Наследница Розье

Менсия проснулась от приглушенных голосов, которые упрямо пробивались сквозь тяжелый полог ее кровати. Она сделала это не резко — скорее, медленно и крайне неохотно вынырнула из глубин теплого, лишенного сновидений сна. Не открывая глаз, она замерла, прислушиваясь к окружающим звукам и чувствуя то привычное, глухое внутреннее недовольство, которое неизменно вызывало у нее любое утро, начавшееся не по ее собственному желанию. В спальне царила бодрящая, почти кусачая прохлада. Воздух в старинном замке всегда казался Менсии слишком сырым и свежим, словно вековые каменные стены за долгую ночь впитывали в себя весь холод, чтобы с первыми лучами солнца щедро, даже с некоторым избытком, поделиться им с обитателями подземелий. Она поплотнее закуталась в тяжелое одеяло, пытаясь удержать остатки ускользающего тепла, но сон уже ушел безвозвратно. Где-то совсем рядом, у соседней постели, с противным скрипом приоткрылась крышка тяжелого дубового сундука, зашуршала плотная ткань школьной мантии, и почти сразу же раздался голос Клэр. Он звучал ровно, сухо и уже отчетливо раздраженно — Клэр явно бодрствовала не первый час и успела накрутить себя до предела. — Нет, я всё-таки хочу понять, — произнесла Клэр, и Менсия буквально наяву представила, как та в этот момент застегивала воротничок своей безупречно отглаженной блузки, — как ты вообще умудряешься возвращаться в спальню практически под утро и при этом выглядеть так, будто в твоем недосыпе виноваты все окружающие, включая домовиков? — Потому что я чертовски обаятельна, дорогая, — безмятежно и капризно отозвалась Элис. Судя по шороху, она лениво растянулась на своей постели прямо в одежде, даже не удосужившись расшнуровать ботинки. — Потому что ты абсолютно, невыносимо невозможна, — отрезала Клэр, и в ее тоне звякнула привычная нотка бессильной злости. — Это тоже одна из форм моего очарования. Тебе стоит поучиться этому искусству, а то ты скоро превратишься в одну из тех сухих горгулий с парадной лестницы. Менсия едва заметно улыбнулась, по-прежнему не открывая глаз и наслаждаясь этой утренней сценой, которая повторялась с завидной регулярностью. Сомнений не было: Элис действительно вернулась непозволительно поздно. И, судя по тому тону, который выбрала Клэр — смесь праведного гнева и искренней досады, — вернулась она не просто с опозданием, а с тем самым особенным, вызывающим видом беспечного триумфа. Этот вид обычно начисто лишал окружающих всякого желания сочувствовать ее утренней головной боли или помогать придумывать оправдания для профессоров. — И, разумеется, — с тяжелым вздохом продолжала Клэр, и послышался сухой стук — она, должно быть, бросила учебник по трансфигурации на стол, — виновником твоего очередного ночного побега был гриффиндорец. Как банально, Элис. Из всех возможных вариантов ты выбираешь самый шумный и нелепый. — Ты говоришь об этом с таким трагизмом, будто я совершила как минимум государственную измену или непоправимую политическую ошибку, — лениво протянула Элис. Менсия услышала, как та сладко зевнула и повернулась на бок, шурша шелковыми простынями. — Подумаешь, пара часов в астрономической башне. Там, между прочим, открывался потрясающий вид на озеро. И ветер был совершенно сумасшедший. — Я говорю так, будто у тебя напрочь отсутствует вкус к спокойной и безопасной жизни, — Клэр сделала паузу, видимо, пытаясь совладать с эмоциями. — Ты хоть понимаешь, сколько баллов с нас снимут, если вас поймает Филч? Или, упаси Мерлин, Дамблдор? Префекты Гриффиндора и так смотрят на нас, как на личных врагов, а ты подливаешь масла в огонь своими сомнительными связями. — О, Клэр, пощади мои уши, — Элис рассмеялась тихим, хрипловатым со сна смехом, в котором сквозило искреннее веселье. — Если бы я действительно хотела спокойной и предсказуемой жизни, я бы брала пример с тебя: влюбилась бы в наше школьное расписание, спала бы в обнимку со сборником правил Хогвартса и планировала бы каждый свой шаг на десять лет вперед. Но, увы, жизнь слишком коротка для такой скуки. Слушать этот спор дальше, оставаясь в стороне, было уже невозможно. Да и холодный воздух замка окончательно прогнал остатки сонливости. На этом месте Менсия всё же вздохнула, потянула на себя тяжелый край синего бархатного балдахина и открыла глаза, готовая прекратить эту утреннюю дуэль. Клэр стояла у своего сундука, уже полностью одетая и собранная с той безупречной аккуратностью, которая всегда поражала Менсию по утрам. Ее каштановые волосы были гладко убраны, а на лице застыло то самое выражение строгой сдержанности, которое Клэр надевала с первыми лучами солнца, словно невидимый щит против этого несовершенного мира. Элис, тоже шатенка, но с более мягкими, вечно растрепанными кудрями, сидела у зеркала вполоборота. Ночь явно оставила на ней свой след, но этот беспорядок ей удивительно шел: сонный, довольный взгляд, расслабленная поза и легкая небрежность в каждом жесте создавали впечатление, будто ночной побег был для нее не нарушением школьных правил, а удачно подобранным аксессуаром. — О, проснулась наконец, — хмыкнула Элис, поймав в зеркале сонный взгляд Менсии. — Ну всё, сейчас начнётся. Лекция о том, как низко я пала. Менсия медленно приподнялась на локте, чувствуя, как прохладный воздух мгновенно укусил обнаженные плечи. Она небрежно откинула назад светлые пряди волос. — Мечтай больше, — сонно пробормотала она. — Чтобы я тратила на тебя лекции с утра пораньше? Слишком много чести. Пока это просто лёгкое утреннее разочарование. Элис тихо рассмеялась, не отрывая взгляда от своего отражения. — Доброе утро, Менсия. Я тоже тебя люблю. — Для доброго утра у тебя слишком довольная физиономия, — Менсия прищурилась, разглядывая подругу. — Значит, Клэр не соврала. Ты реально таскалась с гриффиндорцем? Клэр шумно выдохнула, выражая свое крайнее неодобрение, а Элис, ничуть не смутившись, закинула ногу на ногу и потянулась к расческе. — Во-первых, не ночь, а вечер. Ну, может, очень поздний вечер, — поправила она. — А во-вторых, почему вы обе говорите «гриффиндорец» с таким видом, будто это какая-то заразная болезнь? — А разве нет? — Менсия наконец села на кровати, потягивая затекшую за ночь спину. — У них же у всех этот их фирменный взгляд. Будто они прямо сейчас побегут спасать мир от воображаемого дракона или расшибутся в лепешку, пытаясь перед кем-то выслужиться. — Да ладно тебе, он нормальный, — Элис отмахнулась расческой. — И симпатичный. — О боже, — вздохнула Клэр, застегивая сумку. — Тревожный знак. — Если парень «просто симпатичный», это обычно значит, что у него полностью отсутствует мозг и характер, — добавила Менсия, скептически приподняв бровь. — Вы обе ужасно предвзяты, — Элис фыркнула, но в ее голосе не было обиды, скорее привычное веселье. — Мы реалистки. Я ведь даже не спросила, как его зовут. Видишь, какая я тактичная? Элис загадочно улыбнулась своему отражению в зеркале. — Гаррет. Менсия замерла на полуслове, и в комнате повисла тяжелая, почти осязаемая пауза. Из всех парней на львином факультете Элис умудрилась выбрать самого невыносимого. Гаррет. Тот самый парень, который обожал собирать вокруг себя толпу и громко вещать о справедливости, чести и своем невероятно важном мнении, которое на деле всегда оказывалось полной чушью. — Ну разумеется, Гаррет, — протянула Менсия с такой ледяной интонацией, что воздух в комнате, казалось, стал еще на пару градусов холоднее. — У таких нелепых историй просто не могло быть другого имени. Самый шумный придурок в их гостиной. Клэр быстро отвернулась к своему столу, но Менсия успела заметить, как та судорожно сжала губы, пытаясь сдержать смешок. — Тебе вообще никто никогда не нравится, — вздохнула Элис, качая головой. — Мне нравятся люди с чувством собственного достоинства, дорогая. А вот ты только что про вела вечер с парнем, который считает, что громкий смех заменяет интеллект. Так что не путай наши слабости. Менсия наконец решилась и спустила ноги с кровати. Как только ее ступни коснулись пола, она тут же недовольно зажмурилась и тихо выругалась сквозь зубы. — Как же холодно, — пробормотала она, поджимая пальцы ног. — Замку больше тысячи лет, здесь учились величайшие волшебники истории, но сделать хотя бы простейшие теплые полы они так и не додумались. Серьезно, это какое-то изощренное издевательство. — Ты вообще можешь проснуться без драмы? — шутливо спросила Элис. — Могу. Если в этой комнате перестанет пахнуть гриффиндорским пафосом, а температура поднимется выше нуля. Менсия тяжело вздохнула, поднялась на ноги, плотнее запахивая теплый халат, и поплелась к умывальнику. Вода в кувшине оказалась ледяной — под стать полу. Она умылась, заставляя себя окончательно проснуться, а затем долго и хмуро вглядывалась в собственное бледное отражение в зеркале, морально готовясь к новому дню. Светлые волосы Менсии после сна, конечно, лежали небрежно, но, к счастью, не безнадёжно — пара легких взмахов расческой легко исправила бы это недоразумение. В тусклом зеркале на нее смотрели ее собственные зеленые глаза, в которых все еще держалась сонная, ленивая дымка. За ее спиной Элис, сладко потянувшись прямо на постели, проговорила с явным, ленивым удовольствием: — Кстати, девочки… А он ведь чертовски хорош. У него такие плечи, вы бы просто видели. Менсия даже не повернулась на этот вздох. Она спокойно протянула руку и взяла со столика свой любимый костяной гребень. — Ты это говоришь, чтобы мы тебе позавидовали? — ровным голосом спросила она, аккуратно проводя зубцами по волосам. — Было бы чему завидовать, — фыркнула Клэр, не отрываясь от своей сумки, в которую она с глухим стуком укладывала учебники. Розье тщательно, прядь за прядью, расчесала светлые волосы, помогая себе тонкими пальцами, пока они не легли безупречно гладкими, мягкими волнами, как ей нравилось. Затем она критически оглядела свои запасы и выбрала черную ленту из плотного шелка. Примерила ее к волосам, прикинула, как она будет гармонировать с серой школьной мантией, и только убедившись в идеальном сочетании, принялась застегивать мелкие пуговицы на воротнике блузки. Элис, подперев подбородок ладонью, с легким прищуром наблюдала за ее ритуалом через отражение в зеркале. — Знаешь, Менсия, — протянула она с улыбкой, — иногда мне кажется, что ты умудряешься презирать людей исключительно элегантно. Даже твое молчание выглядит так, будто ты ставишь нам оценки. — Иногда? — Менсия на секунду подняла глаза на отражение подруги и слегка изогнула бровь. — Как мило с твоей стороны так долго не замечать очевидное, Элис. Я делаю это постоянно. — Вот именно поэтому с тобой просто невозможно спорить, — покачала головой Элис, хотя ее глаза все еще смеялись. — Ты всегда выставляешь чужие аргументы глупостью. — Нет, дорогая. Со мной невозможно выигрывать споры. Это принципиально разные вещи. Если твои аргументы трещат по швам, не вини в этом мою логику. Клэр с шумом захлопнула свой тяжелый сундук, и этот звук эхом разнесся по каменной комнате. Она закинула ремень сумки на плечо и смерила обеих уставшим взглядом. — Пожалуйста, скажите мне, хоть одна из вас способна собираться молча? Хотя бы раз в неделю? — Способна, — отозвалась Менсия, затягивая ленту на волосах аккуратным узлом. — Но без этого было бы скучно. — Я, честно говоря, до сих пор не могу до конца уяснить, что из этого хуже, — подала голос Клэр, смерив подруг долгим взглядом. — То, с каким легкомыслием Элис ввязывается в эти сомнительные авантюры, или то, с каким нескрываемым удовольствием ты, Менсия, всё это комментируешь. Розье в этот момент как раз заканчивала возиться с воротником. Она бросила мимолетный взгляд на Клэр через зеркало и мягко, почти ласково улыбнулась. Клэр, которая секунду назад пыталась сохранить серьезное лицо, всё-таки не выдержала и коротко рассмеялась. Напряжение, копившееся с момента пробуждения, начало понемногу рассеиваться, уступая место привычной утренней рутине. Менсия поднялась из-за туалетного столика только тогда, когда была на сто процентов уверена в результате своего кропотливого труда. Она потратила на это больше времени, чем планировала, но оно того стоило. Светлые волосы теперь лежали идеально, волосок к волоску, обрамляя лицо мягким сияющим ореолом. Ни одна прядь не смела выбиться из общей композиции. Лицо выглядело свежим и спокойным, а взгляд — ясным, чуть прохладным и неизменно насмешливым. Она еще раз придирчиво разгладила крошечную, едва заметную складку на рукаве мантии, проверила, идеально ли сидит кожаный пояс на талии, и лишь после этого позволила себе отступить на шаг от зеркала. Элис окинула её оценивающим взглядом с ног до головы и картинно вздохнула, завязывая шнурки. — Иногда я искренне тебя ненавижу. За то, как легко тебе всё это даётся. Пять минут у зеркала — и ты выглядишь так, будто только что сошла с семейного портрета в поместье. Клэр всё также стояла у самой двери, всем своим видом демонстрируя нетерпение. — Если вы двое наконец закончили этот сеанс самолюбования и взаимных колкостей, может, мы всё-таки соизволим пойти завтракать? — спросила она. — У меня сегодня есть История магии, и если я пойду туда на голодный желудок, я просто усну прямо на свитке Бинса. Менсия плавно подхватила свою сумку, еще раз, чисто механически, проверила отражение — исключительно на тот маловероятный случай, если утро решило предпринять какую-то последнюю, отчаянную попытку испортить её внешний вид по дороге к двери. Убедившись, что всё в порядке, она направилась к выходу. — Идём, — Клэр решительно распахнула тяжелую дверь в коридор. — Мне жизненно необходимо сейчас сесть за стол, выпить большой стакан тыквенного сока и в деталях выслушать, почему этот твой Гаррет, конечно же, «совсем не такой, как остальные гриффиндорские остолопы». Я уже приготовила скептическое выражение лица. Элис вышла первой и, обернувшись, задорно усмехнулась: — А что, если он и правда не такой? Что, если он — то самое исключение из правил, о которых пишут в плохих романах? Менсия прошла мимо неё, обдав легким ароматом дорогих духов. — В таком случае, я буду вынуждена признать, что Гриффиндор наконец-то совершил истинное чудо, — произнесла она, когда они начали спускаться по каменной лестнице. Большой зал встретил их привычным, оглушительным утренним гулом. В воздухе стола стоял плотный, аппетитный запах свежих тостов, крепкого чая, жареного бекона и теплого хлеба. Сквозь огромные стрельчатые окна лился ясный, но все еще холодный сентябрьский свет. Он длинными бледными полосами ложился на дубовые столы, заставлял ярко вспыхивать серебряные кубки и блюда, подсвечивал темные мантии учеников и выхватывал из полумрака заспанные, еще не привыкшие к ранним подъемам лица. Первокурсники, испуганно жмурясь, сидели кучками с одинаково настороженным, потерянным видом, словно всё еще не верили, что действительно оказались здесь. Старшекурсники же, напротив, держались вальяжно и уверенно, будто никогда и не покидали этих стен на летние каникулы. Высоко над их головами, под самым заколдованным потолком, который сегодня отражал туманное серое небо, время от времени бесшумно пролетали почтовые совы. Они пикировали к столам, сбрасывая письма и свежие выпуски «Ежедневного пророка». Сев на свободное место среди когтевранцев, Розье аккуратно, без единого лишнего шороха расправила на коленях тяжелую льняную салфетку. Но вместо того, чтобы потянуться к кувшину с соком, она сразу же подняла взгляд и посмотрела через зал. Ее глаза безошибочно отыскали слизеринский стол. Адриана она увидела мгновенно. Так всегда видят тех, кого знают слишком хорошо, чьи повадки, жесты и манеру держаться помнят наизусть с самого раннего детства, а потому не нуждаются в долгих поисках. Ее брат сидел чуть ближе к середине стола, в окружении своих однокурсников. Для любого постороннего наблюдателя Адриан сейчас казался идеальным воплощением чистокровного наследника: спокойным, безупречно вежливым, обаятельным ровно настолько, чтобы люди сами, без лишних расспросов, проникались к нему доверием. В его лице отчетливо угадывалось фамильное сходство с их матерью — особенно в мягкой линии губ и разрезе светлых глаз. Но во всем остальном — в жесткой, прямой осанке, в едва уловимой холодности взгляда и в том, как безукоризненно он контролировал каждое свое движение, — сквозила порода их отца. В этот момент Адриан негромко рассмеялся над какой-то шуткой, которую отпустил сидевший рядом Эйвери. А мгновение спустя она перевела взгляд чуть дальше по столу и увидела Тома. Реддл сидел неподалеку, но всё же немного в стороне от общего оживления и шума. Вокруг него тесным кольцом расположились Лестрейндж, Мальсибер и Малфой. Они о чем-то негромко переговаривались между собой, то и дело бросая на Тома выжидающие взгляды, но даже в этой довольно влиятельной компании именно он оставался неоспоримым, абсолютным центром. Без единого лишнего жеста, без необходимости повышать голос или привлекать к себе внимание, без малейшего видимого усилия он подчинял себе окружение. Том медленно, с хирургической аккуратностью разрезал гренку на своей тарелке. В этой идеальной точности его движений было что-то глубоко неестественное, даже пугающее. И именно в этот момент Менсия отчетливо, до мурашек на коже поняла, что именно изменилось. За это лето он стал другим. Не просто повзрослел, хотя его черты лица определенно утратили подростковую округлость. И не просто стал еще холоднее к окружающим. Он стал жестче. В разы жестче. Словно за эти несколько месяцев из его лица окончательно и безвозвратно исчезла последняя, самая слабая тень той юношеской мягкости, которая когда-то — очень давно и, быть может, лишь на краткое мгновение — делала его хоть немного похожим на всех остальных людей. Теперь в его глазах застыла неподвижная, ледяная сосредоточенность человека, внутри которого какое-то важное, темное решение не просто наконец сформировалось, а закрепилось навсегда, превратившись в нерушимый внутренний стержень. Словно физически почувствовав ее пристальный, изучающий взгляд сквозь разделявшее их расстояние, Том медленно поднял голову. Их глаза встретились через весь огромный, шумный зал. Менсия замерла, забыв, как дышать. Это безмолвное противостояние длилось меньше секунды, но ей этого вполне хватило, чтобы почувствовать, как внутри все сжалось от нехорошего предчувствия. Потом Том так же неспешно и спокойно опустил взгляд обратно к своей тарелке, словно ничего не произошло. Менсия судорожно выдохнула, чувствуя, как бьется пульс в горле, и медленно перевела потяжелевший взгляд обратно на Адриана. Брат так и не повернул головы в её сторону. Он продолжал сидеть всё в той же позе, внешне полностью погруженный в светскую беседу со своими сокурсниками. Однако Менсия заметила, как едва уловимо изменилось выражение его лица. Это было движение на грани видимости — чуть более резкая складка в уголках губ, мимолетное напряжение век. Любой другой человек, даже самый внимательный наблюдатель, не уловил бы этой перемены, списав её на случайную тень или игру света. Но сестра уловила. Она знала этот его «защитный» вид слишком хорошо. Брат тоже заметил этот короткий, но пугающе содержательный обмен взглядами между ней и Реддлом. И, верный своей многолетней привычке и суровому семейному воспитанию, он никак не показал этого окружающим. — Опять эти министерские декреты, — раздался чей-то недовольный голос совсем рядом. Розье вернулась к реальности своего стола, к запаху яичницы и шуршанию газетных страниц. Прямо между тарелками с овсянкой и кувшинами с соком уже лежал свежий, ещё пахнущий типографской краской выпуск «Ежедневного пророка». Несколько когтевранцев, всегда жадных до информации, склонились над ним с живым, почти профессионально-исследовательским интересом. — Вы только посмотрите на это, — произнес сидевший напротив шестикурсник, чье имя Менсия вечно забывала. — Очередной указ о «чрезвычайном надзоре за потенциально опасными артефактами». Послушайте, какая формулировка: «любой предмет, чье происхождение или природа вызывают обоснованное сомнение в безопасности общественного порядка». Это же просто смешно! Под такое определение, если постараться, можно подвести добрую половину всех чистокровных домов Британии. — Половину? — Клэр, уже успевшая налить себе кофе, отозвалась сухим, лишенным эмоций голосом. — Не будь наивным, Роджер. Если у Министерства возникнет хоть малейшее желание, под этот указ попадут абсолютно все. И те, кто хранит в подвалах темные реликвии предков, и те, у кого просто завалялась пара старых дедушкиных амулетов от сглаза. Менсия медленно подняла свою чашку, ощущая ладонями приятное тепло. — Министерство после войны с Грин-де-Вальдом до смерти боится выглядеть слабым и некомпетентным, — произнесла она. — Им нужно продемонстрировать избирателям, что они контролируют ситуацию, даже если это не так. Вот они и будут теперь старательно изображать силу там, где это проще и безопаснее всего делать — на своих же гражданах. — То есть в частных домах, — негромко заметила Элис, и в её голосе на мгновение промелькнула тень серьезности, так несвойственной её утреннему настроению. Клэр утвердительно кивнула, её губы сжались в тонкую линию. — В частных домах, в закрытых семейных коллекциях, в родовых архивах и даже в законном наследстве. Всё, что нельзя мгновенно оспорить прямо на месте, теперь автоматически становится «предметом для тщательной проверки». А мы все знаем, как долго и мучительно длятся такие проверки. — Как изящно они подобрали слово для обозначения грубого вторжения, — добавила Менсия, и в её голосе звякнула неприкрытая горечь. — «Проверка». Звучит почти как забота о нашей безопасности. Элис быстро, украдкой посмотрела на подругу, словно пытаясь понять, что именно стоит за этим тоном, но предпочла промолчать. Разговор за когтевранским столом продолжался в том же духе — это был разумный, живой, почти увлеченный спор людей, привыкших смотреть на мир через призму логики. Когтевранцы с азартом препарировали министерские формулировки, искали лазейки, обсуждали границы полномочий авроров и возможные политические последствия для министра. Для большинства из них эта газета была лишь набором интересных данных, сложной задачей, которую можно разложить на причины и выводы, обсудить и забыть к началу первого урока. Но для Менсии это было не так. Для неё эти типографские строчки не были просто словами на бумаге или темой для интеллектуального анализа за завтраком. В её сознании за ними стояли совсем другие образы. Она вспоминала те слишком тихие, пугающие разговоры в родном доме, которые мгновенно обрывались, стоило в дверях появиться даже самому верному слуге. Она видела перед глазами письма, которые отец читал в своем кабинете ровно один раз, после чего они немедленно сгорали в камине, оставляя лишь запах горького пепла. Она помнила слишком долгую, гнетущую тишину, в которую иногда проваливался отец, и пугающе спокойный, почти безжизненный голос матери, когда та обсуждала планы на зиму. Каждое утро начиналось с проверки почты, а каждый вечер заканчивался тем, что в доме слишком тщательно запирали все замки. Школа, со всеми её величественными каменными сводами и старинными традициями, по-прежнему изо всех сил делала вид, будто существует в абсолютном отрыве от остального, стремительно меняющегося мира. Здесь, за длинными столами, велись жаркие споры о произволе властей и ущемлении прав, но велись они лениво, между делом — где-то посредине между выбором клубничного варенья и глотком горячего чая. Завтрак вокруг нее продолжался своим чередом, и в этот момент над столами факультетов снова пронеслась ещё одна волна почтовых сов, заставив многих поднять головы. Кто-то из первокурсников испуганно вскрикнул, когда крупная, неуклюжая сипуха с размаху уронила тяжелое письмо прямо в его тарелку с овсянкой, обдав соседей брызгами. Несколькими местами дальше, за столом Пуффендуя, птицы возмущенно захлопали крыльями прямо над пролитым тыквенным соком, устроив суматоху. Но одна сова — небольшая, изящная, с гладким пепельно-серым оперением — двигалась совершенно иначе. Она уверенно и бесшумно скользнула вниз, плавно опустившись прямо перед Менсией, и аккуратно коснулась острыми когтями края её тарелки. Менсия узнала эту птицу в ту же секунду. Серая сова чуть склонила голову набок, всматриваясь в девушку своими умными круглыми глазами, и требовательно протянула лапку. На плотном, дорогом пергаменте конверта отчетливо темнел тяжелый сургуч с оттиском семейного герба Розье. Стараясь сохранить абсолютное внешнее спокойствие, Менсия отвязала письмо. Она демонстративно проигнорировала любопытный, слишком внимательный взгляд Элис, которая сразу же подалась вперед. Почувствовав, что её долг выполнен, сова мягко, почти ласково толкнула Менсию клювом в пальцы, после чего мощно взмахнула крыльями и снова поднялась под заколдованный потолок Большого зала. Менсия несколько долгих мгновений просто смотрела на запечатанный конверт, не решаясь его перевернуть. Почерк, которым был выведен адрес на лицевой стороне, был знаком ей так же хорошо, как её собственное лицо в зеркале. Каждая линия, каждый наклон букв были выверены годами. Она аккуратно взломала плотный сургуч кончиком ногтя — движение вышло ровным и четким, без единого надрыва бумаги, и едва пергамент развернулся в её руках, как в лицо ей ударил знакомый аромат. Это была смесь сушеной горной лаванды и соленого морского воздуха, который всегда дул с побережья у их поместья. Запах дома. Запах её матери. Письмо было коротким: «Дорогая Менсия, Надеюсь, ты благополучно добралась до замка и начало семестра не было слишком утомительным. В Хогвартсе в это время года всегда сыро, особенно в вашей башне. Не забывай тепло одеваться и, пожалуйста, следи за своим питанием. Твой отец передает тебе свое благословение; он сейчас крайне занят в Министерстве. Дела принимают серьезный оборот, проверки стали почти ежедневными, и он практически не бывает дома. Адриану мы уже отправили необходимые инструкции — я искренне надеюсь, что на этот раз он прислушается к голосу разума и не станет совершать необдуманных поступков, которые могут бросить тень на наше имя. Постарайся приглядывать за ним, насколько это будет возможно в твоем положении». Менсия едва заметно нахмурилась, и между её бровей пролегла тонкая складка. Текст казался обычным родительским наставлением, но она умела читать между строк. «Крайне занят» означало, что отец находится под пристальным наблюдением. «Серьезный оборот» — что тучи над их семьей сгущаются быстрее, чем они ожидали. Но больше всего её задело поручение приглядывать за Адрианом. Элоиза Розье всегда была мастером в искусстве мягко и изящно перекладывать ответственность на чужие плечи. Даже сейчас, когда ситуация была далека от обычных школьных неурядиц. Это была не просьба проследить, чтобы брат не проиграл слишком много денег в карты или не выбрал себе в спутницы девицу без родословной. Речь шла о Томе Реддле — и о той невидимой, но тяжелой цепи, которая теперь тянулась за каждым, кто входил в его ближний круг. Мать знала, что Адриан импульсивен, и она знала, что Менсия — единственная, кто способен заметить трещину в его броне раньше, чем он сам. Взгляд Менсии скользнул ниже и зацепился за короткую приписку в самом конце листа, отделенную от основного текста. «P.S. Бабушкин подарок же с тобой? Он должен быть всегда при тебе, Менсия. Не снимай его, что бы ни случилось, и не позволяй никому к нему прикасаться». Рука Менсии непроизвольно, словно подчиняясь инстинкту, потянулась к воротнику мантии. Там, под тонкой блузкой, скрытой от любого постороннего взора, шею плотно облегал бархатный шнурок. Она коснулась кончиками пальцев прохладного камня — массивного, глубокого синего сапфира, заключенного в тяжелую, причудливо витиеватую серебряную оправу, напоминавшую переплетение корней. Кулон был ощутимо тяжелым. Странно, но он всегда казался Менсии чуть теплее, чем её собственная кожа. Бабушка передала его ей перед самой своей смертью. Она прошептала тогда что-то сбивчивое о «древней крови» и «защите, которая не просит разрешения». Тогда Менсия сочла это бредом умирающей, но сейчас, в холодном Большом зале, тепло камня казалось единственной реальной вещью. Кулон был на месте. Как и всегда. Менсия почувствовала странное успокоение, медленно растекающееся от камня по груди. Она прекрасно понимала, что в этом украшении скрыто нечто гораздо более темное и сложное, чем просто статусная фамильная ценность. В их семье подарки редко бывали просто подарками. Но сейчас у неё не было ни сил, ни времени разгадывать алхимические и магические загадки предков. Ей нужно было просто верить, что это работает. Девушка медленно подняла взгляд от письма. Слизеринский стол всё так же жил своей жизнью: негромкий звон серебра, шелест зеленых галстуков, ровные, лишенные эмоций голоса и идеально спокойные лица. В этот момент Адриан, словно почувствовав на себе её внимание, чуть повернул голову в сторону когтевранцев. Он не посмотрел прямо на сестру, но этого мимолетного движения Менсии было достаточно. Она всё поняла: письмо от матери пришло не только ей. По тому, как Адриан нервно поправил манжету, стало ясно — инструкции уже у него. Или, что было гораздо вероятнее, зная его характер, они уже были им внутренне проигнорированы в угоду лояльности Реддлу. Менсия быстро, почти резким движением свернула пергамент и убрала его во внутренний карман мантии. — Ну что, закончили? — Менсия подняла взгляд на подруг. — Если мы опоздаем к Слизнорту, он, конечно, не снимет баллы, но его разочарованные вздохи будут преследовать нас до самого Рождества. Элис, которая в продвинутый класс зельеварения не попала (да и не особо стремилась), скептически хмыкнула и отодвинула от себя пустую чашку. — Скажи честно, Розье, ты просто боишься, что кто-то займет твое место в первом ряду и начнет получать комплименты вместо тебя. — Да, признаю: смотреть на то, как остальные пытаются отличить корень валерианы от сонной дури — это особый вид удовольствия. — Иди уже, — рассмеялась Элис, махнув рукой. — Гений теории и практики. Они с Клэр направились к выходу. За спиной всё еще гремела посуда и стоял гул сотен голосов, но как только они переступили порог Большого зала, звуки стали глуше, а воздух — прохладнее. Школа в первые недели сентября всегда казалась Менсии каким-то странным спектаклем. Все вокруг так старательно делали вид, что впереди лишь привычная рутина, уроки и квиддич, будто за стенами замка не сгущались тени, о которых писали в утренних газетах. Когда они вошли в кабинет зельеварения, там уже было довольно многолюдно. Продвинутый курс собрал сливки всех четырех факультетов — тех, кто либо действительно обладал талантом, либо имел достаточно амбиций, чтобы прогрызть себе путь к высшим оценкам. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. Еще никто не достал весы, никто не зажег горелки, но студенты уже распределялись по классу так, словно занимали стратегические позиции. Когтевранцы кучковались у шкафов с дополнительной литературой, лихорадочно перелистывая заметки. Слизеринцы, напротив, стояли у своих столов с подчеркнутым безразличием, которое, впрочем, выдавали слишком внимательные взгляды на конкурентов. Здесь не было друзей — были только те, чьи котлы могли оказаться чище и чьи результаты могли вызвать одобрительный кивок профессора. Сам Гораций Слизнорт буквально светился от удовольствия. Он прохаживался между рядами и выглядел как коллекционер, который наконец-то собрал все свои самые ценные экспонаты в одной комнате. — А, мисс Розье! Мисс Эймс! — воскликнул он, заметив их в дверях, и его лицо расплылось в довольной улыбке. — Проходите, проходите скорее. Я как раз думал, что этот год обещает быть… исключительно плодотворным. Столько талантов в одном помещении! Это просто праздник для старого учителя. Менсия вежливо улыбнулась в ответ — той самой дежурной улыбкой, которая ничего не значила, но всегда располагала к ней Слизнорта. Она быстро окинула взглядом класс, и на мгновение зацепилась за темную макушку Реддла в дальнем конце комнаты. Менсия, не теряя ни секунды, подошла ближе к профессору. Из потайного кармана своей сумки она извлекла небольшую узкую колбу, заткнутую притертой стеклянной пробкой. — Профессор Слизнорт, — негромко произнесла она. — Мой вчерашний эксперимент завершен. Я учла ваше замечание относительно времени введения коралловой пыли и изменила температурный режим на финальной стадии. Слизнорт мгновенно оживился, его глаза заблестели за стеклами очков. Он взял колбу с той жадной и одновременно бережной поспешностью, с какой заядлый коллекционер принимает в руки редчайший артефакт, в котором уже надеется — нет, жаждет — обнаружить уникальную ценность. Профессор поднял сосуд к свету, щурясь и поворачивая его из стороны в сторону. На его лице сначала проступило недоверие, затем искреннее изумление, а после — почти детский, восторженный трепет. — Мерлинова борода, Менсия! — выдохнул он, и его голос невольно стал громче. — Посмотрите на это! Никакого осадка… ни малейшего намека на помутнение… Абсолютная, идеальная стабилизация! Это же сложнейший процесс, даже опытные мастера пасуют перед коралловой взвесью. Он продолжал говорить всё более возбужденно, и Менсия почувствовала, как по классу поползли любопытные взгляды. Несколько человек уже обернулись в их сторону, ловя каждое слово профессора. — Это поразительно, дорогая моя! — Слизнорт просиял, переводя взгляд с колбы на ученицу. — Нет, это больше, чем просто успех — это истинный блеск! Вы просто обязаны показать всему классу, как именно вы добились такой чистоты состава. Мы можем устроить демонстрацию прямо сейчас, в начале урока, это будет прекрасным примером для остальных… — Боюсь, что нет, профессор, — мягко, но совершенно отчетливо прервала его Менсия. Она произнесла это без малейшего вызова, сохранив на лице выражение вежливого почтения, однако в её голосе не было и тени колебания. — Я бы предпочла не делать этот процесс общедоступным, — добавила она, понизив голос так, чтобы их слышал только профессор. — Некоторые формулы, как вы сами часто говорите, теряют свою истинную ценность в тот самый момент, когда становятся достоянием широкой публики. Думаю, вы, как никто другой, понимаете важность… исключительности знаний. Слизнорт запнулся, его восторженная улыбка на мгновение померкла. В его глазах промелькнуло разочарование: ему, безусловно, очень хотелось и похвастаться перед коллегами такой талантливой ученицей, и — что скрывать — косвенно присвоить себе роль наставника, стоящего за этим триумфом. Но почти сразу это выражение сменилось другим, куда более глубоким и привычным. Редкость всегда смотрелась в его глазах гораздо привлекательнее в полутени тайны, чем на всеобщем обозрении. — Да… да, конечно, Менсия, — проговорил он уже тише, заговорщицки кивнув. — Вполне разумно, вполне. Тайны мастерства, личные изыскания… Похвальная предусмотрительность для вашего возраста. Возможно, позже, на одной из наших встреч в более… камерном составе, вы поделитесь секретом со мной? — Сейчас, вероятно, будет лучше начать общий урок, сэр, — ответила Менсия с легкой, едва заметной улыбкой. Она отступила на шаг, оставляя за собой последнее слово и при этом не нарушив ни одной формальной нормы этикета. У среднего стола, как она и ожидала, расположилась знакомая компания. Они вели себя тихо: еще не доставали котлы, не переговаривались громко, однако в самой их собранности, в том, как они сидели и как переглядывались, было что-то слишком уверенное. Это не было праздностью обычных учеников, ожидающих начала лекции. Вокруг этих людей — Лестрейнджа, Эйвери, Мальсибера — всегда словно уже начинало складываться нечто большее и опасное, чем просто подростковая дружба. На них смотрели помимо воли, чувствуя исходящую от этой группы холодную силу. Менсия чуть изменила траекторию движения. Её шаг оставался небрежным и естественным: просто сестра, решившая перекинуться парой слов с братом перед занятием. После того тревожного письма от матери ей было жизненно необходимо увидеть лицо Адриана, заглянуть ему в глаза и понять, насколько глубоко он увяз в тех «инструкциях», о которых писала их мать. — Доброе утро, Адриан, — ровно произнесла Розье, остановившись у самого края их стола. Брат обернулся не сразу, словно нарочно выдерживая светскую паузу, но, когда его взгляд встретился с её взглядом, жесткое выражение его лица на миг смягчилось. — Менси, привет, — негромко сказал он, и на его губах появилась легкая, привычная усмешка. — Мама прислала письмо сегодня утром, — заметила Менсия как бы между прочим, плавно поправляя ремешок своей сумки, словно речь шла о самой заурядной школьной почте. Она слегка наклонилась к брату, понижая голос до конфиденциального полушепота. — Очень беспокоится о твоем здоровье. И просила передать лично от неё… чтобы ты не принимал никаких поспешных решений этой зимой. Наш семейный доктор считает, что холодный воздух тебе противопоказан. Реакция Адриана не заставила себя ждать, подтверждая худшие опасения. Он едва заметно помрачнел, тень беспокойства пробежала по его лицу, а челюсть упрямо сжалась. Пальцы, которыми он вертел перо, на секунду замерли. Это длилось всего мгновение, но для Менсии этого было более чем достаточно. Письмо матери попало точно в цель. Брат уже открыл рот, явно собираясь ответить — резко, оборвать её или, наоборот, наигранно спокойно перевести всё в шутку, — но Менсия не собиралась выяснять это на глазах у всего класса. Девушка сделала то, чего он ожидал меньше всего: плавно скользнула взглядом мимо него и посмотрела прямо на Тома Реддла. — Здравствуй, Том, — вежливо произнесла Менсия, едва заметно склонив голову, как того требовали строгие правила чистокровного приличия. — Здравствуй, Менсия, — ответил он. Его голос прозвучал ровно, низко и пугающе мягко. В его глазах на долю секунды мелькнуло нечто, предназначенное только для неё одной, — короткая, холодная искра понимания. Он знал, о чем было письмо матери, или, во всяком случае, прекрасно догадывался. — Профессор Слизнорт сегодня выглядит так, словно только что выиграл годовой запас жидкой удачи, — продолжил Том, слегка прикрыв книгу длинными, бледными пальцами. — Подозреваю, это твоих рук дело? Что ты ему принесла? Менсия позволила себе едва заметно приподнять одну бровь. — Всего лишь немного терпения и правильные пропорции. Некоторые задачи требуют деликатного подхода, а не грубой силы. Фраза прозвучала почти невинно. Почти. Ей и самой было ясно, что смысл в ней двоился: речь шла и о зелье, и не только о нем. С Томом любое слово могло значить больше, чем было сказано вслух. Уголок его губ чуть дрогнул. — О, безусловно, — произнес он. — Но деликатность хороша лишь до тех пор, пока не наступает время заявить свои права на результат. Надеюсь, ты поделишься со мной своими…открытиями? Позже. На миг все вокруг — гул класса, шорох пергамента, чужие голоса — словно отступило. Менсия слишком ясно понимала, что он говорит не только о работе. Или, вернее, именно о работе, но в том смысле, в каком у них обоих ничто никогда не ограничивалось одним предметом разговора. — Только если твои предложения окажутся достаточно ценными для обмена, — ответила она. Менсия первой отвела взгляд. Не поспешно, не как человек, вынужденный отступить, а с тем хладнокровием, которое само по себе могло сойти за ответ. Она кивнула брату, затем Тому — одинаково вежливо, не выделяя ни одного из них больше, чем следовало, — и спокойным шагом вернулась к своему рабочему месту. Только подойдя к столу, она позволила себе медленно выдохнуть. — Итак, молодые люди! Громкий голос Слизнорта мгновенно перекрыл шум аудитории. Разговоры оборвались, перья замерли над пергаментом, и десятки лиц обратились к профессору. — Сегодня у меня для вас чрезвычайно приятная новость, — объявил он, оглядывая учеников с торжеством, которое не пытался скрыть. — Моя блестящая ученица, мисс Менсия Розье, добилась исключительного успеха. Она сумела сварить уникальное, исключительно сложное зелье собственной разработки, что безусловно заслуживает 50 баллов факультету Когтевран! Мои поздравления. По классу сразу прокатился глухой всплеск шепота. Менсия стояла спокойно, скрестив руки на груди. Ни тени смущения, ни показной гордости не отразилось на ее лице; только безупречная сдержанность, от которой похвала Слизнорта звучала еще весомее. Она слишком хорошо знала цену подобным минутам, чтобы позволить себе выглядеть польщенной. Реакция оказалась именно такой, какой и должна была быть. За слизеринским столом Лестрейндж и Малыой быстро переглянулись: в их взглядах читались и уважение, и мгновенный расчет, и привычка сразу оценивать, что может означать чужой успех. Адриан улыбнулся открыто, как будто это достижение касалось и его самого. Том ничего не сказал. Он лишь чуть склонил голову, наблюдая за Менсией. Когтевранцы, разумеется, оживились заметнее прочих. Кто-то уже строил догадки, о каком именно зелье идет речь; кто-то, напротив, пытался припомнить, когда Менсия в последний раз проводила время в лаборатории сверх положенного. Пуффендуйцы отнеслись к новости доброжелательно, но без особенного жара: с той вежливой отстраненностью, которая часто скрывает не столько равнодушие, сколько нежелание вмешиваться в чужое соперничество. И, как это почти всегда бывало, именно со стороны Гриффиндора нашелся тот, кому оказалось недостаточно просто выслушать. — Ну конечно, — произнес громкий голос, нарочито громкий, рассчитанный на всю аудиторию. Гарретт Вэнс развалился за столом — его растрепанные волосы падали ему на лоб, на губах играла неприятная усмешка. — Когда у тебя под рукой семейные архивы, а профессор относится к тебе с особым благоволением, — продолжил он, — «собственные разработки» даются куда легче. Чистокровные преимущества во всей красе, не так ли? Тишина в кабинете наступила мгновенно. Даже те, кто еще секунду назад шептался, теперь замолчали. Адриан резко повернул голову в сторону Вэнса, и в этом движении было слишком много предупреждения. Том, по-прежнему сидевший неподвижно, чуть прищурился. Менсия лишь через минуту медленно повернулась к Гарретту. Плавно, без суеты — так, словно одолжила ему свое внимание лишь потому, что решила, что он этого заслуживает. — Знаешь, Гарретт, — произнесла она мягко. И именно эта мягкость заставила несколько человек в классе невольно насторожиться сильнее, чем если бы она повысила голос. — Если бы твоя семья тратила больше времени на книги, а не на подсчет чужих преимуществ, — продолжила Менсия, — возможно, твои зелья не напоминали бы неудачный опыт по разведению болотной плесени. Но, полагаю, куда проще объявить чужой труд привилегией, чем признать собственную жалкую посредственность. По рядам прошел смешок — короткий, нервный, но вполне явственный. Кто-то тут же притих, будто испугавшись, что зашел слишком далеко просто одним смехом. Вэнс вспыхнул быстро: краска залила его лицо, ноздри раздулись, и он уже дернулся вперед, явно собираясь подняться, но Слизнорт, до того наслаждавшийся произведенным эффектом, наконец понял, что дело начинает принимать нежелательный оборот. — Так-так, довольно, довольно! — поспешно воскликнул он, поднимая обе ладони. — Не будем превращать наш урок в дуэльный клуб. Все к котлам, живо. Сегодня мы варим противоядия, и я не потерплю, чтобы кто-нибудь по рассеянности отравил соседа раньше времени. Менсия начала раскладывать инструменты с обычной точностью: нож справа, перо в сторону, флаконы по порядку. Со стороны можно было решить, что слова Вэнса не задели ее вовсе. Но внутри все уже стянулось в холодный, тугой узел. Не обида — нет, не это. Обижаться на Гарретта Вэнса значило бы придавать ему слишком большое значение. Это было раздражение другого рода. Он посмел поставить под сомнение не просто ее успех, а саму цену этого успеха — долгие часы, бессонные ночи, ошибки, исправления, работу, о которой никто не знал и которую никто, кроме нее самой, не мог бы проделать до конца. Она бросила короткий взгляд на Вэнса. Тот по-прежнему стоял у своего котла с видом человека, которого унизили на глазах у всей аудитории и который еще не решил, что именно ранит его сильнее — насмешки окружающих или то, что ответить достойно он так и не сумел. Он злобно сопел, слишком резко хватался за инструменты, двигался порывисто и неловко, будто каждая мелочь вокруг внезапно начала его раздражать. Менсия посмотрела внимательнее. Карие глаза — пустоватые, злые, легко читаемые. Веснушки, рассыпанные по переносице. Упрямый подбородок, выдающий не силу характера, а скорее привычку упираться даже там, где следовало бы отступить. Она изучала его спокойно, почти отстраненно, отмечая черту за чертой, как запоминают состав зелья или последовательность действий в опыте. Каждую деталь. Каждую линию. Ее новое зелье памяти требовало испытания. Не теоретического — настоящего. Ей нужен был человек, на чьих воспоминаниях можно проверить, насколько надежно формула способна запечатывать, блокировать, отсекать нужный фрагмент сознания, не разрушая остальное. Нужен был объект, достаточно самоуверенный, чтобы не заметить опасности заранее, и достаточно предсказуемый, чтобы его реакции можно было просчитать. Гарретт Вэнс только что с поразительной любезностью предложил себя на эту роль. Мысль была настолько удачной, что уголки ее губ едва заметно дрогнули. Менсия легко коснулась пальцами теплого синего сапфира на шее, словно закрепляя решение. Камень привычно отозвался мягким теплом. Слизнорт, явно решив, что лучший способ потушить напряжение — завалить всех работой, хлопнул в ладоши и объявил тему занятия: — Усложненный вариант противоядия от редких тропических ядов! И, прошу заметить, не тот школьный вариант, который варят на СОВ, а формула, требующая настоящей аккуратности. Одно неверное движение — и вместо противоядия получите смесь, пригодную лишь для того, чтобы спалить собственные брови. По классу прошел смешок. Задание действительно требовало почти ювелирной точности. Корни мандрагоры нужно было разделять тончайшими продольными срезами, не повреждая внутренние волокна; температуру под котлом — держать ровной, без малейших скачков; компоненты добавлять в такой последовательности, где ошибка в несколько секунд могла испортить весь результат. Менсия работала молча. Ее движения были доведены почти до механического совершенства: спокойные, выверенные, экономные. Пока Клэр рядом методично растирала в ступке сушеных златоглазок, Менсия тонким ножом разделяла полоски змеиной кожи. Лезвие двигалось беззвучно, пальцы не дрожали, взгляд оставался ясным и неподвижным. Со стороны она казалась полностью поглощенной работой. Но ее мысли были заняты другим. Краем глаза она продолжала наблюдать за гриффиндорским столом. Вэнс злился. Это было видно во всем. В том, как резко он сжимал пестик. В том, как слишком сильно давил на ягоды омелы, превращая их не в нужную кашицу, а в бесформенную мокрую массу. В том, как сок брызгал во все стороны, пачкая стол, пальцы, рукава его и без того измятой мантии. В том, как он то и дело дергал плечом, словно до сих пор чувствовал на себе чужие взгляды. Менсия отмечала каждую деталь. Импульсивность. Уязвленное самолюбие. Неспособность держать себя в руках после публичного унижения. Предсказуемость. Глупая гордость, которая почти всегда делает человека удобным. — Ты слишком пристально на него смотришь, — тихо заметила Клэр, не отрываясь от ступки. — Если бы взглядом можно было сглазить, Вэнс уже превратился бы в сушеного флоббер-червя. Менсия не сразу ответила. Она аккуратно положила разделенную змеиную кожу на серебряное блюдце, проверила цвет варева и только потом произнесла с легкой полуулыбкой: — Я всего лишь анализирую его ошибки. Она чуть заметно качнула подбородком в сторону гриффиндорского стола. — Смотри. Он добавил златоглазок слишком рано — до того, как основа достаточно остыла. Еще несколько секунд, и зелье начнет пузыриться. Клэр перевела взгляд туда же. И почти сразу предсказание сбылось. Из котла Вэнса с влажным шипением вырвался густой столб едкого фиолетового дыма. Он поднялся резко, плотным облаком, расползаясь по воздуху и заставляя ближайших учеников отшатнуться. Сам Вэнс тут же закашлялся, зло выругался себе под нос и поспешно взмахнул палочкой, разгоняя дым. По слизеринским рядам пробежал откровенный смешок. Кто-то не стал даже скрывать удовольствия. Лестрейндж хмыкнул с явным наслаждением. Эйвери обменялся с соседом быстрым взглядом. Адриан только покачал головой — не зло, скорее снисходительно, как человек, наблюдающий очередное подтверждение давно сделанных выводов. Том даже не повернулся. Для него подобные провалы существовали в той же категории, что и школьная пыль на подоконнике: их можно было заметить, но ни малейшего интереса они не представляли. Слизнорт, впрочем, немедленно встрепенулся: — Осторожнее, мистер Вэнс! — окликнул он с досадой. — Я же только что говорил: противоядие требует терпения, а не гриффиндорского энтузиазма. Если вы намерены и дальше обращаться с ингредиентами, как с кваффлом, к концу урока у нас останется не класс, а газовая камера. Несколько человек прыснули со смеху. Вэнс побагровел еще сильнее. Менсия отвела взгляд обратно к своему котлу, пряча едва заметное удовлетворение за безупречно спокойным выражением лица. Ее зелье тем временем приобретало нужный оттенок — глубокий, темно-зеленый, с тонким серебристым отблеском по краям. Примерно на середине урока Слизнорт отвлекся на проверку работы пуффендуйцев и с присущим ему шумным воодушевлением начал расхваливать чье-то «вполне сносное чувство температуры». В этот момент Том поднялся со своего места. Ему понадобился флакон со слезами растопырника, оставленный у преподавательского стола. Его путь пролегал мимо стола Когтеврана. Проходя рядом с Менсией, Том на секунду замедлил шаг. Лишь на секунду — ровно настолько, чтобы это можно было принять за случайность. Он слегка повернул голову, будто рассматривая висящую на стене карту алхимических соответствий, выцветшую от времени и копоти. Том не смотрел на нее. И все же, проходя мимо, негромко произнес — так тихо, что слова растворились бы в шорохе мантий и звоне стекла для любого, кто стоял дальше чем в шаге: — Если ты и дальше будешь так откровенно изучать Вэнса, он решит, что пользуется успехом. Менсия не подняла головы. Она медленно ввела в зелье последнюю каплю настойки, дождалась, пока по поверхности разойдется серебристая рябь, и только потом ответила, не меняя тона: — Маловероятно. Том взял со стола флакон со слезами растопырника. Со стороны все выглядело именно так: ученик подошел за ингредиентом, задержался на миг, потому что кто-то оказался слишком близко к проходу, и теперь так же спокойно возвращается обратно. Но у самой границы ее стола он чуть заметно повернул голову. Едва заметная тень улыбки коснулась его губ. И тут же исчезла. Он ушел дальше так же неторопливо, словно между ними не произошло вообще ничего. Клэр, растирающая остатки порошка, очень медленно подняла бровь. — Мне показалось, — пробормотала она, не глядя на Менсию, — или это был один из тех разговоров, после которых людей обычно находят либо без памяти, либо без свидетелей? — Тебе показалось, — ответила Менсия. — Конечно. Менсия вернулась к своему котлу, но теперь ее мысли были заняты уже не только Вэнсом. Том заметил. Не просто ее взгляд — это было бы слишком просто. Он уловил направление ее интереса, его намеренность. А значит, или догадался сам, или уже достаточно давно наблюдал, чтобы сложить в уме недостающие части. И то, и другое было в равной степени неприятно. Не потому, что он мог помешать. Скорее потому, что Том Реддл почти никогда ничего не замечал просто из любопытства. Он замечал то, что однажды могло пригодиться. Урок тянулся еще почти сорок минут. За это время Вэнс успел испортить вторую стадию варки, получить от Слизнорта очередное раздраженное замечание и так яростно перерезать корень мандрагоры, что обломок отлетел прямо на стол соседям. Это вызвало новую волну смешков. Менсия следила за ним все реже, но внимательнее. Ей уже не требовалось смотреть постоянно. Достаточно было отдельных штрихов. Как он держит плечи — слишком напряженно. Как реагирует на смех — мгновенно, резко, с бессильной злостью. Как пытается не смотреть в сторону слизеринцев и все равно смотрит. Память лучше всего цепляется за унижение, ярость и желание отыграться. Если усилить это еще одной правильно выстроенной сценой, затем дать ему успокоиться, а после — вмешаться… Да. Когда Слизнорт наконец объявил завершение работы и потребовал сдать образцы на проверку, по классу прокатился почти физически ощутимый вздох облегчения. Котлы гасли один за другим. Металл тихо щелкал, остывая. Воздух был густ от пара, травяной горечи и едкого сладковатого дыма неудачных попыток. Клэр аккуратно наполнила узкий хрустальный фиал зельем, приготовленным вместе с Мерсией. Слизнорт взял колбу, поднял её к свету и довольно зацокал языком. — Превосходно, просто превосходно. Посмотрите только на чистоту оттенка! Вот что значит — терпение, чувство меры и отсутствие катастрофических наклонностей. Десять баллов Когтеврану. Слизеринский стол отреагировал на это вяло; для них похвала их тандема не была новостью. Клэр чуть скосила на нее глаза с видом человека, который услышал давно ожидаемое подтверждение очевидного. Зато с гриффиндорской стороны донесся приглушенный стук: Вэнс поставил свой фиал на стол так резко, что тот едва не треснул. Слизнорт посмотрел и на его работу. Пауза вышла длиннее. — Что ж, — сказал он наконец с той опасной добротой, за которой всегда следовало унижение, — если бы мы ставили оценки за… темперамент, мистер Вэнс, вы были бы вне конкуренции. К сожалению, в данном случае у нас противоядие, а не соревнование по вспыльчивости. Переделаете вечером. Под моим присмотром. По классу снова пробежал смех, уже почти не скрываемый. Вэнс побелел от бешенства. Менсия опустила глаза, чтобы никто не заметил, как на миг дрогнули уголки ее губ. Вот теперь воспоминание действительно начинало оформляться. Яркое. Остое. Достаточно личное. Именно такое, какое будет больно терять. Ученики начали собираться. Стекло звякало, крышки футляров захлопывались, стулья со скрипом отодвигались от столов. — Клэр, иди вперёд, — сказала Менсия, закидывая сумку на плечо. — Я, кажется, оставила на столе записи о свойствах мандрагоры. Догоню тебя. — Только не задерживайся. Скоро руны, — ответила Клэр и вышла вместе с остальными. Менсия осталась. Она подождала, пока дверь захлопнется за последними студентами, пока стихнут голоса, пока Слизнорт, негромко бренча ключами, скроется в своём кабинете. Лишь тогда она двинулась к выходу. Шаги Вэнса отдавались впереди гулким эхом, и по одному этому звуку Менсия безошибочно понимала, где он находится. Она шла следом, держась на расстоянии. Менсии не нужно было нападать на него открыто. В этом не было ни пользы, ни изящества. Грубая атака вызвала бы только шум, подозрения и, возможно, ненужное внимание преподавателей. Нет, ей требовалось другое: не просто причинить вред, а создать такую ситуацию, которая врежется в память. Пальцы её скользнули в карман и сомкнулись на рукояти палочки из чёрного дерева. Это движение было спокойным, почти машинальным, словно она повторяла давно отработанный жест. Впереди, за поворотом, мелькнул силуэт Вэнса. Менсия ускорила шаг. Её туфли почти бесшумно скользили по каменным плитам. За поворотом коридор сужался, а факелы горели через один, так что пространство тонуло в густом полумраке. Гарретт шёл быстро, всё ещё размахивая сумкой и кипя от злости. Он не оглядывался. Вероятно, был слишком поглощён собственным унижением, чтобы заметить, что больше не один. И в этом тоже была своя закономерность: человек, ослеплённый обидой, хуже видит опасность. Менсия подняла палочку. На её губах появилась едва заметная, холодная улыбка. Эксперимент начинался. — Вэнс! Гарретт вздрогнул и обернулся так быстро, будто его толкнули в спину. Несколько мгновений он щурился в полумраке, пытаясь разглядеть её лицо, а затем узнал и натянуто ухмыльнулся. Он расправил плечи, стараясь вернуть себе уверенность, однако в глазах уже мелькнула короткая, почти постыдная тень сомнения. — А, Розье, — протянул он. — Пришла потребовать извинений за правду? Или Слизнорт прислал тебя поплакаться мне в жилетку? Менсия сделала шаг вперёд, выходя в тусклый свет факела. — Ты совершил ошибку, Гарретт, — произнесла она тихо. Голос её был мягким, почти вкрадчивым, и от этого слова звучали ещё опаснее. — Решил, что твои слова сойдут тебе с рук. Вэнс дёрнул плечом, будто хотел отмахнуться от её слов, и потянулся к карману за палочкой. — И что ты сделаешь? Заставишь папочку написать жалобу в Совет Попечителей? Или… Он не договорил. Менсия ждала именно этого движения. Её палочка из чёрного дерева резко вскинулась. В следующее мгновение палочка Вэнса вырвалась у него из пальцев и со звоном ударилась о каменный пол, отлетев в тёмный угол коридора. — Эй! — выкрикнул он, отступая на шаг и вскидывая руки. — Ты с ума сошла? Это нападение! Я всё расскажу… — Ты ничего не расскажешь, — перебила Менсия и сразу сократила расстояние между ними. Её второе движение было ещё быстрее первого. — Инсериус! Невидимая сила рванула Вэнса назад и впечатала в стену. Что-то сдавило ему горло — не настолько, чтобы сразу лишить сознания, но достаточно, чтобы каждый вдох превратился в усилие. Он захрипел, судорожно вцепившись пальцами в воздух, и в его лице впервые не осталось ни вызова, ни злости — только голый, растущий ужас. Менсия подошла вплотную. Теперь разница в росте ничего не значила. Прижатый к стене, беспомощный, Вэнс казался меньше, чем был на самом деле; сама же Менсия, напротив, будто заполнила собой всё пространство узкого коридора. Свет факела дрогнул, и её тень легла на него целиком. Камень на шее отозвался теплом — сначала едва заметным, затем всё более явственным, пульсирующим. Менсия почувствовала этот отклик сразу. В нём было не просто магическое усилие, а нечто глубже: память рода, холодная гордость, привычка не прощать нанесённого оскорбления. Словно за её спиной, невидимые и молчаливые, стояли женщины семьи Розье, для которых месть никогда не была вспышкой гнева — только вопросом времени. И Менсия, не отводя взгляда, позволила Вэнсу это понять. — Ты правда думал, что «чистокровные привилегии» — это только фамильные сейфы и галеоны? — прошептала она. Её дыхание было холодным. — Нет, Гарретт. Моя главная привилегия в том, что я знаю вещи, от которых у таких, как ты, стынет кровь. Я могу разобрать тебя по частям — не тело, нет, куда тоньше. Память. Волю. Само ощущение того, кто ты есть. Я могу стереть тебя по кусочкам, и никто — слышишь? — никто не сумеет доказать, что это была я. Она медленно подняла палочку и коснулась её концом его лба, точно между бровей. Вэнс дёрнулся, но заклятие держало его крепко. Кровь отлила от его лица так резко, что кожа приобрела тусклый, восковой оттенок. Он не мог даже отшатнуться, не мог отвести голову, не мог сделать ничего, кроме как смотреть на неё широко раскрытыми глазами. И вот тогда он увидел её по-настоящему. Перед ним стояла Розье. Не фамилия даже — приговор. — Моему эксперименту нужна чистота, — продолжила Менсия. На её губах тронулась лёгкая улыбка — почти незаметная, оттого ещё более пугающая. — Мне нужно, чтобы прямо сейчас ты испытал самый сильный страх в своей жалкой жизни. Чтобы этот миг впечатался в тебя глубже любых слов. Чтобы беспомощность стала твоей новой памятью. Запомни это чувство, Гарретт. Запомни мой голос. Мой взгляд. То, как легко ты оказался в моей власти. Она чуть сильнее надавила палочкой на его кожу. — Смотри на меня, Гарретт. Он попытался зажмуриться, но не смог. — Завтра ты не вспомнишь этот коридор. Не вспомнишь камень под ногами. Не вспомнишь, как дрожал твой голос. Не вспомнишь моего имени. Если тебе скажут, что мы вообще были здесь вдвоём, ты растеряешься и пожмёшь плечами. В твоей голове не останется ничего, что можно было бы предъявить, доказать, назвать. Она склонила голову чуть набок, разглядывая его почти с исследовательским интересом. Её голос стал ниже. — Но тело помнит лучше, чем разум. Намного лучше. Поэтому руки у тебя будут дрожать без причины. Поэтому сердце будет биться чаще, когда рядом станет слишком тихо. Поэтому иногда, просыпаясь среди ночи, ты будешь знать только одно: произошло нечто страшное, нечто настолько страшное, что твой собственный мозг предпочёл оставить тебя в неведении. Вэнс судорожно втянул воздух. — П-пожалуйста… Голос сорвался на хрип. По его щекам уже текли слёзы — не от боли, а от того унизительного, животного ужаса, который лишает человека последних остатков гордости. Менсия смотрела на него спокойно, почти отстранённо. Ни жалости, ни сомнений в ней не было. Только расчёт. Только холодное любопытство. Только жажда проверить пределы собственной власти — и магии, которую она осмелилась сделать своей. Достав из кармана мантии маленький пузырёк, она ловко открутила крышку и, опустившись на карточки перед парнем, аккуратно влила капельку зелья в приоткрытые губы. Довольно улыбнувшись, Менсия встала. — И самое красивое в этом, Гарретт, знаешь что? Ты станешь носить это в себе и никогда не поймёшь, кому этим обязан. В такие мгновения в ней проступало нечто пугающе цельное. Нечто, о чём окружающие предпочли бы никогда не догадываться. Менсия задержала дыхание на секунду. Финальное действие. Этот миг был почти совершенным. Страх дошёл до нужной глубины. Она произнесла заклинание едва слышно, но с такой собранной волей, что сам воздух между ними будто натянулся: — Обливиэйт Фактум. Серебристая вспышка мягко разрезала полумрак. Вэнс резко замер. Его взгляд сначала расширился ещё сильнее — на долю секунды, в последней вспышке осознания, — а потом потускнел. Черты лица разошлись, словно удерживавшее их выражение вдруг исчезло. Что-то в нём опало, погасло, сдвинулось внутрь и закрылось. Менсия не двигалась. Палочка всё ещё касалась его лба. Она чувствовала, как зелье укладывается в памяти, а заклинание вытягивает из неё ненужные нити с её присутствием, как оставляет после себя аккуратную, искусственно созданную пустоту. Не хаос. Не разрушение наугад. Именно пустоту — выверенную, холодную, почти изящную. Только убедившись, что всё завершилось, она отняла палочку. Сдерживающее заклятие спало. Гарретт тяжело осел вдоль стены, будто кости внезапно утратили привычку держать тело. Он часто заморгал, глядя перед собой с тупым, потерянным недоумением человека, которого на мгновение вырвали из собственного сознания и вернули назад не совсем целым. — Что… — хрипло произнёс он, но фраза не сложилась. Он провёл ладонью по лицу, словно пытался стереть липкий остаток сна. Его глаза скользнули по коридору, по камням, по собственным дрожащим пальцам — и мимо неё, не задержавшись, не узнавая, не цепляясь. На короткий миг Менсия просто смотрела. Не с торжеством. Не с жалостью. С оценкой. Она отмечала дыхание, расфокусированный взгляд, остаточную дезориентацию, мелкую дрожь мышц. Отмечала всё это почти машинально, как если бы заносила наблюдения в невидимый журнал. Потом достала платок и медленно вытерла палочку. — Хорошего дня, Гарретт, — сказала она так тихо, что парень, возможно, даже не расслышал. И пошла прочь. Её шаги снова стали лёгкими, почти невесомыми. Ни спешки, ни дрожи, ни малейшего следа того, что всего несколько минут назад она стояла над чужим сломанным сознанием и с холодной точностью проверяла, насколько чисто сработает её расчёт. Через десять минут она войдёт в кабинет рун, сядет рядом с Клэр, аккуратно разложит учебники и, возможно, заговорит о погоде, о предстоящих экзаменах или о том, насколько изматывает расшифровка древних рун. Она будет слушать, кивать, отвечать ровно и уместно. И никто, глядя на эту сдержанную, воспитанную девушку с прямой спиной и нежным голосом, не заподозрит, что совсем недавно она с пугающим самообладанием вскрыла чужую память и оставила в ней идеально выверенную пустоту — не из ненависти даже, а из любопытства. Ради точности. Ради проверки собственных пределов. Том Реддл не позволил бы ускользнуть от себя чему-то столь красноречивому, как её исчезновение сразу после урока. Он заметил это ещё в ту секунду, когда она поднялась со своего места. Заметил, как Гарретт Вэнс, ещё не понимая, что уже выбран, вышел следом. Заметил и то выражение в её глазах, когда она смотрела ему вслед. Он дождался, пока класс опустеет, и только тогда Том поднялся. Эти коридоры он знал слишком хорошо. Каждый поворот, каждую нишу, каждый тёмный отрезок стены, где факелы горели хуже, чем должны были. Он знал, какие переходы ученики обходят инстинктивно, потому что там всегда холоднее, где звук меняется и становится площе и знал, куда стоит увести человека, если не хочешь свидетелей. И он почти не сомневался, куда повела Вэнса она. Глупый гриффиндорец, мелькнуло у него в мыслях. Самоуверенный, шумный, предсказуемый. Такие люди всегда ошибочно полагают, что опасность обязана быть заметной. Что её можно распознать по повышенному голосу, по открытой угрозе, по грубому жесту. Им и в голову не приходило, что настоящая опасность может смотреть на них спокойно, говорить тихо и при этом уже решать, что с ними будет. В этом Том всегда особенно ценил Менсию. Не её происхождение — хотя оно, безусловно, имело вес. Не её ум — хотя он был редким. И даже не её хладнокровие само по себе. А то, как всё это сочеталось в ней с врождённым отсутствием иллюзий. Она не нуждалась в красивых оправданиях. Не играла в благородство. Не обманывала себя словами о справедливости, когда на деле хотела власти над ситуацией, человеком, исходом. Она видела суть вещей удивительно чисто — и потому почти никогда не тратила силы на ложные моральные украшения. Она не была одной из тех, кто кружил вокруг него с восхищением, принимая каждую его фразу за откровение. Не была слепой последовательницей, жаждущей позволения приблизиться. Подобные люди утомляли Тома очень быстро. Их преданность была удобна, но мелка: слишком много чувства, слишком мало внутреннего стержня. Менсия была иной. Она наблюдала. Сопоставляла. Делала выводы. И, что важнее, не спешила склонять голову там, где не видела причин для покорности. Если бы Том верил в такие вещи, он назвал бы это редкостью. Но он не верил в редкость как в чудо. Лишь как в статистическое отклонение, которое стоит изучить, пока оно не стало угрозой — или ценным союзом. То, что он чувствовал к ней, не имело ничего общего с той разновидностью привязанности, которую другие люди охотно называли любовью. Это слово казалось ему слишком мягким, слишком беспомощным, слишком переполненным зависимостью. Нет. Здесь было другое. Узнавание. В Менсии он видел не поклонницу и не соперницу в привычном смысле. Скорее возможность. Отражение, искажённое не сходством внешности, а сходством устройства. С шестого курса между ними тянулось нечто вроде молчаливой партии, в которой ни один не называл правила вслух. Он испытывал её — подбрасывал мысли, наблюдал реакцию, намеренно оставлял недосказанность, чтобы увидеть, дойдёт ли она до вывода сама. И она доходила. Почти всегда. Она отвечала тем же. Иногда одним коротким взглядом или фразой, произнесённой слишком нейтрально, чтобы кто-то ещё уловил скрытый смысл, она давала понять, что увидела больше, чем ей следовало бы. И именно это удерживало его внимание. В мире, полном удобных, предсказуемых, легко управляемых людей, Менсия Розье была одной из немногих, на кого действительно стоило смотреть внимательно. Он не обольщался: подобные натуры не бывают безопасны. Те, кто способен понять, однажды могут решить действовать самостоятельно. Те, кто не склоняется автоматически, в определённый момент могут выбрать собственную траекторию. Но, возможно, именно поэтому она и была ему интересна. Том свернул за очередной поворот и остановился прежде, чем выйти на освещённый участок коридора. Сначала он услышал только обрывок звука — не крик даже, а сдавленный, переломленный выдох человека, который вдруг понял, что утратил контроль над происходящим. Потом наступила тишина. А следом вспыхнул серебристый свет. Он не видел самого заклинания, но и этого было достаточно. Уголок его рта едва заметно дрогнул. Она не разочаровала. Впрочем, разочарование и не было в её природе. Несколько секунд он стоял неподвижно, прислушиваясь уже не к звукам, а к их отсутствию. В этом отсутствии было всё: завершённость, точность, отсутствие суеты. Она не сорвалась. Не действовала в аффекте. Не испортила работу лишней жестокостью. Сделала именно то, что хотела, и, вероятнее всего, сделала хорошо. Это впечатляло. Том медленно вышел из тени ровно настолько, чтобы увидеть конец сцены: фигуру Вэнса у стены, сломленную и опустевшую; спокойную спину Менсии, уже возвращающей себе прежнюю осанку и прежнюю плавность движений. Когда Менсия, закончив свою «работу», повернулась, чтобы уйти, Том сделал шаг вперёд. Он перехватил её руку, нежно, но крепко, и потянул её к себе, прижимая к стене в самом тёмном месте коридора. Её спина прижалась к холодному камню, а его тело — к её. — Надо же, Менси, — цокнул он. Его пальцы скользнули по её руке, затем по предплечью, останавливаясь на её плече. Он наклонился, его дыхание опалило её ухо. — И ты, кажется, забыла, что некоторые долги принято оплачивать лично, — его голос стал ещё тише, почти неслышным. — Ты ведь не думала, что я отпущу тебя так просто, после такого зрелища? Менсия не вздрогнула. Вместо того чтобы попытаться вырваться, она лишь слегка наклонила голову, позволяя ему прижать её к холодным камням стены. Её дыхание, всё ещё немного сбивчивое после заклинания, коснулось его губ. — Следить за дамами в тёмных коридорах — это ниже твоего достоинства, Том. Или ты решил сменить амплуа старосты на роль обычного соглядатая? — её голос был полон яда, но в нём проскальзывала та самая искра азарта, которую он так любил. Том не ответил сразу. Его свободная рука медленно поднялась, и кончики пальцев скользнули по её шее, замирая прямо там, где под мантией был пульсирующий синий сапфир. Камень под его прикосновением словно запел, обжигая обоих. — Ты только что хладнокровно выжгла кусок памяти у гриффиндорца, Менсия. И сделала это с таким изяществом, что я не смог отказать себе в удовольствии досмотреть до конца, — его голос понизился до едва слышного вибрирующего шёпота. — Твоё зелье… Оно работает. Я видел, как его глаза остекленели. Ты создала не просто фиксатор, ты создала тюрьму для разума. — И ты, конечно, хочешь получить ключ, — Менсия чуть подалась вперёд, сокращая и без того мизерное расстояние между ними. — Но ты ведь знаешь, Том, что я ничего не отдаю бесплатно. Даже тебе. Особенно тебе. Она подняла свою руку, ту самую, что всё ещё сжимала палочку из чёрного дерева, и медленно провела тыльной стороной ладони по его скуле, очерчивая линию волевого подбородка. Её прикосновение было дерзким, почти покровительственным. — Ты хочешь мою формулу, а я хочу… — она сделала паузу, наслаждаясь тем, как опасно сузились его зрачки, — …видеть, на что ты готов пойти, чтобы её получить. Том резко выдохнул, и в этом звуке было больше хищного голода, чем простого раздражения. Он не привык, чтобы с ним торговались. Но Менсия Розье была единственной женщиной, чей вызов он не просто терпел — он его жаждал. — Ты играешь с огнём, — проговорил он, и его пальцы сильнее сжали её плечо. — Ты ведь знаешь, что я не прошу. Я беру то, что считаю своим по праву. — Тогда докажи, что это право у тебя есть, — парировала она, вскидывая подбородок. В её взгляде не было страха, только чистое, концентрированное желание, смешанное с гордостью. Она не была жертвой. Она была его отражением. Том не стал больше тратить слова. Он сократил последние миллиметры между ними, впиваясь в её губы жадным, властным поцелуем. Это не было нежностью. Это было столкновение двух стихий, битва за доминирование. Менсия ответила ему с той же неистовостью, запустив пальцы в его темные волосы и притягивая ближе, словно пытаясь выпить саму его суть. Менсия чувствовала, как тепло его тела проникает сквозь мантию, как его рука собственнически ложится на её талию, прижимая её так крепко, что, казалось, они стали одним целым. Она не сдавалась. Даже в этом поцелуе девушка вела свою игру, то отвечая на его напор, то ускользая, заставляя его самого искать её губы. Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжелое дыхание Тома опаляло ее кожу. В полумраке подземелий его лицо казалось высеченным из холодного алебастра, но когда Менсия подняла взгляд, желая увидеть в его глазах привычное торжество, она замерла. В глубине его расширенных зрачков, там, где должна была быть лишь тьма, внезапно вспыхнули и погасли отчетливые алые искорки. Это не было отражением факелов. Это был внутренний, противоестественный свет — хищный, зловещий, лишенный всякой человеческой теплоты. Менсия была слишком умна, чтобы списать это на игру света или страсть. Она изучала высшую алхимию и темные руны достаточно долго, чтобы понять: это не просто магия. Это было внешнее вмешательство в саму структуру души, след чего-то чудовищно неправильного, что Том впустил в себя. Она не отвела взгляд, хотя внутри все инстинкты кричали о том, что перед ней стоит не просто талантливый юноша, а нечто, медленно перерождающееся в монстра. — Твои глаза, Том, — прошептала она, не меняясь в лице. Ее рука по-прежнему лежала на его воротнике, но пальцы слегка напряглись. — Что с ними? Том замер. Его лицо на мгновение утратило всякое выражение, став пугающе неподвижным. Алые искры вспыхнули ярче, и на долю секунды в его облике проступило нечто беспощадное. Его хватка на ее плечах стала железной. — То, что ты видишь, Менсия, — это цена величия, — его голос стал тише. — Ты ведь сама искала формулу идеальной памяти. Ты должна понимать: за любое знание, выходящее за рамки дозволенного, нужно платить частью себя. Он наклонился к ней так близко, что его ледяной кончик носа коснулся ее щеки. — Ты боишься того, что я нашел? Или ты боишься, что я предложу тебе разделить этот путь? Менсия почувствовала, как по спине пробежал настоящий холод. Она понимала, что Том играет с силами, которые могут уничтожить их обоих, но в этом и заключалось его пугающее очарование. Она медленно убрала руку с его плеча. — Я не боюсь, — ответила она, вернув своему голосу прежнюю твердость. — Но я ценю свою целостность больше, чем сомнительные дары. Что касается моего зелья… мы обсудим цену в ближайшее время. Не здесь и не в присутствии этого мусора, — она кивнула в сторону все еще бесчувственного Вэнса. Она мягко, но решительно высвободилась из его рук. Том не стал ее удерживать, он просто стоял и смотрел на нее, и алый блеск в его глазах медленно затухал, сменяясь привычной темной глубиной. Но Менсия уже видела правду. — До скорой встречи, Том, — бросила она через плечо, направляясь к выходу из коридора. — Цена будет высокой, Менси, — долетел ей в спину его голос, теперь уже снова бархатистый и спокойный. — Гораздо выше, чем ты можешь себе представить. Менсия не обернулась. Она шла по каменным плитам, чувствуя, как внутри нее борются восторг от собственного триумфа над Вэнсом и глухая тревога от того, что она увидела в глазах Тома. Когда она вышла к свету главных лестниц, ее лицо снова было безупречно спокойным. Но перед глазами все еще стояли эти алые искры — свидетельство того, что Том Реддл больше не принадлежит этому миру так, как остальные. И самое страшное было в том, что Менсия, зная это, все еще хотела быть рядом с ним.