Часть I. Глава 1
8 июня 2026 г., 04:04
Таблетки позволяли матери поспать, но спала она от этого не лучше. Нижние веки у неё оставались тёмными и опухшими, как будто она вовсе не спала. Пол понимал, когда она их принимала: она становилась вялой, не дерганой. Большинство звуков по-прежнему её пугали, но доходили они до неё с задержкой, достаточной, чтобы она успевала подготовиться. Она двигалась медленно, с опущенными плечами, будто шла по воде.
Это было не особо хорошее улучшение, по крайней мере не для остальных, но Пол был не единственный, кто с этим смирился.
Она сидела у окна в гостиной — там, где, по её словам, свет был лучше всего. Зимний свет окрашивал её лицо в тот же кремово-серый тон, что и её халат. Пол наблюдал, как она водит пальцами под глазами; тени исчезали под плёнкой консилера.
— С твоим подарком всё в порядке, — говорила мать. Её глаза были направлены к карманному зеркальцу, но она не слишком на него смотрела, словно движения её отданы на откуп мышечной памяти. — Он прекрасен. Старушка Соня всегда любила твои работы.
Пол уже был одет для вечеринки — в коричневый вельветовый костюм и вязаный синий галстук, которые он надевал на все праздники. Пиджак стал слишком тесен в плечах, складки ткани впивались в кожу, когда он поднимал руки. Рукава были короче на дюйм. Пол ненавидел вид своих открытых запястий: синие, блестящие вены и кожа, натянутая слишком тонко, как будто ничего уже не держало их на месте. Они напоминали ему, что его тело — вещь, которую можно разобрать.
— Ей это не понравится, — сказал он. — На её месте я бы возненавидел это. Это — плевок в лицо.
— От куда такие ужасные идеи в твоей голове? — у матери был печальный взгляд телёнка. Когда он заставлял себя продолжать смотреть на неё, он ощущал глухую, настойчивую боль. — Ты вечно воображаешь худшее. Я не знаю, что думать о тех книгах, которые вам дают читать.
—Никто не вкладывает мне эти идеи в голову, — сказал Пол. Голос прозвучал резко, но матери потребовалась секунда, чтобы поморщиться. — Это объективная оценка. Она будет их презирать, и с этим она будет права.
Мать медленно захлопнула зеркальце. Она улыбнулась, но улыбка была усталой и окончательной — чтобы покончить с разговором.
Шёл снег, крупные мокрые хлопья, которые становились серыми еще до того, как касались до земли. За окном семейный «Бьюик» скользнул по снежной каше и остановился. Одри выскочила с водительского места, встряхнула свои длинные клубничного блонда волосы и, покачивая бумажный пакет, прошла к крыльцу.
— Ну, это самое шика́рное, что я смогла найти за эти деньги, — сказала Одри вместо приветствия. Она вытащила бутылку вина из пакета и подкинула её. — Подойдёт ли оно для маунт-лебанонцев — это уже другой вопрос. Мама, боже, ты вообще соберёшься переодеваться?
Когда-то обязанности «пастуха» семьи — гонять всех по местам и следить за временем — были на плечах матери Пола. Теперь это легло на Одри, а ещё год назад она сама, с едва завязанными шнурками, спотыкаясь выбегала из подвала, пока мать волновалась у верхней ступеньки. Сегодня Одри успела вовремя: шнурки затянуты, но она всё ещё настолько скептична к пунктуальности, что было трудно убедить кого-то ещё в её необходимости. К тому времени, когда ей удалось уговорить мать подняться и переодеться, стало ясно, что они опаздывают.
Трое — они в праздничной одежде и в зимних пальто — ждали в гостиной. Пол стоял неподвижно, локти прижаты, стараясь не играть манжетами. Одри всё время поднимала рукав, чтобы посмотреть на часы; Лори, игнорируя их обоих, притулилась к перилам и слушала свой транзисторный приёмник.
— Я схожу и подтолкну её чуть, — сказала через какое-то время Одри. — Пол, что за лицо? Похоже, ты вот-вот заплачешь.
Пол злобно уставился ей вслед, когда она поднялась по лестнице. Лори вынула один наушник и тяжело вздохнула. Она была кукольно розовая, в туфельках на ремешках и в цветастом фартуке, который сшила им бабушка. Она выглядела гораздо моложе своих двенадцати лет, но уже приняла на себя манеру подростковой раздражительности.
Они обменялись долгим, безмолвным взглядом. Пол выжал кривую улыбку; Лори намеренно проигнорировала.
Когда дверь наконец закрылась наверху, она едва заметно напряглась.
— Боже, — сказала она. — Это будет адски скучно.
Одри ехала слишком быстро. Его мать сидела на переднем сиденье, сложив руки в перчатках на коленях и глядя в окно. Она не жаловалась на скорость Одри, не протестовала против съезда на шоссе; она даже не замечала невидимого узелка за правым ухом Одри. Каждый раз, когда машина входила в тоннель, в затемнённом стекле появлялось отражение лица матери. Пол видел её — пустоту в глазах и тонкие складки в уголках, как лавандовая шапочка вжималась в тёмно-каштановые волосы. Ему было легко её ненавидеть; это было почти первично.
Они опоздали настолько, что все остальные машины у дома тёти Хейзел уже были припорошены снегом. Припарковав машину у обочины Одри глубоко вздохнула и повернулась, чтобы бросить Полу и Лори саркастическую улыбку.
— Ладно, банда, — сказала она. — Пойдём притворяться нормальными.
Это было как на каждом семейном сборе — полный доброжелательных, утомительных людей, готовых развернуть перед Полом его шрамы и делать это с редкостной эффективностью. Муж Хейзел, Харви, обожал его безоговорочно, но вел себя так, будто каждый интерес и жест Пола — нелепы для мальчика. Сегодня он потряс Пола за плечи и, будто это было само по себе шуткой, спросил: — Ну и когда твоя следующая охота на бабочек?
— Сейчас они все мертвы, — ответил Пол, заставляя появиться выдавленную улыбку, — но спасибо, что поинтересовались.
Семья уделяла всем четырём особую деликатность. Мать была прижата со всех сторон мягкими голосами тётей и ласковыми поглаживаниями по руке, так что ничего слишком острого практически не достигало её. Когда Пол и сёстры подходили слишком близко к любой группе, разговоры становились нарочно лёгкими. Младшие кузены, явно инструктированные быть осторожными, вообще замолкали, чтобы не причинять неудобства; они обменивались перепуганными взглядами и отступали шепотом.
Отношение семьи к Полу всегда было особенным; но теперь это как будто сгустилось — любопытство, настороженность, тревожное подспудное беспокойство. Он пытался быть вежливым — это было как можно ближе к тому, чтобы стать незаметным. Он забывал разговоры сразу, как только они заканчивались; помнил лишь то, что люди говорили, когда он отходил. Рут говорит, что в колледже у него всё не клеится с друзьями. Неудивительно — это не его вина, но он немного навязчив, да? Бедняжка, наверно так тяжело, он становится всё больше похож на отца каждый день…
Дедушка поймал его, когда он крался в кладовую в надежде собраться с мыслями. Он понимающе улыбнулся, а Полу не хватило энергии улыбнуться в ответ. Через плечо деда он видел Хейзел, сияющую в своем первоклассном пригородном наряде, которая пыталась убедить Лори попробовать ложку глазури.
— Немного чересчур, да? — сказал дед. — Всё это волнение.
Пол прижался спиной к стеллажу с бакалейными товарами и закрыл глаза. Ему не нужно было кивать. Он и дедушка разыгрывали этот диалог на каждой семейной вечеринке с тех пор, как Пол был пятилетним.
— Держишься? По твоему лицу видно всё, Полли.
— Все относятся ко мне, как к бомбе замедленного действия, — сказал Пол прямо, больше, чем позволял бы с кем-то ещё. — Вот так вот.
Дед фыркнул и сделал непринуждённый звук в горле.
— Всё в твоей голове, — сказал он, будто это должно было утешить. — Что, думаешь, до сих пор переживают то дело с мальчишкой Костелло? Детская возня, древняя история. Твоя мать, может, и чувствует иначе, — добавил он, — но она и не понимает, да? Мальчик должен уметь за себя постоять.
Он увиливал, и оба это знали, но Пол позволил ему верить, что тот не заметил. Через мгновение дед дернул его за руку.
— Пойдем, — сказал он, — почему бы нам не показать Старушке, что ты нарисовал для нее?
Он тянул до последнего, но избежать было нельзя. Прародительницу поместили в гостиную, складная инвалидная коляска отодвинута и поставлена в углу, чтобы у пожилой женщины было почётное место в одном из хороших кресел. Она выглядела как маленькая птица — добродушное лицо, уязвимая, крошечная под одеялами. Воздух вокруг неё пах приторно-сладко — запахом разложения.
Когда Пол наклонился, чтобы поцеловать ее тонкий, как рисовая бумага лоб, она сжала его пальцы в своей руке. Она посмотрела на мать и кивнула, так слабо, что жест почти не был замечен.
— Ты и Якоб сделали таких прекрасных детей, Рути, — сказала она, и Пол почувствовал редкий момент близости с матерью, когда заметил, как ее улыбка померкла.
В комнате повисла неловкая пауза, когда старушка боролась с обёртками. Когда бумага упала, тишина не рассеялась.
Пол писал картину по единственной фотографии, сохранившейся с её юности в Литве. Он придумал из неё гордую, красивую девушку с длинными чёрными волосами и улыбкой — отчасти похожей на Лори — с игривым проблеском. Он хотел сделать картину светлой и мягкой для неё, нечто, что скрасит тускнеющие дни. Он наблюдал, как она подтягивает толстые очки, чтобы рассмотреть картину внимательнее; её пальцы дрожали, как колючие ветви. Он уже знал, прежде чем она заговорила, что это будет самое жестокое из подарков.
— Это очень странно, — сказала она, акцент истончён памятью. — Странно думать, что я — единственная, кто помнит меня такой. — Она улыбнулась Полу спокойно и с примирением, и Пол хотел бы раствориться в воздухе. — Это всегда у меня в голове: как бы ни старела, когда смотрю в зеркало, я ожидаю увидеть это лицо.
Он не смог скрыть досады, но она была слишком близорука, чтобы заметить. Она потянулась за его рукой и сжала её; кожа была лихорадочно тёплой.
— Это красивое воспоминание, — сказала она. — Спасибо.
Он ретировался, едва заметно, и очутился в спальне тёти, где угасающий свет пробивался тонкой полосой сквозь шторы. Там было холодно; Хейзел все еще не была достаточно состоятельной, чтобы оставлять отопление включенным в пустой комнате. Пол сел на подоконник, вытянул худые ноги и пытался забыть, что он вообще существует. Его единственными спутниками были тени на семейных фотографиях и тихие сопения кота у изножья кровати.
Дверь приоткрылась, и Лори осторожно просунула голову. Она приложила палец к губам, усмехнулась и устроилась рядом с ним на подоконнике.
— Это такой, блин, занудный п***ц, — сказала она, наслаждаясь словом, ещё не утратившим новизны. Она закинула ноги в чулках на его; Пол лениво оттолкнул её прежде, чем уступить вторжению в личное пространство. — Хейзел сказала, чтобы я нашла тебя и сказала, что через минутку будет торт. Но он отвратный, там кокос в глазури.
— Ты единственная, кому он не нравится, странная, — ответил Пол автоматически, но у него не было сил издеваться.
Лори наклонила голову набок и прижалась виском к занавеске. В семье всегда замечали, как Пол похож на отца, но никто не говорил о том, насколько сильнее это сходство проявляется в Лори. Среди детей Флейшер только она не унаследовала рыжие волосы дедушки. Её лицо было полнее, чем у Пола, и гораздо добрее. Но остальные не ожидали, что она будет походить на отца — это замечал только Пол, и иногда это захватывало дух от горя.
— Ты в порядке? — её глаза встретились с его, и она быстро оценила, по-деловому, без эгоистического сочувствия всей семьи. — Ты выглядишь очень печальным.
Пол устал отвечать на это, но и устал притворяться, что ответ такой, какой всем хотелось бы.
— Тебе самой не грустно?
Лори издала звук, который походил больше на сердитое ворчание, чем на смех.
— Я скучаю по папе, — сказала она. — Он всё испортил.
— Ну, — Пол засунул очки в нагрудный карман и закрыл глаза. — Ты не ошибаешься.
