Методы научного познания

Я не очень удивился, когда воспитательница вошла в комнату и представила мне пожилую женщину как профессора школы, которая мною заинтересовалась. Я всегда не стесняясь делал успехи в учебе, прослыв местным гением и гордостью приюта. Меня возили по конкурсам и олимпиадам, оформили за счет благотворительных фондов подписки на научные журналы, покупали книги и послушно оплачивали некоторые, как им казалось, капризы. Собственно, сам приют не был ужасным диккенсовским местом. Великобритания. Лондон. 1991 год. Сейчас здесь наисытейшие времена: грабительские налоги заливают деньгами социальную сферу, так что развитая западноевропейская страна первого мира полностью закрывала наши материальные хотелки. Сиротам в подобных условиях больше не хватает родительской любви, чем одежды и игрушек. Да и в приюте мало кто задерживался надолго — детей отсюда берут, кажется, чаще, чем сами рожают. Но на все предложения об усыновлении я отвечал отказом: играть роль послушного сыночка мне казалось изощренной пыткой. В приюте от меня требовали только приличного поведения, предоставляя самому себе. В целом я устроился здесь прямо как советский физик-ядерщик в миниатюре, с доступом к личному спецраспределителю. Откуда я это знаю? Я и был советским физиком-ядерщиком. Пока я предавался воспоминаниям, пожилая леди в эксцентричной изумрудной мантии величественно дошла до свободного стула, присела и окинула меня проницательным взглядом. — Добрый день, Джон Кларк, — произнесла она с легким шотландским акцентом. — Меня зовут профессор Макгонагалл. И я пришла, чтобы пригласить вас в школу Хогвартс. — Здравствуйте, профессор Макгонагалл, я не слышал о такой школе. — Это неудивительно, мистер Кларк, — произнесла она. — Наше заведение весьма специфическое, и мы не даем открытой рекламы. Хогвартс — это школа магии и волшебства. Она сделала паузу, явно ожидая, что я рассмеюсь, посчитаю её сумасшедшей или начну задавать глупые вопросы. Но я лишь молча разглядывал её, пытаясь определить характер этой мистификации. Версия с розыгрышем отпадала — слишком много чести для обычного сироты. — Магии? — переспросил я, слегка наклонив голову. — В каком смысле? Профессор Макгонагалл едва заметно поджала губы. — Я говорю о настоящем волшебстве, молодой человек. И вместо долгих объяснений я предпочитаю один раз продемонстрировать. Она извлекла из складок мантии тонкую деревянную палочку и изящно взмахнула рукой, направив её на обычный граненый карандаш, лежавший на моем столе. Дерево мазнуло металлическим блеском, на секунду потеряв четкие контуры, и спустя мгновение на полированной поверхности стола уже лежала тяжелая серебряная ложка. Настоящая, с аккуратной гравировкой на ручке. Я протянул руку, взял ложку и взвесил её на ладони. Металл был холодным, а ложка тяжелой. Мой мозг, привыкший оперировать понятиями атомных структур, на долю секунды выдал системную ошибку. Превратить углерод в серебро — элемент с совершенно другим зарядом ядра и атомной массой — прямо на воздухе, без циклотрона, без выделения колоссальной энергии и радиационного всплеска... Это было невозможно. Но холодный кусок металла в моей руке утверждал обратное. Я аккуратно положил ложку обратно и посмотрел на женщину совершенно другими глазами. Профессиональный азарт исследователя, нашедшего новую, абсолютно неизвестную науке область физики, мгновенно перевесил весь мой скепсис. — Допустим, — тихо произнес я, подавшись вперед. — Расскажите мне об этой школе подробнее. И она рассказала. Профессор Макгонагалл заговорила ровно, размеренно, явно повторяя этот текст из года в год перед десятками таких же детей. Её голос журчал на фоне моих собственных мыслей, пока я окончательно уходил в себя, пытаясь переварить случившееся. Из её лекции я вычленял лишь сухие факты: закрытый интернат где-то в Шотландии, семь лет обучения, четыре факультета с какими-то архаичными названиями, система баллов и жесткая дисциплина. Всё это звучало как описание классической британской частной школы, только с поправкой на чертовщину вроде зельеварения и полетов на метлах. Пока она увлеченно объясняла традиции Хогвартса, мой взгляд то и дело возвращался к серебряной ложке. Мозг, воспитанный на строгих законах сохранения массы, всё еще пытался нащупать дно у этой бездны. Превратить дерево в металл без циклотрона было невозможно. Но я не сошел с ума. В конце концов, один раз физика этого мира уже со мной сломалась — когда я, взрослый специалист, очнулся в теле британского новорожденного сироты. Перенос сознания сквозь время и смерть нарушал законы термодинамики ничуть не меньше. Мир изначально оказался устроен куда сложнее, и женщина напротив просто показала мне его скрытую изнанку. Во мне просыпался горячий, давно забытый азарт исследователя, нашедшего принципиально новую область науки. — ...Разумеется, министерство выделяет специальный фонд для сирот, так что все учебники и мантии будут оплачены, — донеслась до меня финальная, самая практичная часть её речи. **** Я хотел заниматься магией. Я хотел изучить магию. Единственным источником информации для меня была профессор Макгонагалл. Отвечала она неохотно, ссылалась на то что вскоре всё в Хогвартсе узнаю, порой бросала странные взгляды. — Профессор Макгонагалл, а какую дисциплину вы преподаете? — я едва успевал переставлять ноги, стараясь не врезаться в прохожих в мантиях и лавируя между лотками с сушеными крысиными хвостами. — Трансфигурацию, то есть превращения, — сухо ответила она. Величественная ведьма шла напролом через толпу, и магическое сообщество Косой аллеи почтительно расступалось перед её строгой фигурой. — Какие превращения? — я завертел головой, когда мы прошли мимо витрины, где в клетке бесилась огромная лиловая жаба. — Живое в неживое, неживое в живое, — принялась перечислять профессор привычную лекцию, даже не оборачиваясь. — Живое в живое, неживое в неживое. Спичку в иголку, например. Крысу в стакан... — В деревянную иголку? — перебил её я, резко затормозив у вывески магазина котлов. — Нет, в железную, — женщина раздраженно отмахнулась от меня, как от назойливой мухи, и уверенно свернула к белоснежному мраморному зданию, возвышавшемуся над остальными лавками. — Идёмте быстрее, мистер Кларк, у нас мало времени. — Но разве в вашей палочке хватает энергии на это? — я бросился догонять её, тяжело дыша. — Чтобы превратить свинец в золото, требуется колоссальное количество энергии! Происходит ядерная реакция, меняется число протонов в ядре! А тут углерод спички в... — Никакой «энергии» нет, это магия, — Макгонагалл резко остановилась прямо на ступенях банка Гринготтс. Её ноздри гневно раздулись, а строгий взгляд сверху вниз заставил меня заткнуться. — И в золото ничего превращать нельзя, это один из фундаментальных законов Гампа. Мимо нас как раз протолкался толстый волшебник, бережно прижимавший к груди звенящий кошель. Я уставился на тяжелые бронзовые двери банка, на которых ровными рядами стояли вооруженные острозубые гуманоиды, ладно с ними потом разберёмся. Мой мозг отчаянно бунтовал. — Почему? — наконец выдавил я. — Чем с точки зрения структуры мироздания золото отличается от железа? У них просто разная атомная масса! Профессор посмотрела на меня с такой искренней жалостью, будто я спросил, почему трава зеленая, и снисходительно пояснила: — Золото — это валюта. Тут меня окончательно переклинило. Я замер переводя взгляд с вычурной мантии Макгонагалл на грозных чудищ охранников. Архаичный бред происходящего обрушился на меня всей своей тяжестью. — Подождите... — я затряс головой, чувствуя, как дергается глаз. — То есть это закон не физический, не магический, а... юридический?! И у вас, цивилизации магов, способных трансмутировать элементы, до сих пор в основе экономики лежит золотой стандарт?!