Глава 5
5 июля 2026 г., 04:01
— Не могу поверить, что тебе никогда не приходилось учиться играть на музыкальном инструменте. Какой же ты хороший еврейский мальчик?
— Не особенно хороший, — ответил Пол, а Джулиан сделал вид, что не улыбается. — Просто у меня не было терпения.
— У меня тоже нет, — сказал Джулиан. — Вот почему я не умею играть.
В гостиной стоял прямой рояль Steinway, лак на котором потускнел с годами.
Джулиан был сущим осколком нервной энергии. Он проигрывал первые несколько тактов концерта Рахманинова, делая вид, что не замечает вечеринку. Но каждые несколько секунд он заглядывал через стеклянные двери, ведущие на террасу, пытаясь — пока безуспешно — поймать взгляд родителей в одиночестве.
Они были заняты своими гостями, «несколькими близкими друзьями», тщательно отобранными, чтобы Фроммы могли заявить, что познакомили друг с другом значимых людей. Джулиан говорил Полу, что его мать не пьёт, но заставляла всех гостей думать, что пьёт. Она носилась по комнате с содовой и долькой лайма, смеялась так, словно лёгкость в лёгких даровал алкоголь. Она целовала жён в щёку, очаровывая их своим континентальным обаянием, и всякий раз, когда стакан гостя казался почти пустым, подавала знак слуге с подносом напитков. Впрочем, гости и так пили неистово; Полу было непостижимо, как им это не вредит.
— Ты звучишь нормально, — сказал Пол, хотя видел, что имел в виду Джулиан.
Несмотря на точность игры, в музыке было что-то слишком гладкое и безжизненное, что противоречило величавой экспрессии нот.
— Я всегда лишь «нормальный», — сказал Джулиан, делая вид, что это его не расстраивает. — Так я веду себя с любым искусством, особенно в шахматах. Теорию я освоил идеально, техники запомнил, но исполнение всегда оставляет желать лучшего.
— Хотел бы я, чтобы ты хотя бы на минуту меня послушал, — вмешался старший брат Джулиана. Он бросил взгляд на Пола, нетерпеливый и почти умоляющий. — Ты уверен, что не пьёшь, Джулиан? Может, твой друг принесёт тебе что-нибудь…
— Он не прислуга, Генри, — резко сказал Джулиан и снова начал концерт с самого начала.
Генри пришёл с парой своих друзей, но после короткой консультации с матерью быстро их оставил. Он пытался остаться с Джулианом наедине и, похоже, решил добиться своего, раздражая его до покорности. Он следовал за Джулианом и Полом из комнаты в комнату, вмешиваясь в их разговоры, как бы настойчиво их ни игнорировали.
Он теперь облокотился на рояль, рука на его верхней кромке, держась кончиками пальцев за недопитый коктейль Southside. Он томился с ним так долго, что лёд успел полностью растаять. Генри совсем не был похож на Джулиана — высокий, спортивного телосложения, с угловатым, одновременно классически красивым и куда менее интересным лицом. Но голоса у них были удивительно похожи по тембру и интонации; если бы Пол не смотрел, он почти не мог бы различить, кто говорит.
— Джулиан.
Каскад ломающихся аккордов привлёк внимание матери Джулиана.
Она стояла в дверном проёме, положив руку на бедро плиссированной юбки. Фальшивый смех звенел, как колокол.
— Дорогой, не мог бы ты сыграть что-нибудь менее славянское и мрачное?
Она задержалась, наблюдая за ними. Пол видел себя её глазами — ярко чуждым в новом вельветовом костюме, который сшила для него бабушка. Под её взглядом Пол остро почувствовал, насколько мало места между ним и Джулианом на скамье у рояля. Их тела должны были отталкивать друг друга; они должны были быть как друзья Генри, которые касаются друг друга только когда дают друг другу лёгкий удар по плечу.
Когда мать ушла, Генри устремил на Джулиана строгий, лицемерно благочестивый взгляд.
— Что ж, она права, — сказал он, когда Джулиан посмотрел на него с явным раздражением. — Это едва ли уместно.
— Если ты так уверен, что уместно, не хочешь попробовать сам? — сказал Джулиан с едкой улыбкой. — Или тебе удобнее обслуживать своих гостей?
Генри скривился, отпивая глоток тёплого напитка.
— Честно говоря, я хотел бы с тобой поговорить, и ты знаешь черт возьми… слушай, Пол, — добавил он вдруг. Пол заметил в его глазах проблеск сочувствия, и это заставило его почувствовать лёгкую тошноту. — Это Пол, верно? — Я не хочу быть невежливым, правда, и это ни в коем случае не лично к тебе, но обстоятельства… ну, ты понимаешь…
Пол пытался убедить себя, что Генри его жалеет. Это было менее отвратительно, чем признание самому себе, что он готов вывернуться наизнанку, если его бедро ещё хотя бы на мгновение коснётся Джулиана. Воздух вдруг стал удушливым, потолки с резными балками казались головокружительно высокими. Казалось невозможным, чтобы такое изысканно пустое место могло быть столь удушающим, намного больше, чем его собственная захламлённая квартира, — этот дом был словно теневая витрина, с пустыми стенами и герметично закрытый, совсем не предназначенный для живых существ.
— Всё в порядке, — сказал Пол, несмотря на протест Джулиана. Он застегнул пиджак, стараясь скрыть тело хотя бы немного. — Иначе он никогда тебя не оставит в покое.
Джулиан бросил горький взгляд на толпу, бродящую по террасе, но его мать снова была увлечена гостями; отец, которого Пол видел лишь издали, был полностью вне поля зрения.
— Нам нужно поговорить с моими родителями, — сказал Джулиан. — Как только сможем их загнать.
Пол никогда не мог воспроизводить выражения лиц, только «сглаживать» их до пустого, бесстрастного. Оба родителя сразу бы поняли, как много страха он пытается скрыть.
«Поговорить с ними» — на этом план и заканчивался, и Пол не осмеливался сказать Джулиану, что это звучит совсем незначительно. Он решил, что просто не понимает его, по той же причине, по которой не сразу понимал шахматные стратегии Джулиана, пока те не начинали действовать. В конце концов, Пол не знал родителей Джулиана. Джулиан собирался попросить разрешения на ранний отъезд в Питтсбург, чтобы купить кое-какие вещи для нового общежития и проверить несколько учебных материалов в библиотеке — отговорка для друзей, если они спросили, ведь это был предпочтительный вариант вместо того, чтобы сказать «нет» и спровоцировать публичный конфликт.
Предполагалось, что Пол будет там как поддержка, скрытая угроза сопротивления на случай, если родители попробуют физически помешать Джулиану уехать.
— Это место — тюрьма, — сказал Джулиан. Это было единственное объяснение, которое он давал, как бы настойчиво ни спрашивал Пол. — Я не могу больше выносить это ни минуты. Неважно почему.
Пол оставил Джулиана и Генри, шептавших одинаковыми голосами о деталях, о которых он не имел права знать. Ему было трудно дышать от тяжести их секретов. Он отступил в сад, к воображаемой уединённой точке на другом конце толпы — скрытому уголку, где он мог спокойно наблюдать за мотыльками. Вечеринка растекалась с террасы по газону, под белыми гирляндами, пересекавшимися над беседками, словно звездным небом.
Пол рассчитывал, что другие гости будут его игнорировать — на вечеринках среди незнакомцев он выживал, оставаясь невидимым, и делал это отлично. Но эти незнакомцы не привыкли оставлять что-либо незамеченным. Весь смысл был в том, чтобы быть замеченным друг другом, узнавать и быть узнанным. Когда он попытался незаметно пройти мимо, они замерли на полуслове и повернулись, чтобы посмотреть на него. Он не мог быть более заметным, и они хотели, чтобы он это понял.
Конечно, никто к нему не подошёл; Пол ощущал, что даже если бы Джулиан был рядом и представил его, они всё равно не рискнули бы заговорить напрямую. Он прошёл мимо компании друзей Генри из Дартмута — отвратительных ухмыляющихся типов англосаксонского происхождения, которые оглядывались на очки Пола и его худые запястья, словно они были на несколько лет слишком взрослыми, чтобы попытаться ущипнуть их. Взрослые были не лучше — за маской вежливых улыбок та же суть.
Стол с закусками был установлен в беседке — золотисто освещённой белыми гирляндами, оплетавшими опорные столбы, и заваленной непостижимыми блюдами, которые Пол не мог есть. Казалось, всё было завернуто в прошутто или лишне запутано с креветкой; даже кусочки лосося с огурцом, которые Джулиан утверждал, что безопасны, в последнюю минуту были украшены злым кусочком бекона.
Пол чувствовал, как остальные гости смотрят на него краем глаза, будто он мог быть заразен. Он едва сдерживался, чтобы не дотронуться до всего — чтобы настолько испачкать эти отвратительные блюда, чтобы остальные гости испытали отвращение. Вместо этого он просто взял обычную булочку, стараясь не касаться других, и разломил её, чтобы проверить, нет ли внутри чего-то оскорбительного.
— Это всё, что ты собираешься есть?
Пол вздрогнул, словно его ужалили, и возненавидел себя за это. Ему понадобилось мгновение, чтобы понять, что перед ним стоит отец Джулиана. Пол знал его только по бежевому летнему пиджаку, который Джулиан показывал ему с противоположного конца толпы. Мужчина был глубоко за пятьдесят, по крайней мере на десяток лет старше своей жены, с аккуратной, ничем не примечательной внешностью. Тёмные волосы, серебряные на висках и с проседью повсюду; глаза морской зелени, как у Джулиана, — столь несправедливая красота, что Полу хотелось выколоть их с его лица.
— Я не так уж голоден, — сказал Пол, но мистер Фромм сделал вид, что не слышит. Его рука легла на плечо Пола, и он наклонился, не отпуская, чтобы взять кусочек стейка на зубочистке.
— Одно из любимых блюд моей жены, — произнёс он в том тоне, каким нетерпимые мужчины говорили о своих женах, с этим снисходительным коктейлем привязанности и насмешки. — Надо любить французскую кухню: масло и чеснок везде, немного красного вина.
— Я… нет, спасибо. Всё в порядке.
Он хотел выскользнуть, но рука мистера Фромма оставалась твёрдо на плече. Когда Пол отказался от угощения, улыбка мужчины стала внезапно менее убедительной.
— Настоятельно рекомендую, — сказал он холодно. — Моя жена никогда бы мне не простила, если бы один из гостей остался голодным.
— Я в порядке. Спасибо.
Дело было даже не в том, что воспитание Пола было строгое; разница между редким сомнительным яйцом в спринг-ролле и прямым принуждением к нарушению правил была колоссальной. То, что отец Джулиана вообще попытался это сделать, показалось Полу жалкой, но мистер Фромм выглядел довольным, словно поймал его на лжи. Пол воображал в этом человеке непоколебимую власть, горькую и уверенную в себе изменчивость. Но перед ним стоял ясный, трезвый мужчина — с ощутимой неуверенностью, пытающейся доказать доминирование, но безуспешно.
Он был более отвратителен, чем всё, что Пол мог придумать в своих мыслях.
— Дай-ка я расскажу тебе историю, — сказал он.
Мистер Фромм не отпускал его плечо; он провёл Пола вниз по ступеням и вдоль садовой дорожки. Пол наблюдал за его лицом и жестами с клиническим интересом. Раньше он никогда не встречал еврея, который пытался «притворяться», и ожидал увидеть какую-то манерность, которая выдавала бы это. Но мистер Фромм, вероятно, избежал внимания не столько из-за внешней «доброжелательности», сколько благодаря полной безликости. Он выглядел отглаженным, с тщательно уложенными волосами, словно свидетель на слушаниях по Уотергейту. Чтобы задуматься, еврей он или нет, его знакомым из клуба сначала пришлось бы отличить его от каждого чиновника, который выглядел точно так же.
— В мои дни службы в иностранной разведке, — говорил мистер Фромм, — мы несколько лет жили в Иране.
— Когда Джулиан был маленьким. Он мне рассказывал.
— Джулиан и Генри, — согласился мистер Фромм; было ясно, какое имя он предпочитал. — В любом случае… однажды мне вместе с несколькими коллегами пришлось присутствовать на государственном ужине в одном из дворцов Шаха. В общем, персидская кухня мне всегда нравилась, особенно солёные блюда. Но у меня есть особая нелюбовь к розовой воде, и я с некоторым ужасом ожидал этого ужина — потому что, как вы, возможно, знаете, большинство десертов в той стране содержат хотя бы намёк на неё…
Пол с тревогой заметил, что мистер Фромм отведёт его в сторону от остальных гостей, к мерцающим отражениям огней на воде у причала.
— И вот, на десерт нам подали что-то, что называется фалуде — вроде мороженого с вермишелью, буквально утопающего в розовой воде. Я бы ни за что не стал это есть. Но не сделать это, последовать своему порыву, было бы тяжёлым оскорблением, не говоря уже о том, что это могло бы стать проблемой для моих работодателей. Так что, знаете, что я сделал?
Он сделал паузу, словно ожидая, что Пол попросит ответ.
— Я съел каждый кусочек, — сказал он. — Потому что именно так поступают, молодой человек, когда у тебя есть заинтересованность в поддержании дипломатических отношений с хозяевами.
Пол, наконец, отстранился от руки мистера Фромма и сделал шаг назад, чтобы создать между ними дистанцию.
— Я здесь только ради Джулиана, сэр. Я ни на какие отношения с вами не претендую.
На мгновение, долгое и неприятное, Пол почти ожидал, что мистер Фромм ударит его. Впервые он показался способным на это. Но он не пошевелился. Он смотрел на Пола с неверием, смешанным с яростью, а затем улыбнулся.
— Нет, — сказал он. — Полагаю, что вы нет.
Мистер Фромм достал из кармана пиджака чековую книжку, щёлкнул её, затем вернул руку в карман за ручкой. Жест казался бессмысленным, пока смысл его не ударил под рёбра Пола.
— Чем занимается ваш отец?
— Он умер.
Мистер Фромм не моргнул; он даже не поднял взгляд от чековой книжки.
— Примите мои соболезнования, — сказал он спокойно, записывая слова. — Должно быть, это тяжело для вашей матери. Может быть, вы хотели бы немного облегчить ей положение — или оставить деньги себе, это ваше право. И, разумеется, мы оплатим обратный перелёт, куда бы вы ни ехали, первым классом… Продиктуйте, пожалуйста, своё имя.
Пол сдерживал руки, едва сопротивляясь почти непреодолимому желанию сбросить его на гальку и держать лицо под водой.
— Иди к чёрту.
— Я позволю вам написать это самому. — Мистер Фромм подписал чек с размаху и аккуратно отделил его по перфорации. — Так даже лучше. Я уже забыл ваше имя; мне особо не хочется его помнить.
— Мне не нужны ваши деньги, — сказал он с отвращением, едва находя силы это выговорить — Вы меня не купите, я не…
— Конечно, куплю. Не смешите меня. — Мистер Фромм улыбнулся и протянул чек между двумя пальцами. — У каждого есть своя цена. Думаю, вы обнаружите, что эта выше вашей.
Любопытство оказалось сильнее, даже сквозь чувство унижения. Он опустил взгляд; и сразу пожалел, что это сделал.
— Вы отвратительны. — Ему не понравилось, как звучал его голос, точно такой же сомневающийся и гибкий, каким его видел отец Джулиана. Ничто в нём не хотело принимать эти деньги, но было унизительно быть настолько потрясённым, что приходится себе это напоминать.
— Я вырос точно так же, как вы, знаете ли. — То, что мистер Фромм признавал это, было знаком того, насколько Пол для него незначителен. — Я понимаю, что это значило бы для вас. Вы бы не получили ничего лучшего от Джулиана, даже до этой всей неразберихи. И если он вынесет что-то из этого, что крайне сомнительно, — добавил он с мрачным удовлетворением, — вы действительно верите, что через четыре года он вообще вспомнит ваше имя?
Последнее предложение затмило всё, что было сказано ранее.
— Четыре года, — сказал он прежде, чем успел остановиться. — Что произойдёт через четыре года?
Ему не следовало говорить. Лицемерная улыбка мистера Фромма уступила место откровенному торжеству. Он тихо, почти незаметно, усмехнулся; Полу стоило немалых усилий, чтобы не отшатнуться.
— Он вам не сказал. — Его глаза мелькнули за плечо Пола, а улыбка превратилась в ухмылку. — Какая удивительная оплошность. Джулиан… может быть, тебе лучше внести ясность.
Джулиан, должно быть, был там недолго. Он слегка запыхался, словно пробежал через толпу, но остановился всего в нескольких футах выше по склону. Спина ровная, лицо белое и безэмоциональное, как лист бумаги. Его мать шла за ним, спокойно, не спеша, с туфлями на высоких каблуках, свисающими с одной руки.
— Ну же, — сказал отец Джулиана. — Внесите его в курс дела.
— Джулиан, — сказал Пол настойчиво, тихо, но Джулиан лишь мимолётно встретил его взгляд. Приблизившись, он взял Пола за предплечье; Пол не мог решить, кому именно было предназначено это движение — ему или себе.
— Этого не будет, — сказал Джулиан. — Нечего рассказывать.
— Как ты это объясняешь? — Отец не дал ему ответить, снова повернувшись к Полу. — Это отличная возможность. Дед Джулиана предложил ему провести год в Сорбонне. Под строгим присмотром, конечно, чтобы предотвратить любые дальнейшие глупости. А после этого…
— Он всегда так тяжело переносил разлуку с домом. — Мать подошла ближе и коснулась лица сына с издевательской лаской, Джулиан напрягся, словно пытался не отшатнуться. — Наш Джулиан эмоционален. Ему будет лучше, если он проведёт последние три года колледжа здесь с нами, пока не будет готов к юридическому факультету… Джорджтаун, кажется, мы решили, что он лучше подходит?
— Лучший колледж также. Гораздо больше соответствует твоим способностям, что важно в реальном мире, верьте или нет.
Джулиан резко наклонился вперёд, чтобы встретить взгляд отца, но Пол едва мог его разглядеть. Мир заискрился на границах.
— Не слушай их, — сказал Джулиан. — Этого не будет. Пол, именно поэтому ты здесь, вот что мы им говорим, помнишь?
Его голос не имел права дрогнуть. Он знал всё с самого начала и молчал, сознательно поставив Пола в положение, когда тот будет застигнут врасплох. Быть испуганным, когда Пол отчаянно нуждался в его смелости, было чудовищно.
— Ты всё ещё думаешь, что можно спасти ситуацию. — Внимание мистера Фромма вновь сосредоточилось на сыне. Джулиан сделал то, чего Пол никогда не видел: он отвёл взгляд, будто больше не мог вынести, и неподвижно уставился на воду.
— Я возвращаюсь в Питтсбург. — Он вернулся к их сценарию, словно его хрупкие слова всё ещё имели какую-то силу. — Это моя жизнь, я могу сам решать, куда поступать и кто мои друзья. У вас нет права меня останавливать, и вы не попробуете. Я знаю, что вы не хотите, чтобы я поставил вас в неловкое положение перед гостями…
— Позволь мне объяснить, как это обернётся для тебя, Джулиан, — перебил отец. — Мне кажется, ты заблуждаешься, полагая, что мы будем продолжать терпеть так же, как до сих пор.
Это заставило Джулиана замолчать. Если он что-то и чувствовал, то все признаки этого исчезли с его лица.
— Тебе не приходило в голову, насколько сложнее мы можем сделать тебе жизнь? — добавил отец.
— Неблагодарный, как всегда, за каждую неприятность, которую мы так усердно старались тебе сберечь.
— Бедный Джулиан. Ты всегда был таким эмоциональным. — Слово прозвучало не менее ошеломляюще во второй раз, когда его произнесла миссис Фромм.
Пол, возможно, использовал бы его, чтобы описать себя, в момент самобичевания, но никогда — Джулиана.
— Вспомни, как ты отреагировал на тот небольшой инцидент в школе-интернате — ты чуть не закатил истерику. Все наши друзья были обеспокоены, и объяснять это было ужасно трудно. Так что если случится публичный всплеск эмоций… ну… нам будет неловко, конечно, но все знают, какой ты.
— Ты всегда был слишком злопамятным, чтобы хотя бы притвориться нормальным, — вставил отец. — Естественно, ты никогда не оценишь, сколько усилий потребовалось, чтобы смягчить последствия.
— Он ранимый. С тех пор, как произошёл несчастный случай, думаю… он уже никогда не будет прежним. — Миссис Фромм не столько его поправляла, сколько уточняла. — Никто, — сказала она Джулиану мягко, — никогда не осудил бы нас за то, что мы отправили тебя в тихое место, чтобы восстановиться.
— Тебе чертовски повезло, что мы не сделали этого много лет назад.
Миссис Фромм бросила мужу предупредительный взгляд и снова коснулась лица Джулиана.
— Любой заботливый родитель поступил бы так.
В этом плане должен был быть ещё один уровень. Всё должно было напоминать одну из любимых игр Джулиана между гроссмейстерами: кажущийся промах — стратегический приём. Но Джулиан не сказал ни слова. Пол, возможно, смог бы удержать себя в руках, если бы Джулиан посмотрел на него, хотя бы формально подтвердив, что он знает, что делает. Но тот выглядел так, словно забыл о его существовании. Казалось, что плана почти и не было.
Мистер Фромм проверил часы. Он улыбнулся им и протянул жене руку.
— Думаю, ты знаешь свои варианты, Джулиан. Надеюсь, ты выберешь разумно. Что касается тебя… — он сделал паузу, словно напоминая Полу, что тот так и не запомнил его имени. — Я подержу чек до утра, полагаю, — сказал он с тонкой улыбкой. — После этого предложение будет менее щедрым.
— Будь хорошим хозяином, Джулиан, — сказала его мать. — Твой друг выглядит немного бледным. Возможно, тебе стоит налить ему напиток.
***
Они поднялись на холм, плечом к плечу. Пол наблюдал, как мать Джулиана остановилась, чтобы снова застегнуть ремешки на туфлях, а отец ждал рядом и галантно держал её за руку. Пол мог подобрать камень, пока их спины были повернуты, и бросить его, прежде чем кто-либо успел остановить. Но он не знал, череп какого из них ему хотелось бы разбить, и прежде чем он смог решить, они уже растворились в толпе. Импульс никуда не мог уйти. — Скажи мне, каков план. Скажи, что мы делаем дальше. Но Джулиан всё ещё не поднимал на него взгляд. Он опустился на высокую траву у кромки пляжа, упёршись предплечьями в колени. Казалось, он даже не услышал Пола. Сигарета застряла между его губами, а спичка никак не зажигалась. Пол встал перед ним, вода залива доходила до пят его обуви. Когда Джулиан не поднял глаз, Пол вырвал сигарету из его рук и переломил её пополам. Он не понимал, зачем хотел привлечь внимание Джулиана в первую очередь. Он видел в его лице все свои недостатки, каждую неуверенность, слабость и ненасытную потребность. — В плане есть что-то ещё, — заикаясь, начал он, едва себя понимая. — Скажи, что есть ещё, иначе этот «план» заключался в том, чтобы привести меня сюда и доказать, что это не твоя идея и что у тебя не было выбора… Конечно, это не потому, что ты от меня устал, что тебе нужно уйти, это не твоя вина, как тебе удобно… Что-то неуловимое и пугающее промелькнуло на лице Джулиана, и он поднял руку, словно пытаясь скрыть это. Пол схватил его за запястье, вырвал руку и не отпускал. Он хотел видеть, как Джулиан его ненавидит. — Я умру без тебя, — сказал Пол. Он сам не понимал, была ли это мольба или угроза. — Ты это знаешь. Всегда так было. Я не понимал этого до сих пор, но это единственное, что имеет смысл. Тебе я не нужен, никогда не был, тебе просто нравится знать, что ты мог бы убить меня, а я бы благодарил за это, — история, которую ты рассказываешь себе, чтобы чувствовать себя особенным… — Пол, мне больно. Сожаление нахлынуло на него раньше, чем он понял, насколько сильно выворачивает руку Джулиана — неестественный угол запястья и локтя, словно он вот-вот сломает их. Он отпустил руку. Хотел перерезать себе горло, чтобы избавить их обоих от необходимости терпеть его дальше. Джулиан закрыл лицо руками; было страшно и отвратительно думать, что он может заплакать. — Прости, — он опустился на колени и потянулся к нему, но Джулиан отмахнулся. — Прости, прости, прости… Горький, резкий смех. — Я знаю, что ты это имеешь в виду. — Я не хотел этого, я просто… — Да, хотел. Ты прекрасно знаешь. Джулиан опустил руку и поднял глаза. Даже в сумерках Пол видел, что они сухие. — Я всегда боюсь, что ты покончишь с собой, — сказал он. — Ты именно такой человек, я всегда это знал. Иногда мне хочется, чтобы ты это сделал и покончил с этим. Он почти умолял об этом, точность и скальпельно острая интимность жестокости Джулиана были как никогда очевидны. Им нужно было помнить: они были чудовищными вместе, безжалостными, близнецами, сросшимися зубами. — Я хочу зайти внутрь. — Он провёл пальцами по линии челюсти Джулиана и взялся за его шею. — Пожалуйста, мне нужно тебя поцеловать. Джулиан был вне себя от ярости. Он поднял лицо, словно предлагая свою шею в жертву. — Мне плевать на то, что тебе нужно, — сказал он и позволил поцелую длиться лишь мгновение, чтобы затем ещё больнее оттолкнуть Пола.
