Грейнджер: Кодекс Основателя

За мгновение до того, как всё началось — до того, как каменный круг отозвался на её кровь и принял её в род, — Гермиона вспомнила ледяную ручку. Она стояла босиком на древней земле, чувствуя, как холод от камней поднимается сквозь ступни и расходится по телу, и думала о том, что всё это — ритуал, магия, сам мир, распахнувшийся перед ней, — началось не с письма из Хогвартса и не с совы, упавшей с неба. Оно началось раньше. Оно началось в тот день, когда семилетняя девочка прикоснулась к замёрзшей дверной ручке и поняла, что правила, которые она знает, — не все. — Ты готова? — спросил голос у неё за спиной. Она не ответила. Она вспоминала. --- Гермиона Грейнджер рано усвоила, что мир подчиняется правилам. Не потому, что ей нравилось подчиняться — вовсе нет, — а потому, что правила были ключом. Зная правила грамматики, можно было построить любое предложение. Зная законы физики, можно было предсказать, куда упадет брошенный мяч. В правилах таилась удивительная, строгая красота, и именно эта красота увлекала её куда сильнее, чем любые сказки. Сказки, как быстро поняла Гермиона, были попыткой объяснить то, чему в правилах места не находилось. А такие вещи в её собственной жизни, к сожалению, случались. Первый раз это произошло, когда ей было семь. Миссис Грейнджер, стоматолог-терапевт с твердой рукой и еще более твердым убеждением, что органические леденцы ничем не лучше обычных, запретила дочери даже смотреть на сладкое после шести вечера. Запрет был подкреплен рациональным доводом о вреде для эмали, и семилетняя Гермиона приняла его как должное. Но в тот день она возвращалась из школы с особо мучительным чувством несправедливости: одноклассница праздновала день рождения и угощала всех сливочными ирисками, и Гермиона, стиснув зубы, отказалась — правила есть правила. Она сидела в своей комнате, смотрела на закрытую дверь и думала. Думала о том, как несправедливо устроен мир, где одни едят ириски, а другие вынуждены думать об эмали. Она думала об этом очень сосредоточенно, с той предельной концентрацией, на какую способен только обиженный ребенок, — и вдруг дверная ручка покрылась тонкой корочкой льда. Гермиона моргнула. Потом ещё раз. Это был не иней, какой бывает на окнах зимой, а самый настоящий лед — прозрачный, чуть шершавый, стремительно поползший по латуни. В комнате было тепло. Лед не должен был появиться. Но он был. Сердце бухнуло где-то в горле. Гермиона не закричала. Не побежала за родителями. Вместо этого она встала — ноги слегка дрожали, но походка оставалась твёрдой — и подошла ближе. Присела на корточки. Протянула палец. Лёд был холодным. По-настоящему холодным, а не воображаемым. Гермиона прикоснулась к нему кончиком языка — привычка, которую мама ругала, — и ощутила вкус талой воды с чем-то ещё. С чем-то острым, как запах грозы. Озон. Она не знала тогда этого слова, но запомнила запах навсегда. Лед не таял. Он исчез только через несколько минут — так же внезапно, как появился, — оставив на металле капельки воды, и в этих каплях, если смотреть под правильным углом, отражалась вся комната. Родителям она ничего не сказала. Не потому, что испугалась наказания, а потому, что не могла сформулировать гипотезу, которую не стыдно было бы предъявить рационально мыслящим взрослым. «Я заморозила дверную ручку силой мысли» звучало как бред. «Я, возможно, являюсь источником неизвестного науке физического феномена» — тоже не лучше. А Гермиона Грейнджер никогда не позволяла себе звучать как бред. Она записала всё в блокнот — дату, время, погоду за окном, температуру в комнате, цвет льда, — и спрятала блокнот под подушку. А потом легла и долго смотрела в потолок, прижимая ладонь к груди, где сердце всё ещё колотилось — от страха пополам с чем-то, чему она ещё не знала названия. Второй раз случился в библиотеке. Мальчик, на два года старше, вырвал у неё из рук книгу — просто так, из хулиганства. Книга была библиотечной, старой, с хрупким корешком и запахом пыли. Гермиона вскинула руку, чтобы перехватить её, — и книга вдруг выскользнула из пальцев мальчика и взмыла к потолку. Гермиона замерла. Книга висела в воздухе, трепеща страницами, точно подбитая птица, и мальчик, побелевший как полотно, попятился и выбежал из зала. Библиотекарша, к счастью, ничего не заметила — она сидела за стойкой, уткнувшись в монитор. Гермиона стояла, запрокинув голову, и смотрела на парящую книгу. Внутри неё боролись два чувства. Одно — страх. Страх, что она сошла с ума, что у неё галлюцинации, что с ней что-то неправильно. Второе — жгучее, почти невыносимое любопытство. Как? Она не произносила заклинаний. Она вообще не верила в заклинания. Но книга висела в воздухе, и это был факт, а с фактами нужно было работать. — Опустись, — прошептала она. Книга не послушалась. Тогда Гермиона глубоко вздохнула, вытянула руку и представила, как книга плавно скользит вниз. Представила вес страниц, шершавость переплёта, запах пыли. Представила так ясно, как только могла. Книга послушно скользнула в её ладони. В тот вечер она впервые всерьёз задумалась о том, что правила, которые она так старательно коллекционировала, возможно, охватывают не всё. Что существует некий пласт реальности, где причинно-следственные связи работают иначе — и где её собственные эмоции, её воля могут становиться физической силой. Это было странное, тревожное, но вместе с тем захватывающее ощущение — словно она стояла на пороге комнаты, о существовании которой раньше не подозревала, и дверь в эту комнату была приоткрыта ровно на ширину ладони. Она не стала записывать этот случай в блокнот. Вместо этого она завела новый — с чёрной обложкой, который прятала под половицей, — и на первой странице вывела: Аномалии. Не показывать никому. Третий раз всё расставил по местам. Это случилось вскоре после её одиннадцатого дня рождения. Лондонское лето выдалось душным и пыльным, и Гермиона спасалась от духоты в саду, в тени старого клёна. Она читала «Краткую историю времени» Хокинга — книгу, которую понимала едва ли на треть, но сам процесс продирания сквозь тернии чужой гениальности доставлял ей странное, почти физическое удовольствие, похожее на разминку для ума. Письмо доставила сова. Это была обыкновенная, с точки зрения орнитологии, сипуха — белое сердцевидное лицо, золотисто-рыжее оперение. Она спикировала с ясного неба и приземлилась прямо на раскрытую книгу, смяв страницу когтями. К лапке её был примотан бежевый конверт из плотной, чуть шероховатой бумаги — такой бумаги Гермиона никогда раньше не видела. На ощупь она казалась почти тёплой, и от неё исходил тот самый, уже забытый запах — озона, грозы, магии. Сова уставилась на Гермиону круглым, немигающим глазом. В её взгляде читалось не любопытство, а скорее ожидание — деловое и терпеливое. Гермиона осторожно сняла конверт. Перевернула. На лицевой стороне, выведенные изумрудно-зелёными чернилами, значились её имя и адрес — полностью, включая «комнату с видом на клён». Почерк был каллиграфическим, с завитками и росчерками, какие она видела только в репродукциях старинных манускриптов. А в углу конверта темнела печать — странный символ, которого Гермиона не знала: перекрещенные жезлы внутри круга, и по краю круга — буквы на неизвестном языке. Она запомнила этот символ. Позже она поймёт, что именно с него всё и началось. Она вскрыла конверт. Достала письмо. Прочла. «Уважаемая мисс Грейнджер...» Следующие несколько минут Гермиона просидела в полной неподвижности. Сова ждала. Ветер шевелил листву над головой. Где-то в доме хлопнула дверь. А она сидела и смотрела на письмо, и внутри неё происходило что-то, чего она никогда не испытывала раньше. Это было не удивление. И не радость, хотя радость тоже была — глубокая, где-то под сердцем. Это было... узнавание. Словно она всю жизнь ждала именно этого письма, сама того не зная. Словно пазл, в котором не хватало одной детали, внезапно сложился — и картинка оказалась совершенно не той, что она ожидала, но при этом единственно правильной. Магия. Школа магии. Она — волшебница. Это звучало как безумие. И одновременно — как самая рациональная вещь в мире. — Мам! — позвала она, и голос прозвучал совершенно спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Пап! Кажется, нам нужно поговорить. Родители отнеслись к письму с предсказуемым скепсисом. Мистер Грейнджер, вооружившись лупой, изучил и конверт, и печать, и чернила. Миссис Грейнджер трижды перечитала текст, проверила дату, перевернула конверт в поисках обратного адреса и заключила, что это чья-то весьма изощрённая шутка. — Но сова, — тихо напомнила Гермиона. — Обычные шутники не отправляют писем совами. — Дрессированная, — отмахнулся папа. — Мало ли что можно натренировать. Гермиона не спорила. Она сидела и ждала, сложив руки на коленях, потому что каким-то образом знала: доказательства не заставят себя ждать. И действительно, на следующий день дверь их дома открыла профессор МакГонагалл. Гермиона ожидала кого-то вроде феи-крёстной. Вместо этого на пороге стояла высокая, строгая женщина в изумрудно-зелёной мантии, с собранными в тугой пучок волосами и квадратными очками. Она выглядела как директор школы, в которую хочется поступить, и одновременно как человек, которому не стоит дерзить. Гермионе она понравилась немедленно. МакГонагалл превратила чайный столик в хрюкающего поросёнка и обратно. Мама ахнула. Папа уронил чашку — та разбилась вдребезги, но никто не обратил внимания. А Гермиона подалась вперёд, и глаза её вспыхнули тем самым огнём, который в будущем станут узнавать — и опасаться — многие обитатели Хогвартса. — Как это работает? — спросила она, впиваясь взглядом в профессора. — Это изменение на молекулярном уровне или полная замена объекта с сохранением сознания? Потому что если сознание сохраняется, то возникает этический вопрос, который... — Мисс Грейнджер, — перебила МакГонагалл, и в её голосе прозвучало нечто среднее между удивлением и одобрением, — я предлагаю вам задать все эти вопросы на первом уроке. А пока — добро пожаловать в мир магии. В мир магии. Гермиона произнесла эту фразу про себя, пробуя на вкус. Звучало как название книги, которую она собиралась прочесть от корки до корки. И — как она уже начинала подозревать — книги, которая будет переписывать сама себя по мере того, как она её читает. Вечером, лёжа в постели и глядя в потолок, на который падал свет уличного фонаря, она прокручивала в голове прошедшие дни. Ледяная ручка. Парящая книга. Сова. Письмо. Профессор МакГонагалл. И символ на конверте — перекрещенные жезлы в круге, — которого она не нашла ни в одной энциклопедии. Магический мир ещё не открылся ей. Но дверь уже приоткрылась — и из-за неё тянуло сквозняком, пахнущим озоном и старым пергаментом. Гермиона закрыла глаза и улыбнулась в темноту. Она всегда любила головоломки. А эта обещала стать самой большой в её жизни.