Пролог
8 июня 2026 г., 04:04
К тому времени, как Чарли закончил смену, давно перевалило за полночь, и все остальные уже разошлись по домам. Он погасил свет и наблюдал, как длинные ряды погружаются во тьму, затем опустил за собой подъёмные ворота. Когда он вышел из-под навеса, дождь опустился на его зонт, словно саван.
Воздух густел от его дыхания. С другой стороны склада протяжно завыл поезд. Чарли подумал о вязаных пледах и горячем шоколаде — наполовину забытых детских утешениях, для которых он уже слишком взрослый, чтобы признаваться. У других были семьи, жёны, радостные планы на праздники; у Чарли — лишь дневной сеанс в кино и Люси, выпрашивающая объедки его ужина перед телевизором. «Наверное, я просто устал», — решил он, ведь усталость легче излечить, чем одиночество.
Поворачивая на боковую улицу, он на ощупь, одеревеневшими пальцами, вытащил ключи. Когда он открыл дверь машины, с крыши сорвалась и брызнула корона дождевых капель. Внутри было ещё холоднее, чем снаружи — Чарли поднёс ладони ко рту, надеясь, что холод не пробрался и в его нижнее бельё.
Он завёл двигатель. Мотор взвыл. За хрипом рвущегося металла последовало тяжёлое предсмертное грохотание. Чарли торопливо заглушил мотор и сжал руль до побелевших костяшек. Он привык к севшим аккумуляторам, проколотым шинам, двигателям, которые отказывались заводиться в мороз, но то, что произошло сейчас, было куда хуже.
Промокший до нитки, он наконец вспомнил о зонте. Со скрипом поднял капот, надеясь на чудо в неразборчивой путанице мотора. Но Чарли никогда не был механиком. Ничего понятного там для него не было.
Он отступил назад и направился к телефонной будке, но остановился посреди улицы: сквозь дождь он разглядел трубку, болтающуюся на шнуре. Впервые его отчаяние переросло в злость.
— Чёртовы… подростки.
Ему остаётся только вернуться к телефону в комнате отдыха на складе. Чарли тяжело выдыхает и, раздражённо шагая обратно к машине, наклоняется внутрь, чтобы взять зонт. За глазами уже назревает тупая головная боль.
Он с силой захлопывает дверь и выпрямляется. Но, оглянувшись на улицу, понимает, что теперь он здесь не один.
— Всё в порядке?
Рядом с ним на улице появилась побитая чёрная машина. Дождь стекал по окнам и крыше, но пассажирская дверь была распахнута. К нему наклонился парень, опершись рукой о дверную раму. Тёмные волосы небрежно падали на лоб, но одет он был безупречно: ромбовый пуловер, сапоги цвета ириски — типичный пригородный хорист, будто решивший немного взбунтоваться.
Чарли уставился на него, и тот улыбнулся.
— Занятно выглядит, — парень кивнул в сторону дымящегося капота. — Вызвал эвакуатор?
Чарли медленно покачал головой.
— Телефон-автомат сломан.
Парень сочувственно поморщился и обернулся к невидимому водителю. Потом снова кивнул и повернулся к Чарли.
— Можем подвезти, если хочешь, — сказал он. — Машина всё равно никуда не поедет. Зато из тепла эвакуатор вызвать проще.
Чарли в последний раз поднял капот, заглянул в безнадёжный хаос двигателя, вздохнул и с силой захлопнул его.
— Я живу на Полиш-Хилл, — говорит он. — Вам не по пути?
— Нисколько.
Парень сдвигается на среднее сиденье, и Чарли, отряхнув зонт, садится внутрь.
За рулём тоже сидел парень — рыжеватый, худощавый. Его одежда, хоть и ухоженная, выглядела заметно дешевле, чем у друга: клетчатая фланелевая рубашка была столь простой, что казалось, будто её сшили дома по выкройке. За очками в роговой оправе, в стиле Малкольма Икса, его тёмные глаза смотрели серьёзно; когда он поприветствовал Чарли, улыбки не последовало.
Он задержал взгляд на секунду дольше, чем следовало бы, но потом, поймав подсказывающий взгляд друга, прикусил губу и уставился на дорогу.
— Он стесняется, — сказал тёмноволосый. — Не обращай внимания.
Чарли кивнул, не обидевшись. Мальчишки оказались моложе, чем он думал — может, даже ещё школьники. Он задумался, чем они занимаются ночью, разъезжая по городу вдвоём. Отличники, приличные парни, отправившиеся на полуночную прогулку. Мысль вышла трогательной, почти милой. Чарли был другим подростком — с плохими оценками, в футбольной команде, но без особого успеха, вечный «неуклюжий парень» на фоне классных шутников. Но он знал, что значит задаваться вопросом, что делают другие, чтобы быть счастливыми; знал, как это — существовать на самой окраине дружбы. Он до сих пор помнил то редкое ощущение тёплой тишины, ту мимолётную близость, которая бывает у одиноких мальчишек, когда они проводят время вместе.
Дворники ритмично щёлкали, из воздуховодов повеяло жаром. Рыжеватый держал руль строго на «десять и два», словно водил не так давно. Другой парень потянулся через колени Чарли и достал из бардачка термос. От содержимого пахло горячим бульоном и розмарином — чем-то таким, что бабушка Чарли готовила бы ему, если он заболел в детстве.
— Хочешь? — спросил парень. — Курица с рисом.
— Мило с вашей стороны — согласился Чарли.
Он держал металлическую кружку, пока парень осторожно наливал. Первый глоток обжёг язык, но согрел до костей, и вкус оказался неплохим. Сначала он уловил лёгкий мыльный привкус, словно кружку плохо вымыли, но вскоре он исчез.
Тёмноволосый сделал глоток из термоса и протянул его водителю, но тот резко качнул головой и не отрывал взгляда от пустой улицы.
Повисла тишина. Чарли допил суп и перекатывал кружку в руках.
Обожжённые вкусовые рецепторы начинали зудеть.
— Как вас зовут? — спросил он. Он забудет ответ сразу, как только услышит, но был благодарен за обещание скорого возвращения домой и за тяжесть горячей еды в животе, и хотел проявить вежливость.
Парень рядом с ним помедлил, словно решал, говорить правду или нет. Его взгляд был настороженным, хотя сам он этого, похоже, не осознавал.
— Джулиан, — ответил он наконец. Потом бросил на друга выразительный взгляд. Тот молчал какое-то время, будто собираясь с силами. Его челюсть напряглась от нервного сжатия. В таких людях всегда было что-то раздражающее для Чарли: застенчивость он мог простить, но беспросветную тревожность — куда труднее.
— Пол, — произнёс водитель бесстрастно, таким тихим голосом, что Чарли едва расслышал.
Чарли посмотрел на них обоих: на то, насколько по-разному они были одеты, на то, как Пол избегал встречаться с глазами Джулиана — и как мало они походили или вели себя как друзья. И снова, теперь ещё настойчивее, его кольнуло любопытство: чем они занимались до того, как встретили его? Но поводов для беспокойства у него не было. Это всего лишь мальчишки, а он почти дома. Доберётся туда — и всё утратит значение.
Пальцы обжигало тепло пустой кружки. Жар из вентиляционной решётки вдруг обволок липко и вязко — словно лето в Огайо из детства.
Он неловко возится с молнией на парке, но пальцы будто резиновые, распухшие от жара. Прежде чем он успел понять, кружка от термоса уже перекатилась на бок между его лодыжек.
Джулиан вдруг ухмыльнулся и легонько подтолкнул локтем друга, словно приглашая его разделить шутку.
— Так где конкретно ты живёшь на Полиш-Хилл, Чарли? — Голос Пола прозвучал неожиданно ясно. В его гласных слышалось эхо Мюррей-авеню, но он выговаривал слишком тщательно, словно учился говорить по книгам — в середине слова “конкретно” Чарли впервые уловил резкий, подчёркнутый щелчок буквы т.
— Эм, севернее от “Непорочного Сердца”, — ответил Чарли, — если свернуть направо на…
Онемевшее тепло струилось по его рукам, от обожжённого языка — к губам. Он коснулся лица и провёл пальцами по линии рта. Ничего не почувствовал.
Машина стояла на железнодорожном переезде, дожидаясь, пока отзвенит колокол. Мальчишки смотрели на него немигающими глазами. Джулиан всё ещё улыбался; у Пола, казалось, улыбки никогда и не было.
На них обоих были перчатки. Пальто они сняли в удушливом жаре салона, но перчатки оставили.
— Моё имя.
Его язык такой тяжёлый, что он мог подавиться. — Я же никогда не говорил тебе своего имени.
В тот самый момент, когда Чарли пытается подавить возмущение, Джулиан распадается на резкий, нервный смех. Но Пол не моргнул. Его глаза сверкают беспощадно. Каждое его слово точное и выверенное, словно он упражнялся перед зеркалом.
— Думаешь, соседи заметят, что тебя нет, мистер Степанек? — спрашивает он.
Чарли пытается заставить свои обессиленные руки дотянуться до защёлки двери. Рука глухо ударяется о дверцу, и тело бессильно оседает в углу сиденья.
— Тебе не стоит этого делать, — говорит Джулиан. Это не угроза. Он говорит так, будто пытается выманить из-под палки упрямого ребёнка. — Можно посмотреть твои запястья, Чарли? За спиной, если не возражаешь, это займет всего несколько секунд.
Он снова пытается взять себя в руки, но бросается вперёд и падает на приборную панель. После этого его конечности больше не слушаются. Он не в состоянии даже оставаться неподвижным.
Что будет с Люси? — это его единственная внятная мысль.
По просьбе Джулиана руки Чарли двигаются почти автоматически, словно им всё ещё управляют. Он едва ощущает петли верёвки на запястьях и натяжение узла — надоедливое, отдалённое чувство, как будто кто-то нежно тянет за одежду. Машина содрогается от проходящего поезда.
— Спасибо, — говорит Джулиан. — Видишь? Не так уж и страшно. Тебе нравится подчиняться, да? Что бы тебе ни приказали.
— Мы всё о тебе читали, — голос Пола тих и ровен. — Мы точно знаем, кто ты.
Но Чарли уже не знает, кто он; может, никогда и не знал. Страх стирает всё из памяти, оставляя лишь знание того, что ты смертен.
Он уже испытывал это раньше и видел, как это переживают другие. Он знает, как это выглядит со стороны, и по лицам мальчишек понимает, что они видят это тоже. В этом липком зное, душном, как вьетнамское солнце, он вспоминает облегчение, которое приносит решение не смотреть.
Когда поезд уходит, он оставляет после себя звенящую пустоту. Джулиан принуждает Чарли сесть ровно и снова застёгивает ремень за него. Пол смотрит, словно вырубленный камнем, затем глубоко вдыхает и включает передачу.
Онемение расползается по зрению Чарли. Он видит всё сквозь вуаль сна. Расширяющаяся тьма между фонарями; молчаливые незнакомцы рядом, устремлённые в темноту. Это дети — просто дети. Он не понимает и никогда не поймёт.
Мальчики по-прежнему не встречаются глазами.
Они боятся — оба — того, что могут увидеть.
