«Эти жестокие наслаждения» Мика Немеревер / These Violent Delights by Micah Nemerever

Вечеринка затянулась допоздна. Джулиан захлопнул окно, но сквозь влажный воздух и стекло всё равно пробивались голоса. Далеко за полночь тишину время от времени пронзал женский пьяный смех. Они оба не решались распахнуть окно, пока голоса не смолкнут, хотя в комнате было невыносимо душно. В тот миг, когда Джулиан прижал его к комоду, Пол успел заметить в зеркале их лица, блестящие от жара, — кожа натёрта, кровь подступает так близко, что проступает, как чернила сквозь тонкую бумагу. Он отвернулся, прежде чем начал искать различия; он хотел помнить лишь это — как жара, отчаяние и бред делали их похожими, будто у них одно лицо. После этого прощения не было, но его никогда и не бывало. Гнев не утихал и даже не отворачивался совсем, но именно он держал их вместе против осады. Джулиан становился нежным и тихим; Пол позволял ему целовать свой лоб и шептать терпеливые заверения — словно кто-то из них мог в это поверить. Но Пол слушал ещё и резкие, шрамированные ноты в дыхании Джулиана — усилие, с которым он держал ярость взаперти. Они переместились на пол, наполовину одетые, беспокойные. Единственным светом оставалась лампа на столе, и лампочка жгла невыносимым жаром. Маленький вентилятор дул в их сторону, но был совершенно бесполезен. Пол лежал, уронив голову на колени Джулиана, пытаясь вычерчивать созвездия по загорелым веснушкам на его ногах, пока Джулиан мягко перебирал пальцами его волосы. Двумя этажами ниже голоса наконец начали стихать. И тут Пол — прежде чем смог остановиться — уловил один голос: голос матери Джулиана. Слишком расплывчатый на расстоянии, чтобы различить слова, но с той безошибочной интонацией прощания. — Они же не поднимутся сюда, правда? От вопроса пальцы Джулиана сбились с ритма, едва заметно. Часами раньше сюда заходил Генри — перед тем как уйти с друзьями на вторую вечеринку, к которой они разогревались на первой. Он быстро ушёл, когда Джулиан не открыл дверь, но сам факт напомнил Полу, насколько они уязвимы для чужих глаз, тех, кто не заслуживал права видеть их. Он сомневался, что родители Джулиана проявят ту же милость, что и Генри. — Нет, — сказал Джулиан после паузы. — Мама любит, чтобы люди немного поварились. — А потом? — Потом мы прощаемся, желательно со скандалом, — сказал Джулиан. — А утром ты должен пойти к отцу в кабинет и принять его… Сколько он тебе, кстати, предлагал? Пол не хотел отвечать на вопрос — вместо этого он выбрал раздражение: Джулиан опять не удосужился ответить первым. — Я спрашиваю о реальности. — Его голос сорвался на нетерпеливую резкость. — Ты ведь никогда не рассказываешь, что будет дальше. Сказал, что я приехал помочь, но не объяснил, что именно должен делать. Ты просто швыряешь меня в самую глубину и смотришь, будто я тону назло тебе. — Тебе и не нужно было знать, — бросил Джулиан скучающим тоном, словно спор его уже утомил. — Я уезжаю. Ты мне помогаешь. Всё то же самое. Мне нужно лишь собраться. Позади уха Пола зудел комариный укус, ставший ощутимым только теперь, когда чесотка прорезала тишину. На голенях Джулиана пятнились такие же розовые следы. — Ты всё равно не сказал, что мы будем делать, — снова попытался Пол. Джулиан ответил только коротким, хрупким смешком и замолчал. Полу стало невозможно усидеть. Последние голоса переместились внутрь, опасно близко; он чувствовал себя, как зверь, который очнулся после усыпления и понял, что заперт в клетке. Он зашёл в ванную, намочил два полотенца ледяной водой, но уже по дороге назад они становились теплыми. Он распахнул окно — и успел увидеть, как Фроммы вошли в дом; гирлянды над ними щёлкнули и погасли. Никто из них не поднял головы. Лишь когда они исчезли, с залива донёсся ветерок — тягучий, влажный, без малейшей прохлады. Джулиан уселся в складное кресло и прижал влажную ткань к шее. Пол облокотился о спинку кровати и наблюдал за ним, чувствуя, как под кожей у того дрожит напряжение, готовое рвануть в любую секунду. «Собрать храбрость». Но храбрость Джулиана казалась абсолютной; ничто не лежало за её пределами. — Расскажи мне о них, — сказал Пол. Джулиан вздрогнул, и лишь потом поднял глаза. — Я хочу ненавидеть их так же, как ненавидишь ты. — Ты, наверное, уже ненавидишь, — без выражения ответил он и снова всмотрелся в небо. — Тебе легче — они ведь не твои. Пол устал от его уклончивости. Устал от того, что приходится сомневаться, действительно ли их связь неразрушима. — Они даже не понимают, что ты значишь, — выдохнул он. — Они не видят. Ты — самый блистательный человек из всех, кого я встречал, а они даже не замечают. Они должны были бы… — Его собственная горячность пугала его, но он заставил себя продолжать. Он обязан был подарить Джулиану что-то большее, чем жадные мольбы, что-то, что сгорало бы ради него. — …Они должны преклоняться перед тем, что им дано, — сказал он отчаянно, — но они не могут. Им хочется, чтобы ты был таким же мелким и ничтожным, как они сами, — и они даже представить себе не в силах, насколько много ты уже значишь. Он не сразу заметил, как меняется лицо Джулиана — как уходит насторожённость, оставляя след, в котором впервые отразилась знакомая ему собственная жажда. Джулиан пил его слова жадно, будто это могло оказаться последним источником, — словно он не верил, что они не исчезнут. Он глубоко вдохнул, выдохнул дрожью и заговорил тише: — Ты умеешь быть нежным, когда хочешь, — сказал он. Потом, с усталой улыбкой: — Всё в порядке, Пабло. Не нужно убеждать меня в том, что они за люди. Но Пол убеждал самого себя — и набирал свою собственную храбрость. Когда он снова заговорил, даже он сам не знал, осмеливается ли быть серьёзным. — Хочешь, чтобы я их убил? Джулиан застыл. Его глаза расширились, он всматривался в лицо Пола. И вдруг — взорвался хриплым, диким смехом. — Я серьёзно, — Пол рассмеялся, но в смехе слышалась тревога и тяжесть. — Они этого достойны. Тогда ты снова станешь свободным, и им не удастся тебя за это наказать. Разве не для этого я здесь — чтобы помочь тебе выбраться из этого места целым? — Чёрт возьми, Пабло. — В голосе Джулиана всё ещё лежала тень смеха, но он говорил с таким ужасом, что оно было почти похоже на восторг. — Ты правда бы это сделал, да? Когда Пол не мог сразу ответить, Джулиан повернулся в кресле и сел вполоборота, прижав колено к груди. Его улыбка дрогнула, но не исчезла. — Как ты хочешь это провернуть? — сказал он. — Я бы выстроил их в ряд и зарядил по лбу из скотобойного пистолета — или ну давай устроим «Хелтер Скелтер», прикольно же? Можно было бы исписать стены бессмыслицей кровью. После двух дней неутихающей лихорадки Пол был готов к спасению в одной из их мыслительных игр: ударить, парировать, пока идея не обернётся откровением. Предложить план, найти в нём изъян, выстроить его лучше. Его серьёзная сосредоточенность, его искренность — всё это было частью шутки. В конце концов, Джулиан всегда питал слабость к искренности Пола, а смысл игры — смысл всех их игр — был в том, чтобы находить друг друга интересными. — Они сразу нас заподозрят, — сказал Пол, — особенно если нас двоих не будут калечить. Придётся притвориться, ранить друг друга. — Ты смог бы сделать это не моргнув, — сказал Джулиан с тёплой насмешкой. — Только старайся не задеть важные артерии — я ведь уже однажды почти истёк кровью, это ни к чёрту не весело. — Но и тогда это не было бы стопроцентно надёжно, даже если бы выглядело, что хиппи нас поколотили… О чёрт, и про детей я забыл. Ты хочешь забирать и их? — Навряд ли Оливера, — согласился Джулиан. — Он не так уж плох, ему десять — ему, может, на пользу пойдёт стать сиротой. — А старший? — Эдмунда я бы сам с радостью пристрелил. — Его усмешка не знала пощады. — Он как раз подходит к моему старому пансиону. Пол вспомнил себя в том возрасте. Ему не требовалось разъяснений. — Ладно, — сказал он, — получается, нам нужно пройти через троих— — Четверых, — холодно поправил Джулиан, — если Генри вернётся и будет пытаться нас остановить. — Четверых, если потребуется. Значит, мы загоняем ребёнка в подвал— — В винный погреб, если уж точнее, — усмехнулся Джулиан, будто шутил, но с ноткой правды. — Ах, боже, конечно же, винный погреб. Как ты вообще с этими людьми живёшь? — Плохо, — сказал Джулиан мирно, — отсюда и ножевые ранения. Пол сорвался в истерический смех, и Джулиан перелез через изножье кровати и прижал его лицом к одеялу. — Ты всё выдашь, — проговорил он, закрыв обеими руками Полу рот, — испортишь всё, все наши тщательные приготовления— Он отпустил его, когда Пол врезал ему локтем. Они лежали рядом, крепко сцепив руки, трясясь от безмолвного смеха. Ничто не могло смягчить их эйфорию, даже едва ощутимая угроза, доносящаяся из-за стен. Наконец лёгкие Джулиана предали его — судорожный приступ кашля прервал момент, и когда он закончился, они, наконец, успокоились. Где-то в полу под ними тихо простонал водопровод; несмотря на поздний час, кто-то хлопнул дверью. — Всё равно не получится, — сказал Пол. Он не хотел, чтобы момент кончился, хотел взвинтить его до предела, свести обоих с ума. Но недостатки были слишком явными. — Просто… это неправдоподобно, невозможно избежать подозрений. Ты никогда не хочешь, чтобы они истекали кровью, если всё делать правильно, кровь повсюду, и она оставляет улики. Нет способа, чтобы нас не поймали. В тусклом свете Джулиан улыбнулся — снисходительно, с нежностью, которую Пол всегда ненавидел. — Не знаю, что бы я делал без тебя, Пабло. Ты просто такой искренне жуткий. В долгие, мучительные месяцы, когда Пол мог обдумывать каждое слово с прохладной медлительностью, он позабыл, как это ощущается — унизительное понимание того, что он не поспевает. Он был слишком тщательным, слишком буквальным, медлительно следовал за каждым шагом, два шага позади шутки и тут же портил её своими объяснениями. Нет причин, чтобы Джулиан воспринимал его всерьёз: Пол сам воспринимал себя слишком всерьёз, чтобы кто-то ещё мог. Он был неуклюжим, изначально нелепым, и не должен был ожидать, что его увидят иначе. Ему повезло, что он вообще может находиться рядом с Джулианом. Тело Пола, ненадолго забытое, казалось больше, чем следовало позволять. Он снова сжал себя в привычный маленький комок, плечи поджаты, руки обвили себя. Джулиан смотрел на него безмятежно, затем вздохнул и отвернулся. Он рыскал по ящику тумбочки и нашёл сигарету, затерявшуюся среди детских йо-йо и засохшей жвачки. Идея Пола оформилась только тогда, когда он увидел, как Джулиан зажёг спичку. Сомнения исчезли так же внезапно, как и нахлынули. Понимание окутало его, словно иней на стекле. — Может случиться пожар, — сказал он. — Такое происходит постоянно. Джулиан не рассмеялся на этот раз. Его спина выпрямилась, он погасил спичку и отложил сигарету. — Ты бы даже выглядел героем, — сказал Пол так спокойно, будто спал. — Спасая своего младшего брата. Жаль, что ты ничем не мог помочь остальным. Он был готов на всё, что угодно, лишь бы Джулиан взглянул на него ещё на мгновение таким образом. Зелёные глаза Джулиана, словно зимний свет, прорезающий гребень волны; жадное, безудержное выискивание доказательств любви Пола, и одновременно — облегчение и страх от того, что эти доказательства найдены. Всё — лишь бы Джулиан жаждал того, что Пол может дать. Он никогда не колебался бы. — Умница ты какая, — сказал Джулиан. Он не улыбался. — Расскажи мне всё. Мне не терпится услышать.