Цветы фиалки

Он умер через три дня. Рядом с ним на столе стояла шкатулка. Открытая. Внутри — сотни лепестков. Фиолетовых, засохших, похожих на маленькие сердца. Ключ от шкатулки висел у него на шее, под костюмом, там, где больше не билось сердце. Пьеро нашел его вечером. Он пришел извиниться. Сказать, что подумал, что не хочет, чтобы Шут умирал. Что он попробует — правда попробует — полюбить его по-настоящему. Зайдя в шатёр Джастера, там пахло фиалками — так сильно, что щипало глаза. Пьеро прошёл дальше. Увидел Шута в кресле. Увидел цветы на полу, на столе, на его коленях. Увидел шкатулку с лепестками. Увидел его лицо — маску с вечной ухмылкой, которая теперь казалась насмешкой. — Нет, — прошептал Пьеро. — Нет, нет, нет… Он упал на колени перед креслом. Схватил Шута за плечи, встряхнул. Тело было легким — как будто внутри ничего не осталось. Только цветы. — Ты не можешь, — закричал Пьеро. Впервые в жизни — закричал. Голос сорвался, превратился в хрип, в кашель, в рыдание. — Ты обещал! Ты… Он замолчал. Потому что на губах Шута — на этой вечной, неподвижной ухмылке — лежал один-единственный фиолетовый лепесток. Свежий. Будто Шут откашлял его в последний момент перед тем, как сердце остановилось. Пьеро взял лепесток дрожащими пальцами. Поднес к глазам. И заплакал — громко, страшно, навзрыд, так, что колокольчики на его колпаке зазвенели от вибрации. Арлекин пришел на звук плача. Увидел Пьеро на полу, сжимающего лепесток. Увидел Шута в кресле. Увидел фиолетовый сад, который убил его. — Прости, — сказал Арлекин. Не знал, за что. За всё. За то, что был ярче. За то, что не заметил. За то, что выжил. Пьеро поднял на него глаза. Красные, опухшие, безумные. — Ты знал, — сказал он. — Ты знал, что он на третьей стадии болезни. — Да. — И не сказал мне. — Он просил. Пьеро встал. Шагнул к Арлекину. В его руке блеснул нож — откуда он взялся, Арлекин не понял. — Ты позволил ему умереть, — прошептал Пьеро. — Я позволил ему выбрать, — ответил Арлекин. Спокойно, хотя внутри всё сжалось. — Он не хотел, чтобы ты его жалел. Он хотел, чтобы ты был счастлив. — Счастлив? — Пьеро рассмеялся. Страшно, надрывно. — Как я могу быть счастлив, если он умер из-за меня? Если он любил меня, а я… я даже не заметил? — Зато теперь заметил, — тихо сказал Арлекин. — Поздно. Как всегда. Пьеро опустил нож. Посмотрел на свои руки — в черных перчатках, с когтями, которые царапали только его собственную кожу. Потом на Шута. Потом на фиолетовые лепестки, устилавшие пол. — Что мне теперь делать? — спросил он. — Жить, — сказал Арлекин. — Он приказал тебе жить. Помнишь? Пьеро кивнул. Медленно, как автомат. Подошел к Шуту, наклонился и поцеловал его в холодный лоб. — Прощай… — прошептал он. Он вышел из гримерной. Арлекин — за ним. Доктор всё это время стоял в проходе, глядя на Шута. После того, как все ушли, он тоже вышел, погасив свет. В шатре Шута, в темноте, на столе стояла шкатулка. Внутри — сотни лепестков. Сотни «я люблю тебя», которые никто не услышал. Сотни фиалок для безмолвного. Который, наконец, замолчал навсегда.