Грейнджер: Кодекс Основателя

Платформа девять и три четверти обнаружилась ровно там, где обещала МакГонагалл, — между девятой и десятой платформами Кингс-Кросса. И, как всё в магическом мире, она была скрыта от глаз. — Здесь только стена, — произнёс мистер Грейнджер, оглядывая кирпичный простенок. После Косого переулка его способность изумляться, кажется, достигла предела. — Ты уверена? — Да, папа. Гермиона сверилась с пергаментом. Инструкция была короткой: «Пройти через барьер между платформами 9 и 10. Палочку держать наготове, но заклинаний не требуется». Буквы чуть мерцали в утреннем свете, и от пергамента едва уловимо пахло озоном. — Вам нужно остаться, — сказала она, и голос прозвучал тише, чем ей хотелось. — Барьер пропускает только магов. Родители переглянулись. Папа откашлялся. Мама присела и поправила воротник её блузки — машинально, как делала всегда перед школой. Пальцы у неё пахли антисептиком и мятой. — Ты помнишь адрес? — Конечно. — А телефон? — Мам. — Я просто проверяю. — Миссис Грейнджер улыбнулась дрогнувшими губами. — Если что — сразу пиши. Сове или как там. — У нас совы. — Вот совой и пиши. Папа обнял её — коротко, крепко, — и Гермиона на секунду прижалась лицом к его пальто. От пальто пахло шерстью и утренним кофе. Мама поцеловала в лоб. — Иди. Поезд не ждёт. Гермиона повернулась к стене. Палочка лежала в кармане мантии, тёплая и терпеливая. Она шагнула вперёд — и кирпич подёрнулся рябью, как воздух над горячим асфальтом. Кожу кольнуло теплом, на мгновение мир стал зыбким и текучим, а потом всё исчезло, и она оказалась по ту сторону. И замерла. Платформа была огромна. Свет арочных окон заливал перрон, дробился в клубах белого пара, и в этом свете всё казалось чуть нереальным — как картинка из книги, которая вдруг ожила. В центре, пыхтя и сияя алым лаком, стоял паровоз — «Хогвартс-экспресс», прочла Гермиона на латунной табличке, и сердце пропустило удар. Вокруг кипела жизнь. Взрослые в мантиях прощались с детьми. Совы ухали в клетках, и их голоса звучали низко и мелодично, совсем не так, как крики обычных птиц. Где-то плакала девочка, где-то хохотали близнецы — рыжеволосые, похожие как две капли воды, они с грохотом пронесли мимо сундук. Гермиона посторонилась и вдохнула глубже. Озон. Тот самый запах — острый, как после грозы, — но теперь к нему примешивались ноты печёного теста, мокрой шерсти, старых книг и чего-то ещё, чему она пока не знала названия. Запах магии. Запах целого мира, спрятанного за кирпичной стеной. Она примечала всё. Вот высокая женщина в серой мантии покровительственно кивает более низкой, и та отступает на полшага — ровно настолько, чтобы обозначить уважение, но не унижение. Вот мальчик с бледным заострённым лицом и светлыми, почти белыми волосами стоит рядом с тем самым высоким мужчиной, которого она заметила в Косом переулке. На набалдашнике его трости серебрилась змея, и в её глазах-изумрудах горел холодный огонёк. Рядом с мальчиком — ещё трое его возраста: смуглый и надменный парень; темноволосая девочка с острым, как у лисицы, подбородком; и тощий паренёк с тёмными волосами, зачёсанными назад, и неподвижным лицом. — Нотт, — донёсся скрипучий голос мужчины, и в этом голосе не было просьбы, только приказ. — Держись рядом с Драко. В поезде — вместе. Темноволосый мальчик едва заметно наклонил голову. Ни слова в ответ. Нотт, — мысленно записала Гермиона. — А белобрысый — Драко. Сын того самого человека с тростью. Она уже собиралась отвести взгляд, когда Нотт поднял глаза и посмотрел на неё. Всего на секунду. Его лицо осталось неподвижным, но в светло-серых глазах мелькнуло что-то — не враждебность, не любопытство, а скорее мгновенная оценка, какой награждают незнакомый предмет, решая, стоит ли его брать в руки. Потом он отвёл взгляд, и Гермиона почувствовала странное облегчение — словно её перестали взвешивать. Она тряхнула головой и двинулась к поезду. В вагоне пахло нагретым деревом и свежей краской. Гермиона прошла мимо нескольких купе. В одном мелькнула рыжая голова — мальчишка с длинным носом и веснушками, тот самый, что был с близнецами на платформе, — он пронёсся мимо, бросив на ходу: — Ты не видела Гарри Поттера? — Нет, — ответила Гермиона, но он уже исчез за поворотом. Гарри Поттер. Теперь она вспомнила. «Современная история магии» уделяла ему отдельную главу. Мальчик-Который-Выжил. Тот, кто пережил смертельное проклятие и положил конец Волдеморту, когда ему был год от роду. Гермиона ощутила укол острого любопытства — почти болезненного, как голод. Её ровесник носил за спиной историю, которая перевернула магический мир, а она даже не знала его в лицо. Она пошла дальше — и почти сразу наткнулась на мальчика, который стоял посреди коридора и выглядел так, словно вот-вот заплачет. Это был круглолицый, невысокий паренёк в мантии, которая висела на нём мешковато — явно с чужого плеча, возможно, отцовская или дядина. Он судорожно озирался и заламывал руки. — Я потерял Тревора, — выдавил он. — Это моя жаба. Мне подарил дядя, а бабушка сказала, что если я её потеряю, то... — он осёкся и шмыгнул носом. — Жабу? — переспросила Гермиона деловито. — Когда ты видел её в последний раз? — На платформе... кажется... — Значит, либо она всё ещё там, либо уже в поезде. Идём. Она развернулась и зашагала обратно по коридору — не быстро, но уверенно и с видом человека, который знает, что делать. Мальчик засеменил следом. — Меня зовут Невилл Лонгботтом, — сказал он, чуть запыхавшись. — А тебя? — Гермиона Грейнджер. — Очень приятно. — Он помолчал. — Ты ведь не из магической семьи? — Почему ты так решил? — спросила Гермиона, хотя знала ответ. Невилл замялся, и его щёки порозовели. — Ну... — он запнулся. — Ты не спросила, из какого я рода. Обычно... — он снова запнулся, подбирая слова, — в магических семьях, когда знакомятся, первым делом спрашивают, из какого ты рода. Ну, то есть, кто твои родители, есть ли герб... Я не хотел тебя обидеть, я просто... — Ты не обидел, — перебила Гермиона. — Мои родители — магглы. И ты прав: я не знаю, как у вас все устроено. Расскажешь? Невилл выдохнул с явным облегчением. — Ну... это сложно, — сказал он. — Бабушка говорит, что раньше, до Статута о Секретности, было ещё сложнее. Тогда вообще без герба и контракта шагу ступить не могли. — Контракта? — Гермиона вспомнила Олливандера: «Палочка — партнёр. Она ищет того, с кем может договориться». — Магические семьи заключают контракты? — Ну да. — Невилл заговорил чуть более уверенно, словно вступил на знакомую территорию. — Почти все старые семьи связаны договорами. Лонгботтомы, например, до сих пор должны кое-что роду Боунс, договору триста лет... ой. — Он осёкся. — Кажется, я не должен был этого говорить. — Я никому не скажу, — пообещала Гермиона. — А что за контракты? Невилл вздохнул, явно решая, можно ли ей доверять. — Разные, — сказал он наконец. — Брачные, союзные, о взаимной защите. Но самые важные — это те, что заключались до Статута. Тогда магия сама следила за соблюдением, а не Министерство. И она до сих пор следит. — Он понизил голос. — Бабушка говорит, что магия помнит всё. И если ты нарушил клятву — она не прощает. — Что бывает, если нарушить? Невилл оглянулся по сторонам. — Ну... ты слышала про Уизли? — Я слышала, как их назвали предателями крови. Невилл поморщился, словно от боли. — Это не просто оскорбление, — прошептал он. — Это проклятие. Очень давно, ещё до Статута, один из Уизли нарушил Первый Договор — ну, самый древний, его заключили основатели магической Британии, когда отделили наш мир от маггловского. Он выдал магические секреты маггловскому правительству. Не по злобе, кажется, а... я точно не знаю. Но магия запомнила. И с тех пор на их роду — метка. Они не могут заключать контракты с другими старыми семьями. Их магия слабеет с каждым поколением. И они... — он запнулся, — они не могут основать новый род. Магия не примет. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. — И это навсегда? — Бабушка говорит, что проклятие можно смыть, — сказал Невилл. — Но никто не знает как. Или знает, но молчит. — Откуда ты всё это знаешь? — Меня бабушка заставляет учить. — Он вздохнул. — Говорит, что Лонгботтом должен знать историю, даже если он... ну... не очень храбрый. — Ты пошёл в школу магии, — заметила Гермиона. — Это уже храбрость. Невилл ничего не ответил, но уголки его губ дрогнули, и он чуть выше поднял голову. Они заглянули в три купе. Жабы не было. В одном сидела одинокая девочка с длинной тёмной косой и читала книгу в коричневом переплёте. В другом двое мальчишек играли в самодвижущиеся шахматы. В третьем компания старшекурсников что-то бурно обсуждала. — Ещё одно, — сказала Гермиона и потянула четвёртую дверь. В купе сидели четверо. Та самая компания с платформы: белобрысый мальчик с заострённым лицом — Драко, — смуглый паренек, темноволосая девочка с острым подбородком и угрюмый мальчик с серыми глазами. Нотт. Он сидел у окна, чуть поодаль от остальных, и пальцы его рассеянно теребили край книги в тёмно-зелёном переплёте. В разговоре он не участвовал. — Простите, — сказала Гермиона. — Мы ищем жабу. Драко медленно обернулся. Его взгляд прошёлся по ней — с головы до ног, — и на лице проступило выражение, какое бывает у человека, нашедшего под ногами любопытное насекомое: не отвращение, а скорее праздное любопытство — раздавить или просто перешагнуть? — Жабу? — переспросил он. — Лонгботтом, это твоя жаба? Невилл, стоявший за спиной Гермионы, покраснел так, что уши запылали. — Моя, — пробормотал он. — Ну конечно. — Драко откинулся на сиденье и закинул ногу на ногу, — Лонгботтом, который даже жабу удержать не может. Отец говорит, Лонгботтомы совсем измельчали. — Он перевёл взгляд на Гермиону. — А это кто с тобой? Я её не видел. Новенькая? — Он чуть склонил голову, разглядывая её. — Судя по одежке и говору, не из наших. — Грязнокровка, — добавила темноволосая девочка, и слово это прозвучало буднично, как констатация факта. Смуглый мальчик хмыкнул. Гермиона почувствовала, как кровь прилила к щекам. Не от стыда — от ярости. Ярость была горячей и острой, как искра от палочки, и на мгновение ей захотелось ответить — резко, больно, так, чтобы стереть эту улыбку с лица девочки. Но она сцепила зубы и вместо этого перевела взгляд на Нотта. Он не смеялся. Он смотрел на неё — и в его светло-серых глазах было что-то, чего она не поняла. Не презрение, не сочувствие. Скорее... ожидание. Как будто он увидел шахматную фигуру, которая только что вошла в игру, и теперь ждал, какой ход она сделает. Она выдержала его взгляд секунду. Потом повернулась к Драко. — Вижу, жабы здесь нет, — сказала она ровно. — Пойдём, Невилл. И закрыла дверь. За спиной раздался смех — смуглого. И голос Драко, нарочито громкий: — До встречи в Хогвартсе, грязнокровка! Гермиона шла по коридору, и пальцы её были сжаты в кулаки. Только отойдя на несколько шагов, она позволила себе выдохнуть — медленно, сквозь зубы. Сердце колотилось в груди. В голове всё ещё звучало это слово — «грязнокровка», — и от него хотелось то ли закричать, то ли заплакать, то ли вернуться и сделать что-то, за что потом было бы стыдно. Но она не вернулась. Она взяла себя в руки — медленно, как складывают рассыпавшиеся страницы, — и пошла дальше. — Ты ему так ответила, — сказал Невилл, догоняя её. — Я ему ничего не ответила. — Ну... обычно ему все либо поддакивают, либо боятся. А ты просто дверь захлопнула. Это было... — он запнулся, подбирая слово, — здорово. Гермиона не ответила. Она думала о том, что где-то в этом поезде едет мальчик с серыми глазами, который не смеялся вместе со всеми. Тревор нашёлся через два купе. Он сидел под сиденьем у девочки с длинной косой и квакал — тихо, обиженно, словно его забыли нарочно. — О, Тревор! — Невилл схватил жабу и прижал к груди. — Спасибо тебе огромное! — Он замялся. — Слушай, я, наверное, наговорил лишнего. Про контракты, про Уизли... Ты не будешь никому рассказывать? — Не буду. — Гермиона помолчала. — Но с тебя ещё одна история. Когда я спрошу. Невилл улыбнулся — впервые за всё время. — Договорились. Она нашла свободное купе в конце вагона и села у окна. Задвинула чемодан под сиденье. Поезд тронулся, и за окном поплыли лондонские крыши, серые и мокрые после утреннего дождя. Потом поля. Потом перелески, овраги, деревеньки с островерхими крышами. Гермиона достала блокнот и записала: Священные 28 — старые рода. Пытались создать союз. Контракты: брачные, союзные, защитные. Самые древние — до Статута. Магия следит за соблюдением. Предатели крови — семьи, нарушившие Первый Договор. Проклятие в крови. Нельзя заключать контракты с другими семьями. Нельзя основать новый род. Уизли — предатели крови. Проклятие можно смыть, но никто не знает как. Она перечитала написанное. Потом добавила: Нотт Т. — не смеялся вместе с Малфоем. Смотрел. Ждал. И подчеркнула последнюю строчку. За окном смеркалось. Где-то в вагоне зажглись лампы, и ведьма с тележкой сладостей прошла по коридору, выкрикивая: «Тыквенные пирожки! Лакричные палочки! Шоколадные котлы!» Гермиона не вышла. Она сидела у окна, поджав ноги, и смотрела, как сумерки сгущаются над холмами. Поезд замедлил ход. На перроне их встретил великан. Иначе не скажешь. Человек, возвышавшийся над толпой, как дуб над кустарником, держал в руке фонарь, и свет его растекался по платформе жёлтым маслом. Голос у него был низкий и рокочущий, как дальний гром: — Первокурсники! Первокурсники, сюда! Давайте, не отставайте! Гермиона шла в толпе и смотрела по сторонам. Она заметила, как Малфой и его компания держатся вместе — четверо слизеринцев, и Нотт среди них. Заметила рыжую голову Уизли и рядом с ним — черноволосого мальчика в очках. Гарри Поттер. Он был ниже, чем она представляла, и выглядел потерянным, но в том, как он держался — спина прямая, взгляд настороженный, — чувствовалась привычка полагаться только на себя. Лодки покачивались на чёрной воде. Гермиона села в ближайшую, и к ней присоединились ещё трое первокурсников — все незнакомые, все притихшие. Она не пыталась заговорить. Она смотрела вперёд, туда, где из-за поворота утёса медленно и неумолимо вырастал Хогвартс. Окна замка горели тёплым золотом. Башни вздымались в небо, пронзая облака. Каменные стены, казалось, впитывали свет луны и отдавали его обратно мягким серебристым сиянием. Вода под лодкой была чёрной и гладкой, как зеркало, и в ней отражались огни. Гермиона запрокинула голову и забыла обо всём. Ни блокнота, ни анализа, ни «грязнокровки». Только свет. Только камень. Только небо, полное звёзд. А потом лодки вошли в туннель, и наступило время Распределения. Огромный зал. Свечи, парящие в воздухе, — сотни свечей, и пламя их колыхалось, хотя ветра не было. Потолок, похожий на ночное небо, и звёзды на нём были совсем как настоящие. Четыре длинных стола, за которыми сидели сотни учеников. И где-то впереди — табурет и старая, потрёпанная Шляпа. Гермиона стояла в очереди первокурсников и чувствовала, как сердце колотится в горле. Она сжала кулаки. — Лонгботтом, Невилл. Невилл, споткнувшись о ступеньку, пошёл к табурету. Шляпа накрыла его голову и молчала долго — дольше, чем у других. Гермиона затаила дыхание. Наконец Шляпа выкрикнула: «ГРИФФИНДОР!» — и Гермиона захлопала, громче, чем ожидала. — Малфой, Драко. Белобрысая голова исчезла под шляпой — и та, едва коснувшись макушки, выкрикнула: «СЛИЗЕРИН!» Драко улыбнулся — первой искренней улыбкой, которую Гермиона у него видела, — и прошествовал к зелёному столу. — Нотт, Теодор. Гермиона подалась вперёд. Нотт прошёл к табурету без суеты, сел прямо — спина ровная, лицо неподвижное. Шляпа задумалась, но ненадолго, и объявила: «СЛИЗЕРИН!» Нотт поднялся и, проходя к своему столу, на мгновение встретился с ней глазами. Тот же взгляд, что в поезде: оценивающий, спокойный, без враждебности. И что-то ещё — словно он тоже её запомнил. — Поттер, Гарри. Зал затих. Имя прошелестело по столам, как ветер по листве. Гарри Поттер сел на табурет, и Шляпа накрыла его голову. Тишина затянулась — на пять секунд, на десять, на двадцать. Весь зал затаил дыхание. А потом: «ГРИФФИНДОР!» — и алый стол взорвался. Близнецы Уизли орали громче всех: «Поттер! С нами Поттер!» Гермиона перевела взгляд на учительский стол. Дамблдор — высокий, серебрянобородый, в очках-половинках — смотрел на Поттера и улыбался. Добрый дедушка, радующийся за нового ученика. Но на мгновение — на одно короткое, почти неуловимое мгновение — его глаза блеснули чем-то иным. Холодным. Оценивающим. Как у шахматиста, который сделал ход и ждёт ответа. Мгновение прошло. Дамблдор захлопал вместе со всеми, и лицо его снова стало лицом доброго волшебника. Гермиона нахмурилась. Она не знала, что это было. Но она запомнила. — Грейнджер, Гермиона. Она села на табурет. Шляпа опустилась на голову, пахнущая пылью и временем, и голос зазвучал прямо в мыслях — тихий, шуршащий, как страницы старой книги. — Так-так. Ещё одна. — Пауза. — Ум острый. Память — стальной капкан. Амбиции есть, да. Ты хочешь разобраться, как всё устроено. Разложить мир на части и собрать обратно. — Это плохо? — подумала Гермиона. — Это редко. Будь у тебя другая кровь, ты пошла бы в Слизерине далеко. Но Салазар бы не одобрил. Да ты и сама не рвёшься туда, я вижу. Ты рвёшься к правде. А правда требует храбрости. — Ещё одна пауза. — ГРИФФИНДОР! Она сняла шляпу и пошла к алым знамёнам. За столом хлопали, кто-то жал руку, Невилл улыбался. Гермиона села и позволила себе выдохнуть. А потом подняла глаза — и через весь зал, сквозь море свечей, нашла светло-серые глаза, которые уже смотрели на неё. Теодор Нотт не улыбался. Не кивал. Не поднимал кубка. Он просто смотрел. А потом медленно опустил веки — и отвернулся. Гермиона провела ладонью по обложке блокнота, лежавшего в кармане. Наблюдать, — вспомнила она свою запись. И мысленно добавила: И ждать. Пир начался. На тарелках появилась еда, и воздух наполнился запахами жареного мяса, печёного картофеля и сладкой тыквы. Гермиона ела, почти не чувствуя вкуса, и смотрела на свечи, на звёздный потолок, на лица вокруг. А потом перевела взгляд на учительский стол. Дамблдор беседовал с МакГонагалл и смеялся. Он выглядел именно так, как должен выглядеть величайший волшебник современности: мудрый, добрый, чуть рассеянный. Но Гермиона помнила тот взгляд. И она собиралась выяснить, что он означал.