Грейнджер: Кодекс Основателя

Косой переулок начался с кирпичной стены. Гермиона ожидала чего-то более парадного. Торжественной арки. Мерцающего портала. Вместо этого профессор МакГонагалл коснулась палочкой непримечательной кладки в заднем дворе «Дырявого котла», и кирпичи начали раздвигаться — сперва неохотно, потом всё быстрее, с сухим каменным шорохом, — открывая проход. — О боже, — выдохнула миссис Грейнджер. Мистер Грейнджер ничего не сказал, но его рука легла дочери на плечо. Тёплая, чуть влажная от волнения. Гермиона на мгновение прижалась к ней щекой — совсем по-детски, — и шагнула вперёд. Она замерла на пороге — и мир переменился. Улица была кривой, по-средневековому извилистой, словно её прокладывали не по плану, а обтекая невидимые препятствия. Мостовая поблескивала после дождя. Витрины громоздились одна над другой, выставляя напоказ немыслимое: котлы из меди и серебра, самопомешивающиеся ложки, мантии цвета индиго и пурпура, летучих мышей в банках (миссис Грейнджер, прищурившись, уставилась на их зубы — профессиональная привычка), телескопы, нацеленные в небо, которого отсюда не было видно. И книги — стопки книг в кожаных переплётах, от одного вида которых у Гермионы зачесались пальцы. А запахи... Пахло печёным тестом и корицей, старым пергаментом и мокрой шерстью, и ещё чем-то острым, как после грозы. Озон. Тот самый запах, что и от ледяной ручки, и от парящей книги, и от конверта с совой. Запах магии, — подумала Гермиона и вдохнула глубже. Так вот ты какая. Вот ты какой, магический мир. На мгновение — всего на одно — аналитика отключилась, и она просто стояла и смотрела. И внутри неё распускалось что-то горячее и светлое, чему она пока не знала названия. — Добро пожаловать в Косой переулок, — произнесла МакГонагалл, и в её голосе промелькнула гордость. — Полагаю, начать следует с «Гринготтса». Следуйте за мной. Они двинулись сквозь толпу, и Гермиона включила наблюдательность, как включают фонарик в тёмной комнате. Она видела не просто волшебную улицу. Она видела систему. Женщина в серой мантии торговалась с продавцом котлов, и в её интонациях слышались те же нотки, что у маминых пациенток. Мальчишка с бледным заострённым лицом тянул за рукав отца — высокого мужчину с тростью, на набалдашнике которой поблескивала серебряная змея. Отец что-то резко шепнул сыну, и тот осёкся. Старуха с корзиной трепещущих перьев справлялась о цене, и продавец отвечал ей с поклоном, какого не удостаивал других. Иерархия. Она чувствовалась в воздухе, как влажность перед грозой. — Профессор МакГонагалл, — спросила Гермиона, когда они поравнялись с лавкой мантий, — кто здесь главный? МакГонагалл бросила на неё короткий взгляд. — В каком смысле, мисс Грейнджер? — На этой улице. Кому подчиняются? Профессор помолчала. — Формально — Министерству. Но на практике... — она чуть нахмурилась. — Такие вещи редко проговаривают вслух. Вам придётся разобраться самостоятельно. — Понимаю, — кивнула Гермиона. Про себя она уже набрасывала план: Узнать, кому здесь подчиняются. Не спрашивать в лоб — наблюдать. «Гринготтс» оказался мраморным великаном среди карточных домиков. Белоснежный фасад, бронзовые двери, гоблины в алой униформе. Гермиона разглядывала их с жадным интересом: низкорослые, с длинными узловатыми пальцами, острыми чертами лица и глазами, в которых светился неприятный, оценивающий интеллект. Она открыла было рот. — Мисс Грейнджер, — негромко произнесла МакГонагалл, — о гоблинах позже и не здесь. Гермиона закрыла рот. Не потому, что испугалась, — просто в тоне профессора прозвучала спокойная уверенность человека, который знает, где расставлены капканы. Внутри банка пахло камнем, старым золотом и чем-то металлическим. Обмен валюты прошёл гладко. Гоблин-кассир пересчитывал фунты с выражением брезгливого терпения — словно ему подсунули фантики, но он слишком хорошо воспитан, чтобы указать на это. Галлеоны оказались тяжёлыми золотыми монетами, сикли — серебряными и тёмными, кнаты — мелкими и почти невесомыми. Гермиона разложила их по кошельку, запоминая вес и фактуру. У выхода она заметила это. На стене, у самой двери, был выбит символ: перекрещенные жезлы в круге. Тот самый, с конверта. Камень вокруг него был старым, стёртым, но сам знак — чёткий, глубокий, словно время его не брало. — Профессор, — Гермиона дёрнула МакГонагалл за рукав, — что означает этот знак? МакГонагалл проследила за её взглядом. Лицо её на мгновение стало непроницаемым. — Это не тема для обсуждения здесь, мисс Грейнджер, — сказала она сухо. — Идёмте. Гермиона не настаивала. Она ещё раз взглянула на символ — перекрещенные жезлы, круг, буквы по краю — и пошла следом. Внутри неё что-то зазвенело. Тайна. Вторая встреча с одним и тем же знаком за один день — это не совпадение. Потом был «Флориш и Блоттс», и Гермиона на время забыла обо всём. Книги громоздились до потолка, свисали с балок, лежали в проходах. Кожаные корешки, золотое тиснение, пергамент, пахнущий временем. Некоторые тома перешёптывались, некоторые переругивались, а один, в чёрном переплёте, рычал на проходящих. Она взяла «Историю магии» и прижала к груди. Потом «Теорию магии». Потом все семь томов «Стандартных книг заклинаний». Потом заметила полку с табличкой «История магических родов и обычаев» и сняла оттуда две книги. — Мисс Грейнджер, — окликнула её МакГонагалл, оглядывая растущую стопку. — Ваш список несколько короче. — Я знаю. Но в списке — учебники. А здесь — «Обычаи чистокровных семей» и «История возникновения магических родов». Этого нет в программе, но... Она запнулась. — Как я пойму правила, если не знаю контекста? МакГонагалл посмотрела на неё долгим взглядом. В глазах мелькнуло что-то — не раздражение, а скорее настороженное любопытство. — Возьмите, — сказала она. — Но не на каждый вопрос в этих книгах найдётся ответ. И не каждый ответ будет вам полезен. Гермиона кивнула и убрала книги в стопку. Она знала: полезен или нет — решать ей, а не профессору. Дальше были мантия — чёрная, строгая, пахнущая новой шерстью. Котёл — оловянный, стандартный (хотя Гермиона задержалась у серебряного самопомешивающегося, и папа, кашлянув, увёл её в сторону). Телескоп, весы, флаконы. Наконец — палочка. Магазин Олливандера прятался в тени, словно нарочно не желая привлекать внимания. Вывеска выцвела. Витрина запылилась. Но стоило Гермионе переступить порог, как она снова ощутила: мир сдвинулся на долю дюйма и встал на место. Тысячи коробочек вдоль стен. Тишина, которая дышит. И старик с бесцветными глазами, вышедший из глубины. — Мисс Грейнджер, — произнёс он. — Я ждал вас. — Откуда вы знаете? — спросила она тише, чем хотелось. — Я знаю всех, кто покупает у меня палочки. И всех, кто ещё не купил. Палочки сменяли одна другую. Первая — ясень и сердечная жила дракона — плюнула искрами и опалила прилавок. Вторая — клён и перо феникса — даже не шелохнулась. Третья — орех и волос единорога — заставила её чихнуть. Олливандер оживлялся всё больше. — Интересно. Ум ясный, воля сильная... но палочка требует чего-то ещё. Он исчез между стеллажами и вернулся с пыльной коробочкой. — Виноградная лоза. Сердечная жила дракона. Десять и три четверти дюйма. Гермиона взяла палочку. Мир вспыхнул. Это было узнавание — мгновенное и несомненное, как решение уравнения, когда все переменные вдруг сокращаются, оставляя кристально ясный итог. Палочка легла в ладонь, как продолжение пальцев. Кончик засветился мягким золотом. И Гермиона вдруг почувствовала — не умом, а где-то в груди, — что она больше не одна. — Замечательно, — выдохнул Олливандер. Она повертела палочку в пальцах. Та казалась почти тёплой. — Как она выбирает? — спросила она. — Не просто материал. Как она узнаёт? Старик склонил голову набок. — Думаете, палочка — инструмент? — спросил он. — Нет. Палочка — партнёр. Древесина помнит, как росла. Сердечная жила помнит дракона, из которого её извлекли. Вместе они ищут того, с кем могут... договориться. — Договориться, — повторила Гермиона. — Как в контракте? Олливандер улыбнулся — впервые за весь разговор. — Именно. Вы быстро схватываете. Виноградная лоза выбирает тех, кто видит дальше своего носа. Драконья жила любит решительных. Но решительность без ума опасна, а ум без решительности бесплоден. Вам придётся найти равновесие. Палочка подождёт. Она терпеливая. — А если я не оправдаю? — спросила Гермиона тихо. — Те, кто не задают этот вопрос, обычно и не оправдывают. — Олливандер помолчал. — Идите. Вы ещё вернётесь. Те, кто начинает с вопросов, возвращаются. Она вышла из магазина, сжимая палочку в ладони. Та молчала — но Гермионе казалось, что она слушает. Солнце клонилось к закату, когда они вернулись к «Дырявому котлу». МакГонагалл остановилась у выхода на маггловскую сторону. — Поезд отправляется с платформы девять и три четверти первого сентября ровно в одиннадцать утра, — сказала она. — Советую ознакомиться с первыми тремя главами «Истории магии». Это облегчит начало. — Непременно, — ответила Гермиона. Они вышли на обычную лондонскую улицу. Шум машин, запах выхлопных газов, серое небо — всё было прежним, и в то же время изменившимся, словно Гермиона смотрела на него через новое стекло. Маггловский мир больше не был единственным. Где-то совсем рядом, за кирпичной стеной, шумел другой — со своими законами, иерархией и тайнами. — Ну, как тебе? — спросил папа, когда они усаживались в машину. Гермиона помолчала. — Это как новый раздел математики, — сказала она. — О котором ты не подозревал, а теперь он перед тобой — и ты не знаешь, с какой аксиомы начать. Мама обернулась с переднего сиденья и посмотрела долгим, внимательным взглядом. — Ты справишься, — сказала она. Это был не вопрос. — Я знаю, — ответила Гермиона. И это была не бравада. Вечером, лёжа в постели, она прокручивала в голове день. Улица. Банк. Книги. Палочка. Иерархия в толпе. Олливандер, говорящий о контракте. И символ — перекрещенные жезлы в круге, — который встретился дважды за один день. Она достала блокнот и записала: Символ: жезлы в круге. Конверт и Гринготтс. МакГонагалл знает, но не говорит. Найти в книгах. Потом подумала и добавила: Магия — это контракт. Палочка — контракт. Что ещё? Она закрыла блокнот и улыбнулась в темноту. Головоломка становилась всё интереснее.