Натурал

      Это происходит спустя ещё пару дней: в их с Сэмом обычный день генеральной уборки, когда брат методично вылизывает бункер дочиста, а Дин пытается не отставать между ворчанием, что наследие дедушки Генри настолько же утомительное, насколько крутое. Дин никогда не чувствовал себя созданным наводить порядок, считая своим главным талантом создание хаоса.       Кас, после бара куда-то пропавший, притаскивается как раз в тот момент, когда Дин вовсю орудует шваброй посреди библиотеки и распинается брату, что коль уж тот заделался ведьмаком, пусть придумает заклинание для клининга их слишком большого для уборки в четыре руки дома. Или создаст какую-нибудь магическую сущность, которая будет шерстить по углам вместо них. Сэм против сущности — изгоняй потом, если не получится, — однако, кажется, не против попробовать какой-нибудь очищающий ритуал: то ли от такой же усталости, то ли из азарта.       А потом, завидев ангела, бросает на брата вопросительный взгляд, поскольку Дин Кастиэля тоже замечает. Тот набрасывается на швабру с ещё бóльшим остервенением, чем прежде, лишь бы найти повод Каса — виноватого, готового к брани в свой адрес и взбучке, — игнорировать.       — Нам нужно поговорить, — заявляет пернатый с порога.       — Говорить не о чем, катись к чёрту, — отзывается Дин, слишком усердно полоская тряпку в ведре.       Он не хочет ни видеть Каса, ни, тем более, смотреть на него. Ладно бы дело было только в унижении в баре, нет — тяга подойти, обнять, поцеловать, раствориться в ангеле никуда не делась и сейчас лишь сильнее обжигает, стоит Кастиэлю подойти ближе. Настолько, что ещё чуть-чуть — и Дин снова перестанет контролировать свои части тела.       Винчестер уже пытался связаться с Чаком, поговорить, образумить... да кому он чешет! — наорать и угрозами заставить прекратить. Возможно, даже кулаками угомонить божественное желание играться с его, Дина, ориентацией. Идея действительно была здравой... ну, почти. Если бы Боженька ещё явился на зов.       — Дин, что случилось? — спрашивает Сэм, которому про бар, естественно, никто ничего не сказал и говорить не собирался. Дин, конечно, бессмертный, но не настолько, чтобы признаваться младшему брату, что по пьяни самозабвенно клеил Каса и не заметил подвоха, пока тот сам не спалился.       — Ты тоже катись к чёрту, — рявкает в сердцах Дин при одной лишь мысли о Кассандре, бросает тряпку в ведро со смачным всплеском и идёт прочь из библиотеки, огибая ангела по широкой дуге. Подальше от них обоих.       От себя — тоже подальше. Хватит с него этих любовных метаний и томных вздохов.       Ноги сами несут его старым, привычным маршрутом — в гараж. К Детке. К единственной, которая принимает его таким, какой он есть, ничего от него не требует и не пытается переписать под себя.       Вот и сейчас: старушка принимает его в свой салон, окутывая знакомыми с детства запахами кожи и бензина. Дин вцепляется руками в тонкий руль и бессильно роняет на него голову. Похоже, случайно давит лбом на клаксон, поскольку тишину гаража разрывает резкий гудок, от которого Винчестер подпрыгивает, случайно врезается макушкой в потолок и оттого разражается чередой грязных ругательств.       Предательница.       Он откидывается на спинку сидения, закрывает глаза и пару раз ударяет по ней затылком, надеясь прояснить мысли.       — Это не считается, — бормочет он. — Чак, слышишь, это — не считается. Нельзя любить кого-то под принуждением.       В голову снова ползут мысли о том, каким потерянным, беззащитным и полностью виноватым был взгляд Кастиэля там, в библиотеке. Как будто ему, Дину, есть до этого взгляда, до ангельской боли и раскаяния дело. Как будто он может притвориться, что дела нет.       — То, что ты делаешь — насилие, Вайнштейн ты грёбаный, — продолжает Дин, снова ударяя затылком по спинке сидения. — Надо мной насилие. Над ним. Тем более над ним. Меня тебе не жалко, хотя бы своего ангела пожалей, отец года хренов. Неужели он заслужил такой... фальши?       Даже если он поддастся, даже если поцелует Кастиэля на потеху Всевышнему, ничего ведь не изменится. Поцелуй — это поцелуй, он не означает любовь, сколько ни заставляй. Всё, что Кас получит в итоге — надежду, глупую, наивную надежду на то, что Дин никогда и никому не в состоянии дать: он уже пробовал с Лизой, пробовал с другими девчонками, в которых влюблялся по-настоящему, пока влюблялка не отвалилась. Дин Винчестер славится среди женщин прекрасной — и зачастую лишь единственной — ночью, но никак не сопливым розовым «долго и счастливо».       Ангел, столько отдавший за них с братом, отвернувшийся от Небес, терявший силы, погибавший, ошибавшийся и оттого гонимый собратьями, этого «долго и счастливо» заслуживает как никто другой. Не поцелуй из-под палки от человека, который даже не способен принять Кастиэля таким, какой он есть — потому что ну вот таким человек уродился и таким его воспитали.       Если уж благословлять дорогу Каса в голубые дали, то хотя бы с кем-то, кто его заслуживает.       — А ты не думал, что это твоё собственное желание и Чак просто убрал тормоза? — неожиданно слышится голос рядом, с соседнего сидения, от которого Дин, пропустивший появление пернатого, подпрыгивает снова, ударяется коленкой о руль и, дёрнув петлю дверной ручки, с шипением вываливается прочь из машины. Он сейчас себя едва контролирует, а теснота салона ситуацию легче точно не сделает.       Только впопыхах он снова спотыкается о собственные ноги и криволапой ласточкой валится на холодный бетонный пол.       Просто очаровательно.       Над ним, распластанным и поверженным, тут же нависает растрёпанная голова Каса:       — Нужна помощь? — спрашивает ангел с вежливым участием, отвлекая от мыслей о том, как всё же больно биться локтём о голый бетон.       — Спасибо, я тут полежу, — огрызается Винчестер, аккуратно отползая подальше. Шансы сохранить лицо перед Кастиэлем, нарушившим запрет приближаться, минимальные, однако когда охотника пугали мизерные шансы? Кроме, разумеется, шанса, что в их с Богом маленьком споре прав всё-таки Чак.       — Дин... — снова заводит шарманку ангел, явно ожидая ответа, и Винчестер не знает, чего сейчас хочет больше — стукнуть пернатого за идиотские вопросы или обнять покрепче.       — Думал, — бормочет он, пока встаёт и отряхивается, глядя куда угодно, лишь бы не на Каса, потому что даже собственные глаза сейчас его предают, неизбежно переводя взгляд на губы ангела. — Исключено.       — Потому что ты не гей? — фыркает Кастиэль.       В самом деле фыркает, Винчестер аж вздрагивает от этого незнакомого звука. Всегда тихий, почти безропотный, который даже гордость свою демонстрирует с каким-то неземным достоинством, но никак не с силой, сейчас ангел делает то, к чему охотник не привык — критикует его. Кас прежде высказывал недовольство, пока не отчаялся достучаться, только обычно это касалось бухла, разгульного поведения, нецензурщины, лжи, неправедного образа жизни и остальных ежедневных мелочей, «дофига ценное мнение» о которых Винчестер легко пропускал мимо ушей; сейчас критику слышать до жути неуютно.       — Мне сорок один, Кас, — отзывается Дин и морщится, чувствуя себя мальчишкой, который оправдывается перед взрослым за своё мнение, — я таскаюсь за юбками с четырнадцати и до сих пор ни разу не посмотрел на мужчину с мыслями о том, чтобы попробовать.       Попробовал бы он... ну, попробовать. Отец вмиг бы сделал из него боксёрскую грушу по выбиванию гейского дерьма, как только бы узнал. Сразу после одноклассников, которые, в отличие от вечно занятого родителя, заметили бы первыми и за милую душу провели бы Дину ревизию зубов — для профилактики гейских закидонов. С тех пор и закрепилось: нормальный мужик бегает только за женщинами, и то, бегать — удел неудачников. Настоящий мужчина — покоряет и завоёвывает.       — Позволь тебе напомнить, что я — бесполое существо, — словно читая смятение охотника, заявляет Кастиэль, — и секс со мной не считается гомосексуализмом.       Наступает черёд Дина фыркать:       — Ты десять лет таскаешь на себе мужское тело, поэтому ещё как считается.       — Хочешь — снова стану женщиной? — бросает ангел, точно перчаткой по лицу. — Если тебе так будет комфортнее.       «Комфортнее» в его устах звучит почти как обвинение в предательстве.       Дин не хочет женщины — Кассандра, конечно, вышла что надо, он бы с такой покуролесил немного и потом ещё немного на бис, если бы возможности позволяли, только зная, что это Кас, охотник не хочет такого обмана. И тем более не хочет, чтобы его прижимали к стенке, вынуждая извиняться за собственное мировоззрение.       — Мне будет комфортнее, если ты перестанешь маячить перед глазами и задавать идиотские вопросы, — рычит Винчестер, пытаясь сделать то, что у него всегда получалось лучше всего — сбежать ко всем чертям.       В дальнейшем он не сможет внятно объяснить, как так вышло, а при любой попытке рассказать будет теряться в деталях. Сейчас же он, твёрдо уверенный, что идёт на выход из гаража, внезапно обнаруживает, что твёрдо шагает в совершенно другую сторону: к источнику всех его проблем. Ладно, не всех. Но тех, за решение которых привычным способом становится стыдно.       Так вот, Дин делает шаг, ещё один шаг и даже ещё один шаг, пока не понимает, что носом уткнулся в нос Кастиэля. Должно быть, ангел переместился, пока он сбегал — другого объяснения нет. Только почему тогда дверь из гаража оказывается у Дина за спиной, а Кас стоит ровно там же, где Дин его оставил?       Ответа на сей вопрос он не находит ни сейчас, ни позже. Поскольку вот это простое человеческое касание кожей к коже, тепло-древесный, точно ладан подожгли, запах ангела, и огромные, как будто удивлённо распахнутые голубые глаза напротив его зелёных добивают Винчестера окончательно.       Словно в трансе каком-то он преодолевает последние дюймы, разделяющие их, и касается своими губами губ Кастиэля.       Взрыва не происходит. Вселенского потопа не происходит. Гром и молнии не сходят с небес. Просто человек целует человека. И, видит Бог (а ещё наконец-то наслаждается, сволочь), у этих людей даже получается.       Целовать мужчину, оказывается, не так уж страшно — всё равно, что ту же девчонку, только щетина колется. Губы — такие же мягкие и податливые, послушно раскрываются, отвечая на поцелуй, впуская язык с тихим стоном. И всё кажется таким правильным, таким уместным и естественным, что руки Дина сами тянутся, обнимают Кастиэля за словно одеревеневшие от напряжения плечи, притягивают к себе. Почувствовав, что его не пытаются оттолкнуть, ангел, наконец, расслабляется, позволяет сильным рукам охотника держать его, пока их губы движутся в танце — не страстном, как танго, а скорее, нежном, будто лёгкий весенний вальс.       Наконец, Винчестер отстраняется, выпускает Каса из рук и отступает на шаг. Тот, кажется, всхлипывает, расставаясь с его объятиями.       — Дин...       Дин лишь осовело моргает в ответ, пока до него доходит весь радужный спектр случившегося. Не мытьём, так катанием — Чак, похоже, всё-таки добился своего. И теперь в груди разгорается знакомый пожар протеста — тот самый, на топливе из упрямства, который редко приводит Винчестеров к чему-то хорошему, но неизменно появляется, едва на них кто-то пытается давить.       — Погоди, я сейчас... — бросает охотник, отступая на шаг, ещё шаг и снова шаг — теперь в правильном направлении, без случайных ангелов под ногами. Раздражённой поступью идёт обратно в библиотеку. — Сэ-э-эм! — басит он грозно. — Давай стряхивай пыль со своей волшебной палочки, у меня дело как раз для твоих колдовских талантов!       Никто, даже грёбаный Бог, не смеет диктовать ему, что делать. Поэтому в ближайших планах Дина объяснить Чаку вполне доходчиво, что если он, Дин, и будет когда-либо целовать Кастиэля, то исключительно по собственному желанию.       А вот о том, что целоваться с Касом ему понравилось и даже есть желание продолжить не только поцелуями, взбалмошному божеству знать вовсе необязательно.