Цветы фиалки

Шут помнил тот день. Он сидел в своей ложе, наблюдая за репетицией. Пьеро и Арлекин репетировали свои номера. Арлекин смеялся, запрокинув голову, его раздвоенный зеленый язык мелькал между острых зубов. Пьеро стоял рядом, поправляя воротник, и в его желтых глазах горел тот самый огонь — нездоровый, маниакальный, прекрасный. Шут отвернулся к зеркалу. Вдохнул. И вдруг почувствовал, как в горле что-то щекочет — не боль, не першение, а что-то мягкое, бархатистое, живое. Он закашлял. Один раз. Второй... На ладони, в черной перчатке, лежал маленький фиолетовый лепесток Джастер смотрел на него ровно десять секунд. Потом аккуратно спрятал в карман, встал и вышел. Его лицо — маска с вечной ухмылкой — не выражало ничего. Он зашел в свой шатёр, закрылся в нём, сел в кресло и долго смотрел на лепесток, лежащий на столе. Фиолетовый. Как цвет, который он выбрал для себя много лет назад. Как цвет одиночества. — Ханахаки, — произнес он вслух. Голос не дрогнул. — Вот, значит, как.

***

И внутри него, в груди, там, где должно было быть сердце, прорастали корни. Джастер не показывал вида. Он оставался собой — спокойным, самоуверенным, мизантропичным. Он сидел в своей ложе, смотрел в зеркало и считал лепестки. Сначала их было мало. Два-три в день. Фиолетовых, мягких, почти прозрачных. Шут прятал их в конверты, выбрасывал в мусорку. К концу первого месяца лепестки превратились в бутоны. Маленькие, плотные, цвета фиалки. Шут откашливал их, зажимая рот, чтобы никто не услышал. Его легкие уже начали наполняться — он чувствовал это по тому, как трудно стало дышать во время представлений. Но он продолжал выходить на манеж. Улыбался своей вечной ухмылкой. Никто — никто — не замечал, что под костюмом его тело превращается в сад. Доктор заметил первым. Они встретились в момент, когда Джастер возвращался после ночного приступа — усталый, с красными глазами, с фиолетовым лепестком, застрявшим в воротнике. Доктор посмотрел на него долгим, изучающим взглядом и сказал: — Ты пахнешь. — Духами, — ответил Шут. — Цветами, — поправил Доктор. — Фиалками. Третья стадия, я полагаю? Шут остановился. Повернулся к Доктору. Его фиолетовые глаза, обычно спокойные, сейчас горели холодным огнем. — Ты ничего не видел, — сказал он. — Ты ничего не знаешь. И ты никому не скажешь. — Я врач, — возразил Доктор. — Моя обязанность… — Твоя обязанность — делать то, что я говорю. — Шут шагнул ближе. Когти на его перчатках блеснули. — Иначе я расскажу Билетёру, кто на самом деле разбил его любимое зеркало. Доктор кивнул. И ушел. Шут остался один. Прислонился к шатру, закрыл глаза и закашлял — сильно, надрывно, выплевывая в ладонь целую ветку фиалок. С кровью. С лепестками. С мелкой, дрожащей болью.

***

Одним вечером Арлекин заметил, что с Джастером что-то не так. Не потому, что был внимательным — потому что ему было скучно. Однажды, после представления, он пришёл к Шуту. Вошел, развалился в кресле, закинул ногу на ногу и сказал: — Ты выглядишь дерьмово. Шут сидел у зеркала. Его профиль — маска с вечной ухмылкой — был непроницаем. — Ты вломился без спроса, — сказал он. — Я могу вышвырнуть тебя. — Можешь. — Арлекин усмехнулся, обнажив раздвоенный язык. — Но не вышвырнешь. Потому что тогда придется объяснять, почему ты задыхаешься. Он встал, подошел к Шуту и резко, одним движением, стянул воротник его костюма. Шут не успел среагировать, хотя скорее, не захотел. На шее, под тканью, были синяки. И цветы. Маленькие фиолетовые бутоны, проросшие прямо сквозь кожу, у самого пульса. Арлекин замер. — Ханахаки, — прошептал он. — Ты… — Сядь, — сказал Шут. Голос был спокоен, но в нем чувствовалась сталь. — И закрой рот. Или я закрою его за тебя. Арлекин сел. Впервые в жизни — послушно. — Из-за кого? — спросил он. — Кто? Шут посмотрел на него. Долго. И вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, которую никто никогда не видел. Грустной, настоящей, без капли насмешки. — Ты знаешь, — сказал он. — Ты всегда знал. Арлекин побледнел. Его зеленые глаза расширились. — Пьеро, — выдохнул он. — Это из-за Пьеро. — Не произноси его имя. — Шут отвернулся к зеркалу. — Он не должен знать. Никто не должен. — Но ты умираешь! — Арлекин вскочил. — Ты не можешь просто взять и умереть! — Могу. — Операция, — сказал Арлекин. — Доктор может… — Операция сделает меня пустым. — Шут повернулся к нему. Его фиолетовые глаза блестели. — Ты хочешь, чтобы я стал без чувств? Без любви? Без ненависти? Я лучше умру, чем перестану чувствовать. Даже если это чувство — боль. Арлекин молчал. Смотрел на Шута, на цветы на его шее, на его руки — в черных перчатках, с длинными когтями, которые никогда никого не поцарапали, потому что Шут был слишком осторожен. — Я могу… — начал Арлекин. — Я могу поговорить с ним. — Нет. — Почему? Если он узнает… — Если он узнает, он решит, что должен меня спасти. — Шут усмехнулся. — Из жалости. Из чувства вины. Потому что Пьеро — хороший. Слишком хороший. Он попытается полюбить меня, чтобы я не умер. А я узнаю эту фальшь. И умру всё равно. Но перед смертью буду знать, что он не хотел. Это хуже, чем просто умереть. Арлекин опустил голову. Его колокольчики тихо звякнули. Они сидели в тишине какое-то время. А потом Арлекин встал и ушёл. Шут остался один в темноте, прижимая ладонь ко рту, чтобы не закашляться. Из-под пальцев сочилась кровь, смешанная с фиолетовыми лепестками.

***

Он был для них всем. Лидером. Защитником. Матерью. И никто не знал, что внутри него, под костюмом, цветет фиолетовый сад. Смертельный сад. Безнадежный сад. Пьеро не замечал, что Шут перестал есть с ними. Что его голос стал тише, хриплее. Что колокольчики на шляпе звенели реже — потому что Шут больше не проводил с ними время. Он просто сидел в своей ложе, смотрел сверху и молчал. Однажды ночью, за две недели до конца, Пьеро пришёл к нему. Шут сидел в темноте, сжимая в руке очередной бутон. Он не ожидал гостей. Пьеро вошел тихо, как призрак. Его белая маска светилась в лунном свете, желтые глаза горели. — Ты болен. — сказал он. Не вопрос — утверждение. Шут вздрогнул. Спрятал бутон в карман. — С чего ты взял? — Ты не выходишь. Ты не ешь. Ты кашляешь. — Пьеро шагнул ближе. — Я слышал. Ночью... — У тебя хороший слух. — Не уходи от ответа. Шут посмотрел на него. На его серебряные волосы, на черную каплю под глазом, на колокольчики, которые молчали, потому что Пьеро стоял неподвижно. — Хорошо, — сказал Шут. — Да. Я болен. Но не успев договорить, у Джастер снова в горле появился ком, после которого последовал кашель, ещё хуже, чем был. Красивые бутоны фиолетовых цветов вперемешку с кровью. Пьеро замер. Его желтые глаза расширились. — Из-за кого? — спросил он. Голос дрожал. — Это не важно. — Из-за кого? — повторил Пьеро, и в его голосе появились стальные нотки. Шут молчал долго. Смотрел на Пьеро. — Из-за тебя. — сказал он наконец. Тихо. Почти беззвучно. Пьеро отшатнулся, будто его ударили. — Я… — начал он. — Я не знал. Я не… — Конечно, не знал. — Шут усмехнулся. — Ты мой… — Пьеро запнулся. — Ты для меня как... - Пьеро не успел договорить, как Джастер его перебил. — Жалость, — сказал Шут. — Это жалость, Пьеро. Не любовь. — Нет! — Пьеро сжал кулаки. — Я не… я не знаю, как это назвать. Но когда ты кашляешь ночью, я просыпаюсь. Когда ты не выходишь к ужину, я не нахожу себе места. Когда ты смотришь на меня сверху, я чувствую твой взгляд. — Недостаточно, — сказал Шут. — Для ханахаки нужна настоящая любовь. Искренняя. Без сомнений. Ты сомневаешься, Пьеро. Я вижу это по твоим глазам. Пьеро заплакал. Беззвучно, как умеют только немые. Слезы текли по его белой маске, капали на воротник. — Не умирай, — попросил он. — Пожалуйста. Я не вынесу еще одной смерти. — Вынесешь, — сказал Шут. — Ты пережил худшее. Переживешь и это. Он встал. Пьеро остался на коленях, глядя на него снизу вверх. — Уходи, — сказал Шут. — И не приходи больше. — Но… — Это приказ, — отрезал Шут. Голос его был тверд, как сталь. Пьеро медленно поднялся. Посмотрел на Шута — долго, как будто запоминая каждую черту его маски. Потом развернулся и вышел.