Мужья

В спальне наконец воцарилась та звенящая, глубокая тишина, которая наступает только после бури. Обида, сотресавшая худое тело Старскрима последние несколько часов, медленно оседала, растворяясь в плотном полумраке комнаты. Он по-прежнему лежал, уткнувшись носом в широкую, теплую грудь Оптимуса, его длинные пальцы всё еще крепко сжимали край домашней футболки мужа, словно он боялся, что тот исчезнет, испарится, если ослабить хватку. Оптимус не отпускал его ни на сантиметр. Его огромные, натренированные руки, привыкшие держать тяжелое оружие и командовать суровыми бойцами ОМОНа, сейчас были самыми нежными и аккуратными на свете. Он медленно перебирал серые волосы Старскрима, задерживая пальцы на яркой, контрастной пряди, которая так смешно растрепалась за вечер. Дыхание Старскрима постепенно выравнивалось. Оно больше не было рваным и частым, оно становилось глубоким, сонным. Ему было невероятно тепло. Это особенное, домашнее тепло, исходящее от массивного тела Оптимуса, действовало на измотанного саботажем и аудиторскими проверками секретаря как лучшее снотворное. В этой огромной постели, защищенный со всех сторон сильными руками мужа, Старскрим впервые за весь безумный день почувствовал себя в абсолютной безопасности. Мегатрон далеко, за толстыми стенами тюрьмы, работа подождет, а Оптимус — вот он, здесь, согревает своим дыханием макушку. Оптимус почувствовал, как расслабилось каждое сухожилие в теле мужа. Он слабо, едва заметно улыбнулся в темноту. Сердце командира затопило такое сильное чувство нежности, что дышать стало тяжело. Ему не хотелось просто засыпать. Ему нужно было закрепить это хрупкое примирение, доказать Старскриму, что он здесь, весь, без остатка, и никакая служба не встанет между ними. Оптимус чуть отстранил голову, заставляя Старскрима немного приподнять подбородок. В полумраке, едва рассеиваемом светом далекого уличного фонаря из-за штор, глаза Оптимуса блестели мягким, глубоким сиянием. — Скрим... — тихо, почти беззвучно позвал он. — М-м? — сонно отозвался Старскрим, не желая открывать глаза. Ему было слишком уютно, чтобы шевелиться. — Оптимус, если ты собираешься читать мне лекции о режиме дня, то избавь меня от этого... Командир не ответил. Вместо этого он медленно, но непреклонно наклонился ниже. Его губы — обычно сухие и строго сжатые на разводах и построениях — коснулись уголка губ Старскрима. Это был короткий, невесомый поцелуй, похожий на извинение. Старскрим слегка дернулся от неожиданности, но Оптимус не отступил. Он сместился к центру, накрывая губы мужа своими. Это был медленный, тягучий, но невероятно настойчивый поцелуй. Оптимус целовал его так, словно вкладывал в это движение всю свою невысказанную любовь, всю вину за позднее возвращение, всю усталость, которая теперь превращалась в чистую страсть. Старскрим удивленно замычал в губы мужа, попытался отвернуться из чистого упрямства: — М-м-м... Оптимус, прекрати... Я вообще-то всё еще обижен... Но Оптимус лишь сильнее переплел свои пальцы с его тонкими пальцами, прижимая ладонь Старскрима к матрасу, а второй рукой мягко, но властно зафиксировал его за затылок, не давая прервать контакт. Он продолжал целовать его — глубже, настойчивее, мягко разводя его губы своими, делясь своим горячим дыханием. Старскрим снова глухо замычал, но этот звук быстро потерял всякую протестующую окраску, превратившись в тихий, надломленный стон капитуляции. Его гордость окончательно рассыпалась в прах. Он приоткрыл рот, отвечая на поцелуй, впуская Оптимуса, растворяясь в этом родном, сводящем с ума вкусе. Длинные руки секретаря взлетели вверх, обвивая мощную шею командира, притягивая его к себе еще ближе, если это вообще было возможно. Оптимус целовал его долго, не торопясь, смакуя каждую секунду. Ему казалось, что он пьет воду после долгой жажды в пустыне. Весь этот день, все эти крики Бамблби, занудство Ультра Магнуса и ворчание Рэтчета — всё исчезло. Остался только этот худой, колючий, но такой отзывчивый мужчина в его руках. Когда Оптимус наконец неохотно отстранился, чтобы дать им обоим глотнуть воздуха, их дыхание было тяжелым и частым. Старскрим лежал под ним, его серые волосы окончательно растрепались по подушке, светлая прядь прилипла к влажному лбу, а губы блестели в темноте, слегка припухшие от настойчивых поцелуев. — Ты... ты просто невыносимый манипулятор, Командир, — прерывисто прошептал Старскрим, тяжело вздыная грудью. Глаза его туманно поблескивали. — Пользуешься тем, что я не могу тебе отказать. Оптимус снова тихо, бархатисто рассмеялся, утыкаясь лбом в его лоб. — Я просто возвращаю свое, — тихо ответил Омоновец, нежно оглаживая скулу Старскрима большим пальцем. — Я слишком долго ждал возможности делать это законно, Скрим. Помнишь, как мы прятались? Старскрим на мгновение замер, воспоминания теплым шлейфом окутали его сознание. — Помню, — тихо отозвался он, и в его голосе больше не было капризных ноток. — В машине за заброшенными складами... Под дождем. Я тогда дрожал от страха, что Мегатрон узнает, куда пропадают отчеты по черной бухгалтерии. Если бы его люди нас поймали... — Я бы не позволил им до тебя добраться, — серьезно, со всей своей ОМОНовской решимостью перебил его Оптимус. — Даже тогда. А сейчас — тем более. Ты мой муж, Старскрим. Официально. Перед всем миром. И дома я хочу быть только твоим. Старскрим сглотнул подступивший к горлу комок чувств. Обида ушла окончательно, уступая место всепоглощающему, густому уюту. Он слабо улыбнулся — искренне, открыто, так, как улыбался только Оптимусу. — Ладно, подлиза, — прошептал серый секретарь, утыкаясь носом в подбородок Оптимуса. — Хватит этих пафосных речей. Ты меня зацеловал, я устал. Давай спать. — Давай, — согласился Оптимус. Он аккуратно перекатился обратно на свою половину, но не выпустил Старскрима из объятий. Тот моментально пристроился рядом, закинув ногу на бедра мужа и по-хозяйски уложив голову на его плечо. Оптимус укрыл их обоих теплым одеялом до самого подбородка, создавая под ним их собственный, изолированный от всего внешнего мира кокон. — Оптимус? — тихо позвал Старскрим, когда комната снова погрузилась в сонную тишину. — Да, Скрим? — Телефон... Ты его правда выключил? — Правда. Еще в прихожей. — Хорошо... Потому что если Бамблби позвонит в шесть утра, я заставлю тебя съесть этот мобильник. Оптимус тихо хмыкнул, прижимая мужа к себе еще крепче и целуя его в макушку. — Спи, Скрим. Никто нам не помешает. В спальне воцарился абсолютный, идеальный покой. На часах было уже далеко за полночь, но для двоих супругов время остановилось. Под мерный, сильный стук сердца Оптимуса Старскрим наконец-то погрузился в глубокий, спокойный сон, окутанный абсолютной нежностью и долгожданным домашним уютом.