Свидетельница

Время листает

Страницы военной хроники.

Низкое небо в огне.

Тонет любовь

В диссонансах тревожной симфонии.

Мы теряем друг друга на этой войне.

Пролетая в неистовом ритме

Сердце стучит как больной метроном,

Небо в огне, а ты говоришь мне,

Что мы никогда не умрём.

А было бы славно сменить униформу на платье

Из голубой органзы,

И засыпать вместе, не разжимая объятья,

Под звуки дождя и далекой грозы.

Жить, не считая потери,

И по кирпичику строить свой дом.

Плыть сквозь время и верить,

Что мы никогда не умрём.

За лунной дорогой, в туманах далёких созвездий

Нас ждёт долгожданный покой.

И что б ни случилось, теперь мы всегда будем вместе,

Не важно близко ли, далеко…

Ветра разлуки, потери бессильны, пока мы вдвоём -

И я почти уже верю,

Что мы никогда не умрём.

© Flëur — Мы никогда не умрём

+++

Том всё ещё был там, где она его оставила, и, видимо, прошло около получаса, если не больше: Джинни боялась попасть слишком рано и наткнуться на себя же, поэтому выставила время с запасом. Хотя ей же сказали, что это не хроноворот. А Том всё равно её помнил. Сейчас он спал, лёжа на спине и положив одну руку на лицо так, чтобы закрыть верхнюю часть. Одна нога была согнута в колене, вторая свисала с матраса. Дыхание его было глубоким и мерным, и он не проснулся, когда Джинни присела рядом, немного отсутствующе глядя на его бледный торс. Она успела расстегнуть верхние пуговицы его рубашки, и он даже не потрудился застегнуть их обратно. Неужели ему не было холодно? Да, шёл конец августа, но в Британии, сколько Джинни себя помнила, это время года никогда не было сильно жарким, особенно по ночам. С другой стороны, климат мог и измениться за полвека. Потому что их столько и разделяло, даже больше. В углу комнаты появилась масляная лампа, в остальном же всё осталось почти прежним, лишь за окном окончательно потемнело. Когда Джинни потянулась рукой к его волосам, Том цепко перехватил её запястье, и в следующую секунду уже она лежала на спине, а он навис над ней. Сонно щурился, но держал крепко, как человек, который привык подпрыгивать при малейшей угрозе, даже если Джинни совсем не собиралась ему вредить. — Скажи, Джинни, — хрипло прошептал Том. — Мне всё это снится? Там, откуда ты приходишь… меня не существует, да? Но мы же как-то познакомились? Ты ведь знаешь, кто я. И что я сделал. Ты говорила, тебе двадцать три… я встречу тебя через пару лет? Или больше? — Больше, — чувствуя ком в горле, просипела Джинни. — Много больше… мы никогда не смогли бы быть вместе. Их разделяло куда больше, чем просто время. И даже если жизнь Джинни казалась ей всё больше унылым существованием, она хотя бы жила в эпоху мира. Главный страх остался позади. А она с каким-то маниакальным упорством шла обратно ему в руки. — А мне кажется, что смогли бы. Я, знаешь, чувствую тебя, как если бы… Он не закончил. Дыхание Тома всё ещё пахло алкоголем. Его губа всё ещё была припухшей, но хоть кровь больше не шла. Он не стал лечить? Эта жуткая деталь, впрочем, иррационально делала его ещё более притягательным. Джинни боялась самой себе признаться в том, о чём уже начала догадываться. Что в ней действительно мог быть отголосок Тома, крохотный осколок души. Хоркрукс же забирал её жизненную энергию, подпитывая его. А когда Гарри уничтожил дневник, то всё это вернулось к ней обратно… В уже несколько изменённом, обработанном виде. Иначе как ещё она могла объяснить настолько ненормальную тягу к этому чудовищу? Да, он был красив, да, в этом странном месте, созданном артефактом Нотта, открылся ей как будто с какой-то ещё стороны… Том не был тем обходительным слушателем из дневника, не был безносым уродом с красными глазами, не был даже холодным и расчётливым, хотя Джинни прекрасно знала, что под маской у него тот ещё дикий темперамент и себялюбие. Он весь был соткан из противоречий. Наверное, неудивительно, учитывая, что гордые своей родословной Гонты между собой практиковали очень близкородственный инбридинг поколениями, что привело к печальным последствиям… но внешностью Том, как Джинни слышала от Гарри, пошёл в красавца-отца. Маггла. В человека, которого он убил год назад собственными руками. Теми самыми, которые уже успели стянуть с неё одежду, оставив в золотисто-зелёном белье. Тёмные глаза восторженно вспыхнули, когда он провёл пальцами по кружевной мягкой чашечке лифчика. Это был очень дорогой и качественный набор. Не те, что существовали в сорок четвёртом. — Ты будешь моей единственной, — пообещал Том. Для человека, чьи поцелуи пьянили похлеще алкоголя, а взгляд раздевал не хуже наглых рук, он всё же не торопился. И Джинни поняла, что он никогда не прикасался на самом деле к девушкам таким образом. Том Риддл слишком брезговал, даже если моральные принципы для него были чужды. Если он откликнулся на неё… то, возможно, именно из-за собственного эха в ней. Прекрасный Нарцисс. Гарри был совсем не таким. Гарри был мягким, милым, немного неловким… хотя нет, чего это она? Он был таким только вначале, когда они попробовали в Норе, перед его уходом, а потом, после Битвы… У неё закружилась голова. Что-то было неправильно, не так, но Том уже прихватил зубами чувствительную кожу возле её уха, и Джинни отложила это на потом. Сейчас ей требовалось во что бы то ни стало погасить пожар внутри неё, который в противном случае грозил испепелить их обоих. — Хочу тебя в себе, — едва слышно простонала Джинни, когда он спустился поцелуями ниже, одной рукой всё ещё удерживая её запястье — той самой руки, на которой был перстень, — а второй совсем не нежно сжимая грудь через лифчик. — Я уже в тебе, Джинни, — так же тихо ответил он ей в кожу. И отстранился лишь для того, чтобы ей удобнее было расстёгивать штаны. Подтяжки давно валялись в углу, а расстёгнутую рубашку она решила оставить на нём. Боялась, что если они останутся полностью голыми, то просто сольются в единое целое, от которого она потом не сможет никогда убежать. — Но если тебе хочется, научи меня не любви, а удовольствию. Возможно, тебе понравится, и ты не захочешь уходить. Даже если война никогда не закончится. — Я не хочу, — призналась Джинни. Заметила, что про своё удовольствие он не сказал ничего, но решила не обращать на это внимание. Он просто не знал, как может быть хорошо заниматься сексом. А она-то сама знала? Ей вообще всё больше казалось, что в поисках себя она приходит к ровно противоположному результату. Рушились основы её мира, а жизнь казалась горше, чем августовский пепел на губах и противнее, чем плесень на стенах и потолке лачуги Гонтов. — У меня нет противозачаточных зелий, — с какой-то кислой усмешкой сказал Том, когда ей удалось стащить с него брюки. — Я бесплодна, — ответила на это Джинни. И его глаза опять странно сверкнули. — Только ты и я. — Только ты и я, — повторил он и опустился на неё, вдавливая в матрас всем весом. Когда Джинни обхватила рукой его член, направляя в себя, лишь слегка отодвинув ткань трусиков, её прошибла такая дрожь, словно уже этого хватило бы, чтобы ярко и быстро кончить. Это не было похоже ни на какой опыт из тех, что она испытывала раньше. Не то чтобы у неё было его так много, ведь у неё был только муж… или нет? Лезущие в голову совершенно несвоевременные мысли начинали бесить, и Джинни начала хаотично и резко подаваться бёдрами навстречу, почти что делая себе же больно. Том лишь тяжело дышал, подстраиваясь под заданный ею ритм, восхитительно горячий, и даже странный алкогольный запах не смущал, потому что губы его всё равно были горько-сладкие; вес стройного и чуть худощавого тела на её — самым желанным, а то, как он её заполнял без остатка и вовсе чем-то за пределами сознания. Джинни не стала говорить чушь про любовь — любовью здесь и не пахло, пахло лишь больной зависимостью и чем-то, что они делили магически, тонкими звеньями изящной цепочки, одной на двоих. Артефакт, Нотт или Терис — кто бы там ни решал сейчас — позволили ей остаться, когда всё закончилось: выпитой до дна, с приятной истомой в низу живота, потной и в объятиях Тома Риддла. Он смотрел на неё всё то время, что она проваливалась в дрёму. И тоже безмолвно гладил по волосам и лицу, словно пытался запомнить каждую чёрточку. — Джиневра Уизли, — прошептал он, и после этого Джинни окончательно провалилась в сон, чувствуя, как на пальце нагревается перстень. Да, она Джиневра Уизли. Уизли, а не Поттер. Она ведь никогда не выходила замуж за Гарри.

+++

Джинни приходится сделать вид, что всё в порядке. Что она вернётся как обычно, при следующем вызове Терис. Удержать лицо трудно, особенно учитывая, что напротив неё не просто проницательная взрослая девушка, а жена Нотта, бывшая рейвенкловка и явно та персона, которая ведёт свою игру. Возвращаясь на площадь Гриммо ранним утром, Джинни залетает во все комнаты, последней — в супружескую спальню. Пустую, потому что Гарри уже ушёл на работу. Он ей не оставляет даже записки. Даже вопроса. И Джинни нигде не видит их свадебных колдографий. Потому что их нет. Она не помнит, чтобы были. Она не помнит даже, как именно проходила их свадьба два с половиной года назад. Но ведь все вокруг — и семья, и люди в министерстве знают, что она миссис Поттер. Она так подписывается в собственных спортивных колонках, не просто же потому, что Гарри вдруг разрешил ей пользоваться своей фамилией без регистрации брака. Уже понимая, что не найдёт ответы в доме, Джинни отправляется на работу. В типографии всё как обычно; главный редактор, правда, не сильно довольна тем, что Джинни в последнее время пишет сплошь исторические сводки про квиддич. Праздники давно прошли, игры Британской и Ирландской лиги возобновились, и ей стоит почаще бывать на матчах. Джинни обещает, что так и сделает, но половину дня проводит в размышлениях, а после обеда спускается в архив. Один из работников на входе сообщает, что Терис Нотт уже две недели, как в отпуске. И будет отсутствовать ещё столько же, если не больше. В аврорат Джинни не суётся, зато заходит в Визенгамот, интересуясь статусом дела Теодора. Оно официально закрыто, под грифом «секретно», учитывая, что он не просто преступник, а сам бывший работник Отдела Тайн. Его тоже никто не восстановил, и новой информации нет. Даже для миссис Поттер. Но миссис Поттер знает, как чисто пользоваться некоторыми запрещёнными заклинаниями. Вечером Джинни не дожидается Гарри с работы. Она оставляет ему записку, что у неё срочное интервью, а сама идёт к Ноттам в Уэльс. На стук в дверь никто не открывает. Ни на первый, ни на второй, ни даже на пятый. Джинни приходится достать палочку и взорвать окно на втором этаже — то, в котором горит свет, — чтобы наконец-то получить хоть какой-то отклик. Оттуда на мгновение выглядывает Нотт, бледный, как привидение, при этом почему-то левая часть его лица красная, словно бы от ожога. Неужели решил заняться экспериментами дома? Но дверь ей открывает Терис. — Ты совсем с ума сошла? — шипит девушка, затаскивая её внутрь. Только сейчас Джинни понимает, что этот дом тоже странный: на стенах нет портретов и картин, а в гостиной, куда Терис её приводит, где Джинни уже была, минимум мебели и странные полузасохшие растения в многочисленных кадках. — Что ты со мной сделала? — не церемонится Джинни. Кольцо на её пальце нагревается. — И не ври. Я хочу, чтобы твой муж спустился сюда. И объяснил, какого чёрта он считается погибшим, а не уволенным. Терис делает резкий шаг назад, будто её ударили в грудь. И из её ладони… на доски пола с глухим звуком падает камень. Точно такой же, какой у Джинни в перстне. Только без оправы. Воскрешающий камень с грубыми, неидеальными, необработанными гранями. Тусклый и мёртвый. Совсем не такой, как сейчас у неё на большом пальце, словно бы подожжённый изнутри. — С чего ты… — начинает Терис Нотт, но сжимает кулаки, сама опускает взгляд вниз и ядовито, горько, некрасиво ухмыляется. Теперь Джинни видит, что её золотистая кожа чрезмерно бледновата, что она непривычно худая, что под её глазами не мешки, а глубоко залёгшие синие тени. И цепочка на шее блестит уже не так ярко. — Ты же хочешь вернуть то, что стало частью тебя, — глухо говорит Терис. — И я тоже хочу. Мы просто даём друг другу то, что нам нужно, Джиневра. Ты сама на это согласилась. — На что?! — срывается Джинни. — Я не про… чёрт возьми! Она сжимает виски кулаками, потому что не знает, как сформулировать мысль. Не может вспомнить, где именно и когда всё началось. У неё только куски пазла, а не цельная картина. — Это воскрешающий камень Гонтов, — говорит Джинни очевидное, кивая на тот, что лежит на полу. Терис стоит: не пытается его поднять или схватиться на палочку. Она словно насекомое, застывшее в янтаре. Или крокодил, который долго сидит в засаде, прежде чем стремительно и смертоносно напасть. — Нет. Это воскрешающий камень Певереллов, — поправляет жена Нотта. — Гонты вообще о нём не знали. Те, по крайней мере, которые последними носили этот перстень. — Она кивает на руку Джинни. И не отрывает от неё странного, немигающего, зачарованного взгляда. — Откуда знаешь ты? И откуда у тебя этот камень? Почему их… два? Почему всё вокруг вообще кажется ненастоящим?! Почему удушливо пахнет ландышами? В конце января? — Из Запретного леса, — криво улыбается Терис. Но ей точно не весело. — Ты удивишься, сколько можно найти в архивах, если знать, где искать. Даже Скитер там много чего откопала, когда писала свою биографию великого Альбуса Дамблдора. А я умею в в том числе находить то, что… со временем могло исчезнуть. — С помощью хроноворота? Но Нотт его так и не закончил, а остальные давно уничтожили. — Он не закончил, а я, может быть, и закончила, — Терис пожимает плечами так обыденно, словно речь идёт о крысе, трансфигурированной в чашу. — Но ты не Нотт, в смысле… — Ты ничего обо мне не знаешь, Джиневра Уизли. И всё равно доверилась. Глупо? Глупо. Но нам обеим это было нужно. Так что давай доведём наш настоящий договор до конца. — Что ты имеешь в виду? — теперь Джинни делает шаг назад. Зря она сюда пришла. Нет, не зря. — Позови своего долбаного мужа. Я хочу с ним поговорить. — Зачем? — голос Терис странно ломается. — С кем ты будешь говорить? Ты же сама уже это раскопала. Он умер. То, что ты видишь — не мой муж. А причина, по которой мы обе здесь. Ну, точнее, моя. У тебя-то совсем другая. Тебе во что бы то ни стало нужно было подтверждение. И я вижу, что ты его получила. И я. — Чего? — совсем беззвучно спрашивает Джинни. И понимает, что она без палочки, без оружия. Только кольцо вселяет какое-то нездоровое спокойствие. — Он может сработать в связке с тобой, — Терис всё ещё не отрывает взгляд от перстня. — Воскрешающий камень, ты и часть души наследника той самой магической линии в тебе. Ты этого хотела, Джинни, хотела другую жизнь, когда у тебя было всё. Квиддич, интрижки, друзья и прекрасный, дивный, послевоенный мир. А я хотела вернуть мужа. — А это всё? — Джинни говорит про то, что вокруг, но смотрит на свои собственные приподнятые руки, как будто стала Трелони, пытающейся прочитать судьбу в линиях ладони. — Зачем это всё? Я разве хотела жизнь с Гарри? Без квиддича? Без способности завести детей?.. — Ты меня спрашиваешь? — говорит Терис, но Джинни уже видит, что та лукавит. Это её мысли. Внушённые мысли. Они не принадлежат настоящей Джинни. — Я хочу знать всё. И… Кто такая маггла Джиневра. Но Джинни уже понимает: такой же фальшивый поплавок, каким-то образом закинутый Терис Нотт. Тот маленький, плавающий на поверхности, который потом стал якорем для того, чтобы Том узнавал Джинни. Надо признать, если эта девушка создала такой артефакт, который смоделировал не просто реальность, а двойную, она действительно была талантлива. И действительно Ноттом по крови, судя по всему. — Восторг полёта заканчивается там, где ты падаешь без возможности снова взлететь, — говорит Терис и протягивает руку. — Хочешь знать всё? Тогда аппарируем туда, где всё началось. Джинни разрывается между желанием отпрянуть, убежать, попросить вернуть её в сорок четвёртый и согласиться. Но есть ли у неё выбор? Если она всё равно заперта в чужой реальности, правил которой не знает? Она протягивает руку. И через секунду оказывается возле знакомого поместья. Только уже не зима, а весна, ландыши вовсю цветут, на деревьях уже распустились зелёные почки. И тем страшнее на фоне этого смотрится сгоревший остов особняка Ноттов в Суонси, в глубине сада, за коваными воротами.

+++

— Это… реальность? — Нет, конечно. Ты не выйдешь из симуляции, пока я этого не позволю. Терис стоит, прислонившись к столбу, сложив руки на груди и смотря куда-то вдаль. Джинни очень хорошо знает этот взгляд в никуда: она порой сама ловит себя на поле, после тренировки или матча, застывшей и потерявшейся где-то… например, в другом времени, в другом мире. — Почему я не знала? — А почему бы ты знала? Мы не герои, про которых пишут в газетах, — не поворачивая головы, отвечает Терис. — Невыразимец, сын Пожирателя и самая обычная студентка Рейвенкло. Кому интересны наши трагедии, Джинни? Ты даже не помнила наши имена, пока не столкнулась со мной в архиве. В этом доме были очень крепкие чары, потому что мы работали над опасными артефактами для министерства. И никто не пришёл на помощь, а когда я вернулась, остался только пепел. В один день я потеряла всё: дом, мужа… неродившегося ребёнка. И желание куда-то двигаться. А потом… — Пришла я… — шепчет Джинни. Голова раскалывается, зато она вспоминает. Ссору с Гарри — не мужем Гарри, а лучшим другом, который обеспокоен тем, какой она становится замкнутой и нелюдимой. И зачем-то интересуется Дарами Смерти и старыми рассказами о Риддле. Гарри считает, она должна двигаться вперёд и советует обратиться к колдомедикам, Джинни в ответ кричит, что он сам никуда не двигается, раз решил идти в аврорат, а не заниматься тем, к чему у него действительно лежит душа. Например, квиддичем. Ссора эта случается аккурат в преддверии юбилея Победы. И Джинни не идёт на организованный министерством праздник; она идёт в архивы, сама не понимая, что именно хочет там откопать. Просит помощи у миловидной девушки её возраста. И, слово за слово, как-то получается так, что делится тем, чем не делилась даже с братьями и родителями. Ни с кем, потому что никто не может понять. Никто, кроме человека, у которого есть предложение помочь с помощью артефактов. Потому что она Нотт, и артефакторика с временной магией — их с мужем специализация… Самое страшное — Джинни даже не может ненавидеть Терис. Её боль понятна, равнодушие понятно, и Джинни ей никто, чтобы жалеть её, даже если это чудовищно в отсутствии эмпатии. Но Терис, очевидно, не боится даже того, что её дерзкий и безумный план может отправить её либо в тюрьму, либо на верную смерть. — И как это должно сработать? — заставляет себя спросить Джинни главное. Потому что в поле её зрения попадают пальцы Терис, до побелевших костяшек сжимающие обугленную цепочку. — Ты сама сказала, что тот камень, что ты нашла, пустой. — Он был пустой. До тех пор, пока ты не начала с ним взаимодействовать, — усмехается миссис Нотт. — Вот в чём прелесть ступенчатых симуляций. Мне пришлось потрудиться, чтобы создать эти чары. Подсознание и тонкие материи вроде души — вообще очень деликатные и до конца не изученные темы. Но смотри, ты, смогла протащить в реальность самое важное. — А дальше?.. Ты знаешь, как пользоваться им? Терис молчит. И это хуже любого ответа. Джинни видит по тому, как срываются крупные капли слёз с тёмных ресниц: Терис уже поняла, что никакой воскрешающий камень ей не вернёт то, что стало прахом в мае две тысячи четвёртого. Но всё равно делает, что делает, потому что это хоть какой-то способ не застыть навсегда. — Я могу в последний раз… мне тоже надо попрощаться, — Джинни отворачивается, чтобы не заплакать самой. Терис толкает противно скрипящую створку ворот и проходит в сад, подальше от почерневших стен, которые, видимо, у неё нет сил превращать обратно в особняк, который Джинни видела вчера. Она ведёт её в сторону фонтана и скамейки. И там даёт артефакт-часики. — Не «тоже», — говорит Терис прежде, чем Джинни проваливается в сорок четвёртый. — Я не прощалась и никогда не попрощаюсь. Джинни думает, что она, возможно, точно такая же. И это её последний шанс узнать.

+++

— Тебя долго не было, — сказал Том, привстав на локтях. До этого он лежал на спине, глядя на хмурое небо, затянутое низкими облаками. Но кое-где выглядывала голубизна, такая же, как на шёлковом платье Джинни, которое она так и не успела надеть. Хотя оно всё равно было ненастоящим, и то красное, что на ней, тоже. В реальности она такие бы вообще не купила — зачем? Выглянувшее на секунду низкое солнце позолотило чёрные волосы Тома сзади и создало ему то ли нимб, то ли обруч перстня прямо над головой. — Меня не было всего лишь сутки. — Тебя не было куда больше. Джинни поняла, что не помнит, какую дату она выставила. Да и была ли какая-то разница? Поле это не изменилось — цветы всё так же разбавляли тёмную, местами выжженную зелень травы, а вдалеке слышались то ли раскаты грома, то ли бомбардировок. Всё это в любом случае было лишь в её голове, потому что Том, несмотря на очень и очень реалистичную картину, существовал только внутри неё. И всё равно всё вокруг было слишком реальным: звуки, прохладный ветер на её коже, прикосновения горячих пальцев, когда он встал и подошёл, положив руки на её предплечья и потянув за собой словно бы в медленном танце. — Использовала и бросила, коварная? — шепнул он на ухо, вильнув бёдрами одновременно чтобы прижаться к ней и сделать хитроумное па. — Знаешь, мне даже понравилось, до тех пор, пока я не решил, что ты больше не появишься. Потом я был очень, очень зол. Подрался с пьяным магглом в униформе и не уверен, что тот не скончался после пары проклятий. Джинни вздрогнула. Вспомнила похотливые взгляды американских солдат. — Скажи, тебе нравится… — он резко вывернул её руку, но лишь затем, чтобы повернуть её вокруг своей оси и притянуть ещё ближе, продолжая уже в губы: — Знать, что мы оба испорченные? Оба живём только тогда, когда жить уже невыносимо? — Ты меня такой сделал, — Джинни прикусила его губу. Полную, манящую, сохранившую горечь травинки и сладость клеверного нектара. — Нет, мне не нравится. Но уже поздно с этим что-то делать. Я пришла… «Попрощаться». Но нельзя попрощаться с тем, что сидело внутри неё и никак не могло найти выхода. Выхода не существовало, и Том тоже это понимал. — … остаться со мной, чтобы разбавить моё одиночество? — усмехнулся он. Потом опустил голову и спросил куда жёстче: — А мой подарок ты оставила в надёжном месте? Джинни только сейчас поняла, что действительно не чувствует тёплый, почти привычный тяжёлый металл на большом пальце. Она не помнила, снимала его или нет, когда ложилась на скамейку. Или его всё-таки забрала Терис? — В самом надёжном, — соврала Джинни. Хотя было ли это ложью? — Там, где он переживёт нас всех. — Ты молодец, — он поцеловал её в макушку, потом палец, на котором больше не было кольца. Заглянул в глаза, не отрывая губ от руки. Невыносимо красивый, порочный, вытянувший из неё самое сокровенное. — Значит, хочешь забрать меня туда, откуда ты пришла? Нет, ей просто неважно, что гул стал ближе, что небо затягивалось уже не тучами, а дымом, что от нарастающих порывов ветра поле словно превратилось в поверхность озера с рябью, а маки, васильки и ромашки печально пригнулись к самой земле, пропадая в «волнах». Свет разливался уже совсем низко у горизонта — и там было чисто, и туда можно было устремиться, вынырнуть из этой бесконечной симуляции и наконец-то вернуться к реальности. Том повернулся прямо к солнцу, сжал её руку, и они стояли некоторое время так, глядя на то, как стремительно пропадают лучи, ведущие к свободе. Артефакт — или Терис — не звали её обратно, не вытаскивали отсюда, и Джинни по-своему была благодарна. Её выбор был неправильный. Но он оставался её выбором. Она положила голову на острое плечо Тома, сжимая крепче его ладонь и закрывая глаза. Джинни чувствовала, что где-то сверху приближается леди Смерть, что она найдёт свою цель, и понятия не имела, что будет после. Ей будет больно? Она поймёт, что случилось? Это как-то повлияет на реальность? А осталось ли ещё что-то от реальности? Их дыхания слились в одно; солнце так и не заходило, оставаясь зыбким источником света на границе. А потом взорвалось, и мир наконец-то погрузился в зовущую её годами тьму.