мудак.

***

лишаясь возможности наслаждаться чужим запахом напрямую, рокер закупается этими вычурно дорогими сигаретами, которые тем не менее не являются такой уж популярной маркой, как какой-нибудь винстон или бонд – синий честерфилд, вот уж ирония, наилучший кандидат на замену природного запаха его альфы.

***

и либо так сошлись звёзды, что ещё в школьные годы он, не узнав своего вторичного пола, начал курить эту дрянь, либо уже после перешёл на них с другой марки, чтобы издевательски усиливать удушающий омег запах или скрывать его. и все от него нос воротили, но текли, как им и полагалось, текли и хотели, текли и ненавидели его. по большей части, само собой, за отсутствие кровоточащего следа на загривке после жаркой ночи, потому что ублюдок был отчасти олицетворением устойчивого выражения "возбудим и не дадим". мудак был настолько умел, что с лёгкостью сдерживал свою агрессивно желающую обзавестись потомством сущность; гандона не снимал, внутрь не кончал, сам голову не терял и не слушал нытья представителей слабого вторичного пола под собой – уходил, зажав в зубах сигарету. хотя моменты, когда он почти срывался и метил, были, но даже тогда он останавливал себя в последний момент, буквально коснувшись клыками просяще подставленной шеи, и прижимал омегу сильнее, удерживая ладонь на её загривке, чтоб не отсвечивал. своим поведением и ужасающим самоконтролем он закрепил за собой звание мудака, только вот каждая течная сучка, что хотела когда-то его в свои партнёры до конца дней, многим позже находила его и сердечно благодарила – за то, что не пошёл на поводу и не сломал глупой омеге жизнь. он в ответ только пожимал плечами и закуривал, где-то внутри себя отмечая, что омега напротив не меняется в лице и выдерживает клубы дыма его сигарет в полном спокойствии – подтверждение тому, что нашёл своё истинное счастье. но в какой-то момент всё должно было покатиться в пизду – слишком он хороший мудак, чтобы спокойно продолжать свою волонтёрскую деятельность.

***

осень, ливень, тёмный бар, дурманящие голову запахи алкоголя и омег. срочно надо было валить, пока не подъебалось какое-нибудь захмелевшее тело, сбегая от явно желающих нагнуть его на стойку тварей, к отстранённо распивающему дешёвое пойло мудаку. вход в бар был укрыт козырьком, так что можно было и надышаться запахом мокрого асфальта, очищая голову, и спокойно покурить, забывая о всей той приятной мешанине ароматов, оставшейся в помещении. дождь это очищение, кто бы что ни говорил о загрязнённой атмосфере и всём том шлаке, падающем обратно на землю тяжёлыми каплями. дождь всегда смывал все ненужные и мешающие здраво мыслить запахи, поэтому мокнуть он очень даже любил, боясь разве что замочить сигареты. в планах было докурить быстрее, чтобы дольше идти под ливнем. окурок уплывает вместе с бурным потоком в неизвестном направлении, и он ступает под дождь. одежда моментально липнет к телу. он проходит метров сто, сворачивает за угол, оказываясь под козырьком над входом магазина, на парковке которого стоит его машина, когда белая пластиковая дверь распахивается, чуть не разбивая ему нос. из открывшегося прохода через долю секунды вылетает некое кудрявое чучело, всё-таки врезаясь в него. чучело обзаводится мысленным прозвищем "баран" и замирает, глядя снизу вверх затравленным зверьком. а потом в поле зрения попадают два некрупных упыря, источающих до смешного одинаковый смрад. ситуация читается за секунду. баран – теперь уже барашек – по велению чужой руки прячется за спину, испуганно цепляясь за мокрые рукава худи и наблюдая, как его "каменная стена" скалит на недоброжелателей клыки. от омеги на удивление ничем не пахнет или его запах перебивается двойной дозой вони от враждебно настроенных альф. в любом случае – не отвлекает и хорошо. – чувак, съеби, а? – почти хором ухмыляются упыри, останавливаясь в метре от него. – сперва вы, – парирует, нахально поджигая сигарету. барашек за спиной прижимается теснее, совсем прячась за большим телом. странно, что ему куда лучше всегда удавалось справляться в двумя сразу, чем с одним – при должной сноровке их можно просто вмазать бошками друг в друга и уйти восвояси. но распускать руки под камерами – даже учитывая некоторые связи и репутацию в отделениях – идея такая себе, и причина рукоприкладства вряд ли покажется фараонам весомой. они, суки, работают постфактум – по заявлению уже пострадавших, а тех, кто предотвращает насилие грубыми методами, наказывают «по закону». – давайте реально разойдёмся, пока я не начал выходить из себя, – под камеры не попадает травмат, в некоторой степени легкомысленно торчащий из-за пояса джинс, и остаётся только в поле зрения упырей, моментально понявших, с кем имеют дело. репутация о тёмном робине гуде шагает на десять шагов впереди него... но упыри исчезают через мгновение. тело за спиной дрожит по очевидной причине, только теперь становится действительно любопытно, почему не источает никакого запаха, если больше ничего не препятствует. не стараясь быть осторожным с перепуганной омегой, он разворачивается, отрывая от своей толстовки ледяные пальцы. барашек крошечный по его скромному мнению почти двухметровой хорошо сложенной альфы – какая же, блядь, классика. аж тошнит. чтобы убедиться, что не отказал нюх – хотя было бы прекрасно, – он склоняется, зарываясь носом в ворот чужой кофты. прочувствовать аромат теперь мешает запах мокрого асфальта. или..? в «истинных» он не верил, воротил от этой теории нос, но когда голову прошибло осознанием тупика, в который он попал, тело слушаться перестало. последней связной мыслью было сожаление о неправильности ситуации и того, что будет потом на записях с камер – прогнал двух альф, чтобы домогаться самому. мерзость. руки сами вцепились в худые плечи, прижимая ближе, пока он жадно упивался и без того любимым запахом ливня – концентрат ароматов так обожаемой осени. за монотонным шумом он с лёгкостью читал всю эту слякоть. рыжие, бурые и золотые листья, залитые чистой дождевой водой, мокрая земля, мокрые птичьи перья, мокрая звериная шерсть. грёбаный осенний лес, в который так хотелось свалить прямо сейчас из душного города, который ливень не спасал от слова «совсем». очнулся он, кажется, через целую вечность, когда холодные пальцы скользнули по шее, неловко пытаясь приласкать в ответ. маленькое тело теперь покоилось в сильных объятиях, больше похожих на захват из любого вида борьбы. – блядство, – всё, на что его хватило. он отошёл на шаг и сам оттолкнул разомлевшего парня от себя, зашарил по карманам непослушными всё ещё руками в поисках пачки. первой же затяжкой сигарета истлела на треть, клубы дыма ошпарили нос и глаза, порыв ветра снёс серую субстанцию за секунду до того, как та долетела до омеги – он почувствовал незнакомый укол облегчения. – можно мне тоже? – впервые подал голос парень. он протянул пачку совершенно покорно, как дрессированный пёс, также прикурил со своих рук, только для этого ступив обратно к омеге и прикрыв огонёк зажигалки рукой. – я в ахуе, блядь, – с языка кроме брани ничего не летело, но богатство русского мата позволяло даже так выражаться понятно. – пиздец. – я тебя знаю и да, это пиздец, – заплетающимся языком согласился парень, явно теряя голову снова. сколько омега так бегал от упырей, хрен знает, но обоим понятно, что бегать больше не придётся. чёрт. желание похоже на маску локи – сопротивляться позволяет, но стоит дать слабину хоть на секунду и выбраться будет невозможно до самого рассвета, до полной и абсолютной сытости. этого ужасающего первобытного голода он не ощущал никогда, даже почти помечая особенно сладко пахнущих омег, не терял голову полностью, оставляя обоих в безопасности. а сейчас знал – если не выдержит, пиздец приобретёт эпитет “полный”. хотелось поддаться, безумно, в голову лезли аргументы “за” и вкрадчивый голос разума им в противовес. омега напротив всё меньше походил на здравомыслящего человека. жалобно хмурился, кусал губы, часто и неглубоко дышал, чтобы не утонуть. ливень стихал, а его запах только усиливался. в конце концов, следя, как поджигается очередная сигарета, омега не выдержал первым: – может, всё-таки? звуча как чистый разврат в человеческом обличье, смотрел просяще, запрокинув голову. его выгнутая шея в татуировках казалась чем-то нереальным, до невозможности манящим. – твою-то мать. звучало, как взвод курка. парень достал из кармана брелок с ключом от машины и недалеко припаркованный порш призывно пискнул отключенной сигнализацией. барашек пошёл к машине первым на негнущихся ногах, не смотря назад. знал, что за ним пойдут. хлопнул дверцей слишком сильно для такой машины. его запах запечатался в дорогом салоне вместе с ним, позволяя наконец вдохнуть полной грудью. выбора не оставалось – даже уйди он сейчас, первый же ливень сломает его, напоминая об этом грандиозном проёбе. решил он, блять, защитить слабого. – падай, – приоткрыв окно, попросил барашек. – адрес назови, я на своей. из-под кудрей показался совсем поплывший взгляд. – почему? – если сяду, мы не доедем. я тебя сожру через минуту. названный адрес впечатался в память, мотор взревел и машина резко стартовала, как можно скорее увозя будущее счастливое месиво. в своей машине он просидел, даже не заведя двигатель, ещё минут десять, приходя в себя и очищая никотином голову. думал. барашек – такая же течная омега, как и многие десятки до него, он также продержится рядом всего лишь до конца этих адских семи дней, а потом, злясь и матерясь, уйдёт, чтобы найти через пару месяцев с единственным – “спасибо”. забудется, станет счастливым с кем-то получше, ливень перестанет о нём напоминать, и всё вернётся на круги своя. – блядь, – ударив ладонями в руль, он наконец газует. только к ожидающему его парню не приезжает. в любом случае пошёл против себя – если бы всё-таки приехал, без метки омега не остался, но остался бы в его жизни, а так бросил раньше, чем помог. теперь он мудак по праву. мудак настоящий без всяких нюансов.

***

на следующий день он безуспешно напивался в том же баре, распространяя вокруг себя ауру печали и запах сигарет. к нему подходили, просили, получали отказ. всё покатилось в пизду после встречи с “счастьем”, он больше не мог спокойно брать то, что предлагают, теперь это ощущалось изменой, хотя он даже имени своей омеги не знал. нервы сдали, когда с очевидным посылом к нему обратился бармен – бета, чёрт возьми. даже на бет он теперь влиял. пиздец. в магазине корзина позвякивала бутылками крепкого алкоголя, кассир смотрел настороженно, точно боялся за очередного алкоголика. но в итоге, пробив и погрузив всё в плотный пакет, мягко улыбнулся и пожелал удачи. взгляд его чуть плыл. свою ошибку он понял, когда сел за руль – она заключалась не в его лёгком опьянении, но в том, что он пошёл в тот же магазин, где конкретно проебался вчера. в окно постучали, он открыл не глядя и чуть не выстрелил себе в висок. ливня сегодня не было. закрыть окно уже не получилось. – я рад, что встретил тебя, – счастливо поделился парень, теперь сидящий на пассажирском сидении рядом. ему оставалось только кивнуть и сжать руль сильнее, до скрипа кожаной обмотки. алкоголь притупляет обоняние ровно до его дома. смерть звучала, как хлопок двери и ощущалась мягкими губами на собственных. животный голод, требующий здесь и сейчас, боролся с желанием сделать всё правильно, аккуратно, осторожно. мягко. нежничать, как никогда в жизни. омега прижимается к стене, бьётся лопатками и стонет от этого в губы. его тело оказывается неплохо сложенным, но в руках сейчас всё равно чертовски хрупкое, мнётся податливо, правильно и приятно. он прижимает к себе за талию, рычит безмозглым зверем, скалит клыки и царапает сквозь одежду – ты мой.

***

только утром он приходит в себя. видит незнакомый потолок, ощущает слишком лёгкое одеяло и мягкую подушку. осознание приходит моментом позже – когда рядом обнаруживается хрупкое тельце, неестественно запятнанное синяками. будто напал на парня бешеный зверь. фрагменты прошедшей ночи взрываются в голове поочерёдно, начиная с коридора, где он впервые по-настоящему укусил свою родственную душу, продолжая постелью, где раздевал его рывками, чуть не разрывая швы одежды, заканчивая самым глубоким и болезненным укусом в шею. меткой. он нашёл свою судьбу и принял её. действовали им инстинкты, не более, но отрицать уже не было смысла – он оставил свою метку на нём и теперь не мог отвертеться. мог уйти, бросить, оставить страдать, но безграничный альтруизм съел бы его самого. поэтому, смирившись, он ложится удобнее и укрывает глупую омегу получше. не июнь всё-таки за окном.

***

он всё ещё таскается по турам. поёт свои мрачные тексты на десятки тысяч слушателей, но теперь оставляет в родном городе запах дыма. покупает своей омеге две пачки сигарет и трахает перед поездкой как в последний раз.

***