чтобы открыть глаза и осмотреться. Под ним — что-то непривычно мягкое, вокруг — серые пустые стены и потолок. Поймали.       На долю мгновения, вернувшись к приятному ощущению тёплой кровати, он думает, что, может, это не так плохо.       Единственное, что он всё же обнаруживает на стене, — это часы. Спасибо, уже снижен риск сойти с ума на целых пять процентов. А вот мёртвая тишина, напротив, этот риск повышает, угнетая, но вместе с этим нет раздражителей, провоцирующих усиление головной боли.       Проходит минут пятнадцать, прежде чем Нил наконец находит силы подняться и хотя бы сесть на кровати. Он касается стены, но отклика от неё не следует никакого — разрушить не получается, сплошное молчание. Это пугает, но, впрочем, чего он ожидал? Эти люди нашли способ противостоять воздействию на организм, не мудрено, что они не посадили его в камеру с обычными стенами, но Нила не покидает липкий страх от осознания, что за люди против него; поражает, как долго без матери он смог от них укрываться.       В сумке хранились все связи — все те нити, по которым он мог бы ускользать дальше; но теперь всё это в лапах фонда, и Нил ощущает себя обречённым и предавшим мать. За год без неё он разрушил всё ею тщательно выстроенное.       Нил, ожидая, что за ним может вестись скрытая съёмка, старательно никак не выдаёт охватившие его растерянность и испуг, но руки слегка дрожат от напряжения, и он прячет их в одеяле.       Желудок, как и всегда несвоевременно, напоминает о себе голодной болью. Нилу вместе с этим кажется, что его сейчас стошнит, да вот только даже нечем — сколько он не ел? Сколько он вообще пребывал без сознания? Что они могли успеть с ним сделать?       Вдох.       Сейчас непозволительно паниковать, но он так хочет закричать. Вместо этого Нил просто неподвижно сидит.       Проходит ещё около десяти минут, прежде чем дверь открывается, и в камеру проходит высокий мужчина средних лет с планшетом под подмышкой, волочащимся стулом в одной руке и кружкой в другой — Нил, кажется, ощущает запах терпкого кофе. Хотелось бы сделать хотя бы глоток. На мужчине обычная чёрная футболка, открывающая вид на татуировки на предплечьях в виде языков пламени, и джинсы. Ни снаряжения, ни халата — обычная одежда. Нил достаточно хорошо считывает язык тела, но в этом человеке он не видит ни напряжения, ни злости, ни страха, только усталость. Даже отвращения и презрения нет.       Мужчина ставит стул напротив кровати — не поближе к выходу, не слишком близко к Нилу. Усевшись, незнакомец минуту просто осматривает Нила и, прочистив горло, наконец начинает говорить:       — Здравствуй, SCP-1604, — он кашляет, осекаясь, — извини, мне стоит называть тебя Нилом, верно? Профессиональная привычка, не обессудь.       Конечно, они знают это его имя, не стоило сомневаться, но почему его называют этим именем? Ведь, должно быть, знают настоящее — он был в этом уверен.       — Меня зовут Дэвид Ваймак, я твой курирующий исследователь. Я не собираюсь тебя допрашивать, сейчас просто разговор. Ты имеешь право не отвечать, — Ваймак отпивает из кружки, откладывая планшет для записей на колени.       Нил предпочитает пока просто молчать, измученно и недоверчиво наблюдая за мужчиной. Но тот просто нерасторопно пьёт кофе, глядя в ответ. В конце концов, Нил сдаётся и спрашивает напрямую:       — Что вам от меня нужно? — собственный голос оказывается сиплым и неподатливым от долгого молчания.       — Хорошо, тебе что-нибудь известно о месте, где ты сейчас находишься? — уточняет исследователь, и Нил в ответ отрицательно качает головой. — Ты находишься в Фонде SCP, он специализируется на поимке и содержании аномалий. Как уже мог понять, тебя из-за способностей классифицировали как аномалию, — мужчина потирает переносицу и кидает взгляд куда-то в угол наверху. — Скажу грубо, но честно: для Фонда ты — потенциальная опасность для окружающего мира. А в особенности учитывая, что ты также можешь влиять на живых существ.       Нилу очень хочется возразить, что, вообще-то, если бы они за ним не гонялись, ему бы вообще не приходилось использовать способности, в его планах никогда не было становиться преступником, но мужчина сразу это отрезает, пусть Нил и успел только рот открыть:       — Ты — человек. Непредсказуемое существо для фонда.       Нил сжимает челюсть, хотя хочется рассмеяться в лицо мужчине: он — человек? Раз человек, так что он здесь делает?       В какой-то момент жизни Нил и сам задавался вопросом: а человек ли он? Обычные люди не имеют никаких способностей, под их руками ничего не рушится и не плавится, они не останавливают чужие сердца и не разрушают изнутри. Но ведь и Нил бы не делал это, если бы его не зажимали в угол.       — Неизвестно, что именно у тебя на уме, как поведёшь себя в тех или иных условиях, не поедет ли у тебя крыша. Нет никаких гарантий, что ты ничего не сотворишь.       Исследователь с минуту молчит, Нил тоже. Пусть и хочется всё-таки поспорить, но он понимает логику, которую ему пытаются объяснить.       — Моё желание — сохранить тебя, — говорит Ваймак, и Нил впервые смотрит ему в глаза. — Кто-нибудь непременно захочет тобою воспользоваться как оружием или подопытной крысой, фантазия у людей обширная. Я же считаю тебя в первую очередь человеком, а не аномалией, но чтобы я смог тебе помочь, необходимо разговаривать со мной. Я не жду от тебя послушания, но не усложняй жизнь ни себе, ни мне, — мужчина делает на листке пометки — не подробные анализирующие записи, а буквально пару-тройку слов; после же вновь окидывает Нила усталым взглядом и даже слабо улыбается. — Я рассчитываю найти с тобой общий язык, всё-таки нам предстоит немало видеться. У тебя есть вопросы, пожелания?       Нил сглатывает вязкую слюну и несильно сжимает в дрожащих руках одеяло. Он всё ещё не доверяет этому мужчине, но с его стороны нет ощущения давления, он просто ведёт разговор. И всё же расслабляться нельзя. Хочется спросить, что Фонд о нём знает, но это кажется сейчас бессмысленным — не ответят же полную правду. Потеряют преимущество.       — Ладно, Нил, — вздыхает исследователь, устав ждать отклика. — Как самочувствие?       — Нормально, — бросает Нил в надежде поскорее закончить разговор.       Если брать в счёт, что он не ел уже чёрт знает сколько, пробыл в отключке от какого-то газа, навернулся с чердака в попытке сбежать и ободрал всё тело в овраге, то да, конечно, нормально. Ну и весь его мир рухнул, забыл добавить.       — Скоро тебе принесут поесть. Можешь к следующему разу подумать над пожеланиями к еде, постараемся выполнить, — мужчина допивает кофе и поднимается, стул отставляет к стене, после чего направляется на выход из камеры. — Завтра проведут тестирование. Обычный психологический тест и медицинский осмотр, не более. Отдохни.       Ваймак говорил с ним как с человеком, и это пугало больше, чем автоматы. Автоматы он понимал.       Мужчина ушёл, и Нил остался один на один со всеми своими эмоциями. В полном смятении, разбитый. То, от чего он бежал всю жизнь, настигло его и поглотило, и теперь он зверушка в клетке. Мысль о побеге пришла и ушла: они нашли его в лесу, на чердаке, без следов, найдут и где бы то ни было. Всегда находили.       Сейчас он слишком измученный для всего этого. Впервые он просто закрывает глаза — без намерений уснуть, а чтобы не видеть этих стен. Но он всё равно знает, что они есть. Люди за пределами этих стен тоже есть. И звуки также где-то там, привычные и понимаемые.       Он позволяет себе немного расслабиться и отдохнуть — в камере, в незнакомом окружении, под наблюдением, дезориентированный. Почти иронично.

[ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]

      — Доброе утро, Нил. Проследуй за мной, — исследователь пришёл во второй раз ровно в девять утра следующего дня. А было даже сносно, пока Нила никто не тревожил, правда, выспаться он всё равно в незнакомой обстановке не смог.       Нил спокойно следует на выход из камеры вместе с мужчиной, в коридоре у двери сразу встречают двое экипированных и вооруженных сотрудников с этой злосчастной надписью «SCP» на груди — теперь он, по крайней мере, убеждён, что это название фонда. Легче от этого не становится. Один из охранников сразу наставляет оружие на Нила, а второй просит вытянуть руки вперёд, после чего на запястьях защёлкиваются два широких металлических браслета — не похоже на привычные наручники. Ваймак вскидывает руку, и охранники опускают оружие, продолжая тихо идти где-то позади.       — Меры предосторожности. Фонд обязует им следовать, — отмахивается Ваймак.       Пусть автоматы и не наставлены на Нила, но он всё равно ощущает, как прожигают его затылок двое солдат в полной экипировке. Даже если он и привык к таким людям, это никак не помогает расслабиться — наоборот, ноги всё больше жжёт от желания бежать, а в горле возникает ком. На эшафот ведут — не иначе.       За пределами камеры уже значительно больше звуков: шаги по металлу, шорох экипировки, лязг откуда-то сбоку, писк от приложенного к замку пропуска, скрежет открывающейся двери. Даже воздух ощущается металлическим, тяжёлым, но уже не таким неестественно стерильным, каковым был в камере.       Нил бегло осматривает коридор: редкие двери по бокам, на вид тяжёлые и неподатливые, с табличками возле них, среди которых он различил «ЛАБОРАТОРИЯ 3-S» и «КАМЕРА 2-H»; из освещения — холодные светодиодные лампы под четырёхметровыми потолками, стены — тёмные, с металлическим блеском, на них расположен большой белый знак фонда — такой же, как на экипировке оперативников и планшете Ваймака. Создаётся ощущение, что фонд клеймит всё, что попадает в его руки, и Нила тоже — на чёрной кофте слева на груди вышито «SCP-1604».       Нил ощущает на языке привкус металла и опасности.       Они останавливаются возле одной из дверей, а на табличке при более близком рассмотрении удаётся прочитать:

«ЛАБОРАТОРИЯ 1-P

Психологический анализ

Уровень доступа: 2»

      Исследователь прикладывает к замку свою карту и набирает четырёхзначный код — Нилу, к сожалению, не удаётся рассмотреть, какие цифры он нажимал. Дверь отпирается вопреки ожиданиям легко — сама отодвигается, пропуская их внутрь. Один из охранников остаётся снаружи, а второй, пониже, проходит следом.       Внутри лаборатории вновь окутывает стерильность в воздухе, но уже другая: не отсутствие запаха, а резкость нашатыря и спирта. Ваймак и охранник пусть и являются работниками, но среди белых халатов и золотых бейджиков ощущаются чуждо. По бокам расположены стеллажи с папками, с одной стороны лаборатории часть отделена стеклом, вплотную к которому стоит стол с тремя экранами, а за стеклом — навороченное кресло. Наверное, они умеют даже подключаться к мозгу и считывать мысли — Нил не удивится, если эта часть предназначена именно для этого. Но подошедшая темнокожая девушка ведёт его в противоположную часть, пока Нилу становится дурно от белизны её халата. Он ощущает боль в ушах и струйку крови под носом, пока белый мелькает перед глазами, заставляя и без того кружащуюся голову кружиться сильнее. Множество изучающих, препарирующих взглядов. Он их ненавидит.       — Здравствуй, Нил! Меня зовут Дэниэль Уайлдс, я ассистент доктора Ваймака. Сегодня я проведу твое тестирование. Можешь обращаться Дэн или доктор Уайлдс — как удобно, я не против. Мне следует дальше называть тебя Нилом? — девушка подводит его к тёмно-серому креслу, а сама присаживается за стол с кипой бумаг на нём.       — Да, — кратко отвечает Нил на вопрос. Обращение по имени всяко лучше, нежели называть его объектом.       Он устраивается в кресле, осматриваясь: охранник остался стоять возле двери с опущенным автоматом, Ваймак перебирает спокойно папки, рядом ему о чём-то рассказывает темнокожий мужчина в халате, ещё один человек в белом сидит за компьютером. Вентиляции Нил не замечает, окон — тоже, а сама лаборатория будто поделена на четыре небольших сектора. Конечно, он мог бы попытаться использовать способность для побега, но его тут же словит охрана — работники не настолько беспечны, пусть и пытаются таковыми казаться.       — Хочешь чай или кофе, Нил? Или горячий шоколад? Я его не варю, конечно, так же хорошо, как наш главный психиатр, но тоже весьма недурно, — улыбается девушка, беря в руки планшет для записей. Пытается усыпить бдительность и расположить к себе, но эта притворная дружелюбность на него не сработает.       — Давайте начнём тестирование, — нетерпеливо говорит Нил, ведь чем быстрее начнут — тем раньше закончат.       — Хорошо, Нил. Начнём с общих вопросов: расскажи о себе. Дата рождения, место, родственники, — доктор Уайлдс окидывает изучающим взглядом Нила, продолжая дружелюбно улыбаться и прокручивая ручку в руках. Нилу кажется слишком подозрительным, что его не посадили за детектор лжи или не вкололи ничего, чтобы развязать язык.       — 31 марта 1987 года, штат Аризона, — на самом деле Нил не знает ни где был рождён, ни когда, — родственников нет. Отца не знаю, мать умерла год назад в погоне, — про мать он, по крайней мере, не соврал и в следствие чего заметил, как лицо Уайлдс исказилось от сожаления.       — Извини, Нил, нашей целью не было ваше убийство, это лишь результат сопротивления, — поджимает губы девушка, но натягивает улыбку обратно, делая записи на листе. — Расскажи о своей жизни — что хочешь.       Нил замечает на столе своё досье и, рассказывая выверенную ложь, старается незаметно вчитаться:

«Объект №: SCP-1604

Класс объекта: Евклид

Текущий куратор: д-р Ваймак, зона 17, сектор 5

Особые условия содержания: SCP-1604 содержится в камере 1604-А. Стены, пол и потолок камеры покрыты трёхслойной изоляцией: внутренний слой — графен, средний слой — аэрогель…»

      Дальше Нилу не удаётся прочитать из-за листа сверху. Класс ему ни о чём не говорит, номер и куратора он уже знает, а условия содержания лишь доказывают, что они специально подготовили камеру для него с учётом способностей, природу которых он сам не до конца понимает. Его познаний не хватает для того, чтобы правильно использовать информацию о камере.       После небольшого разговора доктор Уайлдс протягивает ему несколько листов, представляющих собой тест — Нил по вопросам понимает: тест на стабильность. Он подбирает те варианты ответа, которые принято считать «верными», пусть девушка и заверяла, что нет плохих или хороших вариантов; некоторые вопросы требовали развёрнутый ответ, и Нил довольно легко подбирал, что следовало бы написать.       Пока он заполняет тест, к ним подходит замеченный ранее темнокожий парень с двумя кружками, одну из которых протягивает доктору Уайлдс, оставаясь стоять у стены рядом с ней. Его бейджик гласит: «д-р Бойд М. Научный специалист, сектор 5». Они тихо переговариваются между собой, но Нилу ничего не дают номера других аномалий, вырванные из разговора — то лишь распорядок дня без какой-либо уточняющей информации.       Закончив с тестом, Нил протягивает бумаги доктору Уайлдс, которая благодарит его и передаёт обратно Ваймаку, чтобы они прошли в другую лабораторию на медицинский осмотр. Нил уже ощущает себя выбитым из сил.       Перед тем, как они ушли, их остановил смуглый парень, спрашивая у Нила, как они могли бы сделать его пребывание здесь более комфортным, но даже ответить нечего — только отпустить его отсюда. Подальше. Парень — Ники, как он представился — пообещал принести книги, чтобы можно было коротать время, а также сказал, что будет рад пообщаться, если Нилу будет не хватать общества. Если его дни и дальше будут проходить преимущественно в камере с выходом только для осмотра и тестов, то Нил будет почти готов согласиться.       Соседняя лаборатория оказывается похожа на помесь больницы и лаборатории безумного учёного — по сути таковой и является, — а запах в ней ещё более резкий, из-за чего защипало в носу. По лаборатории рассыпаны такие же сотрудники в белых халатах, но с другими лицами, и среди постоянно сменяющегося персонала Ваймак кажется уже чуть ли не родным — его же надзиратель стал главной константой.       Нила начинает лишь ещё больше мутить от пребывания здесь.       Вдруг Нилу видится, как он тысячу раз здесь бывал, наблюдая всё те же лица — сегодня и вчера, и каждый день до этого мгновения, а воздух вокруг сгущается и наконец спрессовывается в одной точке. В его трахее, не проходя дальше, опаляя до красноты, точно до неё, нежную розоватую слизистую.       Уголок губ стремительно дёргается в сторону, подцепленный маленьким подкожным крючком, и вернуть его на место не выходит.       Нил моргает раз, второй и сваливается на пол у дребезжащих по контуру ног грудой плоти и клеймённого тряпья, настолько прочного, что ему в нём тесно, тесно и чуждо. Бесформенная куча вытягивается, словно насаженная на спицу стрекоза, крылья хотят трепыхаться, но насилу приковываются к неподвижному туловищу.       Краткий, разрывающий его череп импульс проносится по телу и раскурочивает Нила, но он совершенно этого не чувствует, в беспамятстве наслаждаясь удовольствием абсолютной просторности внутри. Кажется, ему видимы лиловые души, разливающиеся из ботинок на всё тех же суетящихся ногах — они выплавляются из невидимых голов, скрытых от всевидящих сейчас глаз.       Однако цветная дымка быстро рассеивается, когда мир перед Нилом начинает содрогаться и вконец терять свою плотность, хотя он уверен, что способности не применял.       В новой реальности нет ничего, кроме волнами окутывающего блаженства и потерянности — для скрывающегося лучшей награды из возможных. Нил хочет остаться здесь навечно, но у голоса рядом с ним другие планы:       — Т… слы…и… …ен…? — пауза. — М…ешь …ворить?       Постепенно осязание возвращается, выбрасывая Нила в гудящую боль расслабившихся мышц. Его челюсти мягко размыкают чужие пальцы и следом слабо надавливают на зубы.       — Стальные зубы, завидую белой завистью, — говорит проверяющий, для Нила пока что неопределимый. — Как тебя зовут?       Нил бессвязно мычит, пытаясь поёрзать на кушетке — разве он ложился? Где он вообще? Раскрыв веки, Нил сразу же жмурится и неуклюже накрывает их ладонью.       — Не переживай, скоро пройдёт. У тебя случился эпилептический припадок, приятного в этом мало, но твоё постиктальное состояние стабильное, — что-то противно пищит слева и замолкает. — Ну вот, давление тоже хорошее, скоро как огурчик будешь.       — Чего? Какое посткт… — запинается Нил, вяло управляя языком.       — Не бери в голову.       Приборы, писк и лабораторный белый. В голову всё возвращается само, практически против воли Нила, но ничего не поделать.       Жизнь дала ему небольшую передышку, время забираться в ловушку обратно.       Медицинский осмотр не представлял собой ничего за рамки выходящего, но по ощущениям Нила его изучили вдоль и поперёк и продлилось это всё по меньшей мере целый день, хотя они без всяких сомнений чуть ли не препарировали его тело ещё тогда, когда он был в отключке.       Нила словно выпотрошили, а потом небрежно затолкали органы обратно и зашили; они зафиксировали каждый чёртов шрам. Но вопреки ожиданиям Нила, его пусть и изучали, но все относились как к человеку, и он ощущал накапливающееся смятение из-за этого: с одной стороны, он — очередная аномалия, объект для изучения, с другой — все учтивы, называют по имени и разговаривают как с человеком. Это порождало диссонанс, но он напоминал себе, что этим людям нет доверия.       Возвращались к камере 1604-А уже немного другим составом: теперь только двое охранников и Нил, Ваймак же остался в лаборатории обсудить результаты.       — Видишь, малыш, как легко, когда не сопротивляешься? — приглушённый голос кажется знакомым, как и обращение «малыш». Точно, это тот же оперативник, который участвовал в его захвате.       — Афина, не нарушай протокол, — говорит другой сопровождающий, и в его голосе Нил распознаёт второго оперативника, загнавшего его в угол.       Все инстинкты внутри Нила кричат о том, что надо бежать, но если он попытается, то его сразу же скрутят. Внутри всё дрожит и скручивается в тугой узел от напряжения, перед глазами вновь та же картина, что и на чердаке, то же отчаяние, что и тогда.       — Брось, Манул. Он всего лишь загнанный ребёнок, — отмахивается, судя по всему, девушка. — Не обращай на этого монстра внимание.       Нил сперва думает, что это его называют монстром, и это было бы даже почти справедливо. Обычные люди не убивают целую опергруппу с помощью сверхспособности.       Но девушка указывает на другого оперативника, и это сбивает Нила с толку.       Камера встречает Нила всё той же тишиной. Стерильной, звенящей, дезориентирующей.

▓▓▓▓▓▓▓▓▓▓▓▓▓▓▓▓▓▓▓▓▓

      Вместо охлаждающего бриза в голове засел сладковатый жжёный запах, и пусть огня поблизости нет, Нил ощущает его жар и, кажется, видит в отражении на морской глади. Он по определённым ракушкам и их расположению, по рельефу песка может определить здесь то самое место, где он закопал мать. Но он старается не смотреть в ту сторону — не может.       — С тобой что-то не так. Единственный и последний раз мы виделись здесь лишь ночью после её смерти, — голос раздаётся где-то за спиной, размеренный, ставший со временем хрипловатым от курения.       Нил знает, что если обернётся, то всё равно никого не увидит — его собеседник никогда не позволял себя лицезреть, лишь этот голос, всюду сопровождающий Нила. Возможно, это просто «внутреннее я» его самого.       — Некорректно говорить «виделись», когда лишь ты видел меня, — Нил даже не пытается сдерживать свою язвительность. Не имеет смысла.       Не перед тем, кто видел всё, что творилось на его душе — Нил перед ним как на ладони, слишком открытый в своих снах; и даже если он молчит, окружение даёт знать всё за него.       — Я не мог с тобою связаться уже так долго, что начал переживать.       Нил не слышит ни капли волнения. Ровный тон — как всегда на протяжении последних пяти лет. Раньше он был другим — они росли вместе во снах.       Волны поднимаются и тянутся всё ближе к Нилу, лижут его ноги и убегают обратно, чтобы вскоре вновь обрушиться на него. Хочется отдаться им с головой, позволить объять и затянуть на дно, убаюкивая вместе с телом все непрекращающиеся мысли и разрушающие эмоции.       Он так устал.       Но он хочет жить, он обязан жить.       Воздух за спиной едва заметно теплеет, будто собеседник подошёл ближе.       — Они тебя поймали? — голос раздаётся у самого уха, но Нил даже не вздрагивает, не пытается обернуться и посмотреть.       Возразить тоже не пытается — молчит. В последнее время у него нет ни сил, ни желания говорить.       — Ты в отчаянии. Посмотри на море: надвигается цунами. И ты в действительности хочешь быть им поглощён? Или это твой очередной способ сбежать?       Нил отрывает взгляд от песка перед собой и поднимает голову, всматриваясь в надвигающийся шторм. Руки зарываются в холодный песок, перебирают его и сжимают, ракушки врезаются в ладони.       — Они забрали сумку, — едва ли не вырывается уточнение «последнее, что от неё осталось», — должно быть, они изучают все записи. Фонд не глуп ведь, сможет расшифровать, а если нет — попытаются заставить меня говорить.       — Тебя не волнует, что могут сделать с теми людьми и организациями. Неужели боишься, что если сбежишь, то будет некуда податься?       Нил неопределённо пожимает плечами, тихо говоря:       — Отчасти.       Он сам не уверен. Наверное, в этих словах тоже есть значительная доля правды.       За спиной повисает пауза, долгая и почти осязаемая. Собеседник молчит, и от этого молчания далёкие волны, утекающие от берега, кажется, на мгновение затихают.       — Может, ты попробуешь прекратить бежать?       Нил замирает, не верящий в услышанное. В ушах звон вместо плеска воды. Тишина затягивается, собеседник тоже не спешит говорить и позволяет Нилу осмыслить услышанное.       Прекратить бежать после всего того, чему учила мама? После того, как они её убили?       — Она не хотела, чтобы ты вечно бежал, — говорит голос за спиной, и впервые за долгое время в нём прорезается что-то помимо ровного спокойствия. — Она хотела, чтобы ты выжил. Это не одно и то же.       Песок под пальцами холодеет ещё больше, начиная напоминать по-трупному хладные руки матери.       — Попробуй. Присмотрись к окружению. И по крайней мере это шанс лучше понять свою способность, чтобы научиться лучше ею владеть. Разве нет?       Нилу хочется возразить. Просто воспротивиться этим словам. Вместо этого он молчит, прокручивая в голове услышанное вновь и вновь, пробуя на вкус мысль остаться, взвешивая пользу этой идеи.       — Они просто убьют меня, — Нил поджимает губы, впиваясь в песок до побеления костяшек и ближе подтягивая заледеневшие от воды ноги.       — Если бы перед ними стояла эта цель, они бы сделали это сразу, как только поймали.       Эти слова имеют смысл, но Нил не хочет его замечать.       Лишь сейчас, запрокинув голову, он замечает полное отсутствие звёзд на небе. Пустое тёмное полотно. Он прикрывает глаза, вслушиваясь в плеск.       Когда Нил открывает глаза, перед ним снова серый потолок, но кое-что изменилось: на тумбе у кровати лежат новые книги, названия которых он не узнаёт, но предполагает, что это какие-то несложные романы для коротания досуга. Тумба появилась на следующий день после медосмотра, и каждый последующий день на ней оказывались меняющиеся стопки книг, стоило дочитать ему прошлые.       Его не разбудило чьё-то присутствие.       В голове звенит тот голос из сна, успевший стать единственным поистине близким после гибели матери. Он говорил остаться, и Нил впервые действительно задумался о том, чтобы прекратить бежать. — Она не хотела, чтобы ты вечно бежал. Она хотела, чтобы ты выжил. Это не одно и то же.       Нил ощущает застрявший ком тошноты в горле, всё тело потряхивает, а глаза так непривычно и неправильно щиплет. Уже нет никакого дела ни до книг, ни до их содержания.       Мама была грубой, даже истеричной и жестокой, но она оставалась мамой: обнимала своими тонкими руками и прижимала к груди, и Нил помнит, как вслушивался в её сердцебиение и верил в наступление завтрашнего дня. Дула на раны, когда обрабатывала их алкоголем, пела тихие колыбельные в хорошие дни, на ярмарке купила — возможно, украла — леденец и игрушку. В особо спокойные моменты улыбалась мягко и заботливо.       Она пыталась дать ему столько, сколько могла. Пыталась дать ему жизнь.       После сна — разговора — Нил ощущает себя ещё более опустошенным, чем был до этого. Иногда этот голос становится одной из причин избегания сна, потому что такие разговоры просто невыносимы.       Сперва ощущение в груди кажется пожирающей пустотой, но то лишь оказывается подавляемая тоска по матери, от которой становится совсем тошно. Он ощущает себя таким брошенным, что хочет во всё горло обвинять мать в том, что она посмела его оставить одного, а потом умолять вернуться, прижимаясь к её ногам, пока не ощутит твёрдую, но тонкую ладонь на макушке.       Чем больше повторяются отчётливым эхом в голове те слова, тем тяжелее становится дышать: стерильный воздух оборачивается вакуумом. Получается делать короткие вдохи, раз за разом, попадающего с ними кислорода не хватает, и Нил задыхается.       — Доброе утро, Нил.       Мужской голос звучит выстрелом, и Нил непроизвольно дёргается, вжимаясь в самый угол, но у него наконец получается полноценно вздохнуть, в связи с чем уже возвращается более отстранённый вид.       Вдох.       Ему требуются затянувшиеся пару минут, чтобы начать понимать слова, и ещё несколько, чтобы заставить себя поднять взгляд на Ваймака, который успел осторожно сесть на другой край кровати — не слишком близко, но рядом.       Лучше бы к нему относились, как к объекту. Это Нилу более привычно и понятно.       — Ты в порядке, Нил? — басистый голос звучит заботливо. Неправильно, он не должен так звучать…       — Я в порядке, — Нил рвано выдыхает, запуская подрагивающую руку в волосы и оттягивая их. Он в порядке.       Ваймак тяжело вздыхает и трёт переносицу — он часто так делает, — после чего поднимается с кровати.       — Мне было необходимо убедиться, что тот случай не повторится, — говорит мужчина, и Нил содрогается, вспоминая инцидент. — Сейчас принесут завтрак, поход в лабораторию отложим до вечера. Приди в себя. Я приду за тобой в четыре, — Ваймак не настаивает на своём присутствии и, убедившись, что Нил более-менее пришёл в себя, не задерживается дольше. Нил не может не быть ему благодарным за это.       Спустя минут десять после ухода Ваймака в комнату заходит Ники вместе с подносом еды: незамудрёный сэндвич и яичница из двух яиц, а также чай. Это лучше тех дряных хот-догов с заправок и дешёвой лапши, Нилу не на что жаловаться, он привык проглатывать всё, что хоть сколько-нибудь съедобно, а потому его сбивает с толку, когда Ники говорит:       — Позавчера тебе вроде понравилось. Кевин предлагал кормить тебя кашей, ну и дурак, пусть сам ею давится, да? — посмеивается парень. Нил понятия не имеет, о каком Кевине идёт речь, лишь на секунду в голове мелькает образ мальчишки.       — Мне без разницы, что есть, — пожимает плечами Нил, забирая поднос прямо из чужих рук, хотя ещё недавно его просто ставили на стул.       Ники с минуту молчит, ошарашенно глядя на Нила, пока всё же не срывается:       — Ох, Нил… Ничего, откормим, приведём тебя в норму! Здесь все очень хорошие, правда! Тебе повезло попасть в наш сектор под курирование Ваймака, — щебечет Ники, чертя руками в воздухе и подходя к Нилу ближе. — Кстати, как книги? Я ведь обещал! Пришлось покапать на мозги Дэн, она в итоге договорилась с Ваймаком. Хотя его и не пришлось уговаривать! Может, ещё что-то принести такому красавчику? Извини, просто выпускать пока не можем… Но честно стараемся сделать твоё пребывание здесь комфортным!       У Нила начинает трещать голова от белого шума в лице Ники, но он всё равно не торопится выпроваживать шебутного лаборанта, нуждающийся в этом шуме. Тишина камеры невыносима, к ней не привыкнуть ни за день, ни за неделю.       — Ники, оставь его в покое и покинь камеру, пока тебя не вывел Манул, — звучит из скрытого динамика, и Нил успевает определить, из какого именно угла доносится женский голос.       После ухода Ники возвращается тишина, и Нил не находит ничего лучше, чем постараться отвлечься на обновлённые книги.       Ваймак приходит ровно в четыре вечера. Снова с двумя охранниками, теперь, судя по шагам и небольшому отличию в росте, Афина сменилась кем-то другим. Вновь подобие наручников и опущенные автоматы, запах металла и озона.       Они идут дальше, чем в прошлый раз, пока не останавливаются у лифта. Нил замечает, как горит «-1» — по крайней мере, теперь он знает этаж, где располагается его камера, и к несчастью, это подземный этаж — Нил их не любит. В них он ощущает себя полностью запертым.       Ваймак нажимает кнопку «2» и прокатывает свой допуск, только после этого лифт начинает двигаться. На втором этаже потолки выше, коридоры шире, а за стенами слышится гул мощных установок и генераторов, в остальном этажи схожи друг с другом. Нил по дороге внимательно осматривается, пытаясь запомнить здание и просчитать бреши в охране для возможного — смехотворно — побега, пока они не останавливаются у одной из дверей.       Внутри камеры испытаний уже ждут знакомые лица: Мэтт и Аарон, помахавшие из-за мониторов, а также доктор Уайлдс, сразу же подошедшая с планшетом в руках к Ваймаку и Нилу, энергично приветствуя.       — Итак, Нил, давай расскажу наш сегодняшний план. На тебе будут датчики, фиксирующие показатели организма. Мы будем давать тебе разные материалы, твоя задача — размягчить их, — доктор Уайлдс проводит Нила к Аарону, дабы тот установил все необходимые датчики.       Датчики крепятся везде: начиная с груди и заканчивая шеей и головой; Нил старается быть терпимее к прикосновениям холодных пальцев в перчатках и ощущению сбивающих всю концентрацию устройств. Его заводят в конце концов за стекло и оставляют на столе перед ним пять видов металлов, и Нил в них признаёт сталь, алюминий, медь, титан и свинец — часто встречающиеся.       Аарон возвращается к мониторам, устраиваясь обратно возле Мэтта — видимо, они будут как раз отслеживать все показатели; Дэн с Ваймаком стоят напротив прозрачной стены, готовые наблюдать за ходом испытания, а двое оперативников остались у двери. Нил не уверен, что под столькими препарирующими взглядами ему хватит сосредоточенности, чтобы воспользоваться силой, но когда доктор Уайлдс просит начать с металла, который Нилу кажется наиболее податливым, он касается свинца, который тотчас обмякает без каких-либо усилий, уже такой знакомый и послушный.       — Секунда. Ровно секунда, — заключает Мэтт, немного потрясённо выглядывая из-за мониторов, и Нил приходит к выводу, что, пожалуй, в дальнейшем ему следует быть посдержаннее в своей способности.       Аарон что-то сосредоточенно фиксирует, всматриваясь в экран и печатая, но ничего не говорит, а Дэн, в свою очередь, удовлетворённо кивает:       — Иди по возрастанию сложности.       Следующим идёт алюминий, и на этот раз Нил делает небольшую заминку, прежде чем размягчить металл, но даже так у него это занимает меньше двух секунд. Дальше медь — тот же результат, что и с алюминием, с разницей в две миллисекунды; сталь ластится сама, потому что является одним из самых привычных Нилу материалов, с которыми доводилось иметь дело, чугун противится целых пятнадцать секунд, титан вовсе предстаёт капризным и показывает результат в полминуты. Нил не использовал способность с самой поимки, и теперь сталкивается с начинающей пульсировать в висках болью.       Дэн выглядит очень довольной результатами, но Ваймак задумчиво хмурит брови и что-то тихо говорит своей ассистентке, чья улыбка дёргается.       — Ох, Нил, как себя чувствуешь? — спрашивает Дэн через переговорник.       — Нормально, — по сути Нил даже не врёт.       — Прежде чем мы продолжим, давай снимем браслеты? — после слов девушки в камеру проходит Манул и освобождает наконец руки Нила.       Нил потирает запястья, кожа под браслетами слегка взмокла, и он не без облегчения избавился от их веса. Манул остаётся стоять в паре шагов позади, достаточно близко, чтобы Нил слышал каждый шорох экипировки и чувствовал спиной его присутствие. Это напрягает, но Нил понимал: снятие браслетов — демонстрация доверия, которого ему на самом деле не оказывают, и Манул остался рядом не для наблюдения за экспериментом, а для того, чтобы в случае чего успеть скрутить Нила раньше, чем тот успеет что-то выкинуть. Разумная предосторожность. Ожидаемая. Соответствующая Фонду.       — Нил, — голос Дэн вырывает его из размышлений, — теперь другие материалы. Те же условия: по возрастанию сложности. Начни с самого простого для тебя.       Перед ним на столе Мэтт успел разложить новые образцы, и Нил узнал их по текстуре: стеклянная пластина, кирпич, бетонный брусок и кусок гранита.       Стекло оказывается привычно холодным и гладким, оно иное, не похожее на ластящиеся металлы, но хрупкость делает его податливым. Нил посылает короткий импульс, и стекло под его пальцами покрывается рябью, а через две секунды оно обращается в вязкую линзу.       — Две и одна, — сообщает Мэтт. — Для стекла очень хорошо.       Кирпич даётся труднее, будучи неоднородным: обожжённая глина, песок и микротрещины от обжига. Такие материалы всегда даются немного сложнее и требуют больше сосредоточенности, и у Нила уходит около семи секунд.       Бетон знаком Нилу лучше, чем хотелось бы: в Марселе он размягчил бетонную балку, чтобы обрушить перекрытие на оперативников, в Берлине — бетонный пол, чтобы уйти в подвал. Бетон пахнет пылью и временем, его поверхность шершава и хладна. Нил кладёт обе ладони на брусок и прикрывает глаза, и через двенадцать секунд брусок под его руками становится мягким, как сырая глина. Нил надавливает большим пальцем, оставляя глубокую вмятину.       Гранит Нил трогать не хочет, ведь он знает этот камень: тяжёлый, плотный, молчаливый в ответ на его увещевания — он гудит низко, почти неслышно, как земная кора. Сопротивляющийся. Как сам Нил.       Лишь на десятой секунде гранит наконец дрогнул — по поверхности побежала едва заметная рябь, но больше ничего не происходило. Нил убирает руку, чувствуя, как виски снова простреливает болью.       — У него пульс подскочил до ста десяти, — наконец подает голос Аарон, поправляя очки и хмурясь.       — Я в порядке, — говорит Нил, не дожидаясь вопроса.       — Ты не в порядке, — возражает Ваймак по переговорнику. — Твои показатели говорят об обратном. Перерыв пять минут.       — Нил, выпей воды. Манул, передай ему бутылку, — Дэн подсуетилась, находя бутылку воды.       Манул забирает закрытую пластиковую бутылку и протягивает Нилу, который берет её, стараясь не касаться пальцев оперативника из привычки соблюдать дистанцию.       — Ты почему остался здесь? — спрашивает Нил, не глядя на Манула. — Браслеты снял, мог бы вернуться к двери.       — Потому что браслеты сняли, — ровно отвечает оперативник.       Нил хмыкает, делая ещё глоток и кивая сам себе: он был прав в том, что оперативник остался здесь для контроля. Но вопрос заключается в том, что вообще делают браслеты, если, как уже выяснилось, они не блокируют его способность, но проверять на себе Нил не очень-то хочет.       — Ты бы смог меня остановить? — спрашивает Нил. — Если бы я решил что-то выкинуть?       — У меня есть инструкция, — ровно отвечает оперативник. По крайней мере, отвечает, а не нависает молчаливым дулом.       — Это не ответ, — усмехается Нил, наконец переводя взгляд на Манула, но лица так и не видит из-за шлема.       С полминуты Манул молчит, и Нил уже не надеется услышать ответ, но всё же тот звучит:       — Реши ты что-то выкинуть, у тебя будет три секунды до того, как я сломаю тебе руку.       — Этого времени мне хватает, чтобы размягчить сталь, — сощуривается Нил. Мэтт засёк пять с половиной секунд. В их мире разница весома.       — Вы там закончили обмениваться любезностями? Переходим к органике, раздаётся голос Дэн по переговорнику.       На столе лежат уже новые образцы: деревянный брус — кажется, сосна, — чёрный кожаный кусок и кость.       Нил замирает.       Кость старая, пожелтевшая, с трещинами по краям — лабораторный образец, возможно, из анатомического архива. Не человеческая. Но Нилу хватает одного взгляда, чтобы сердце стало неистово биться о рёбра.       Кость. Материал, из которого сделаны люди. Материал, который он может размягчить так же легко, как дерево.       — Нил? — Дэн, кажется, замечает его заминку. — Ты можешь пропустить этот образец, если не хочешь.       — Я в порядке, — говорит уже, кажется, в третий раз за испытание.       Он касается дерева первым — просто чтобы оттянуть момент. В последний раз он имел дело с этим материалом в той лесничьей хижине, когда пытался сбежать, но вместо этого попал в ловушку, и тогда у него это заняло по меньшей мере секунд десять, и всё равно остаётся удивительным, как он в той степени истощения смог. Сейчас уходит секунды две.       Кожаный кусок размягчается ещё быстрее, и Нил смотрит, как он теряет форму, растекаясь по столу бесформенной лужицей.       Остаётся кость.       Он касается её кончиками пальцев почти боязливо. Живой материал — точнее, бывший живым. Частота находится на удивление легко, и от этого Нилу стало совсем дурно, но он всё равно подаёт импульс — слабый, на грани концентрации. Кость под пальцами дрогнула и начала неохотно прогибаться, но быстро вернула свою жесткость и в итоге треснула.       Взгляд падает на кость, и Нил нервно сглатывает, пока перед глазами вместо лабораторного образца он видит человеческую кость, влажную от крови и с кусками мышц.       И вот перед ним человек, чьё тело обретает неправильную, неестественную форму, становясь лишь подобием прежней формы.       — На сегодня хватит, — говорит Ваймак, и Нил впервые за испытание выдыхает с облегчением.       Когда Нил выходит из камеры, Аарон уже ждёт его, дабы снять все датчики: он работает молча, но когда доходит до запястий, держит руку Нила чуть дольше, чем требовалось.       — Пульс всё еще высокий, — говорит доктор Миньярд. — Голова болит?       — Терпимо, — отмахивается Нил, и будто бы в наказание виски вновь пронзает. Он едва ли успевает подавить болезненный стон. После Аарона к нему подходит вновь Манул, теперь уже для того, чтобы надеть браслеты-наручники обратно и вывести на выход из лаборатории.       Всё, чего Нил хотел бы сейчас, — это сон, но он так не хотел бы сегодня встречаться с ним. Не сейчас. Не тогда, когда ему необходимо столько осмыслить.