игра со смертью.

***

с подачи неожиданно сильных рук оказываясь на кровати, глеб не понимает ровным счётом ничего. данил всегда внушал в окружающих страх своей неуравновешенностью, никогда никто не мог предугадать, что он сделает в следующую секунду — психопатично засмеётся или отправит в реанимацию, вбив нос в череп. перед всеми и каждым показываясь опасным психом, данил теперь явно намеревался оседлать. но пока нависал на вытянутых руках, хищно скалясь и красноречиво разместив колено между чужих бедёр. прямой зрительный контакт со смертью — испытание не для слабых, а глеб, к своему стыду, не был шибко сильным. выдержав ещё секунду, он зарылся рукой в чёрные волосы и притянул смерть к себе для поцелуя. даниловы губы — по-прежнему сухие — на вкус алкоголь и табак, но первое движение языка собирает с них неожиданно приторный вкус. в секундном желании собрать больше химозной сладости глеб углубляет поцелуй, опасливо сжимая пальцы в чужих волосах. данил скалится ему в губы и сам лезет языком дальше, снова забирая контроль. смерти никто не указ, она придёт и возьмёт своё, когда только захочет. с каждым горячим выдохом напряжение в теле нарастает, скручивается узлами там и тут, заставляя действовать безрассудно, забив на риски лишиться конечностей. вторая рука наугад лезет под рукав смольно-чёрной кофты. когда пальцы ложатся на неожиданно-ожидаемо горячую кожу чуть выше локтя, почти насмешливые выдохи прерываются на один откровенно довольный. и, будто злясь на себя, данил прокусывает глебу губу, чем заставляет наконец прервать поцелуй. тяжёлое дыхание шелестит между ними ещё с полминуты, прямой взгляд поддерживает эту донельзя возбуждённую атмосферу, а потом её рушит вопрос: — что ты курил? — невозможно хрипло произносит глеб. данил коротко дёргает головой, выражая своё разочарование — вопрос идиотский и пиздец какой неуместный сейчас. в наказание за подбитый настрой он давит коленом викторову на член и издаёт неопознанный удовлетворённый звук, когда того гнёт от этого движения. борьба продолжается крепко сжавшими волосы пальцами. — это была лд, уёбок, — в довершение данил бьёт парня в поддых и поднимается. — с фиолетовой кнопкой. — покурим? — потирая ушибленное место, глеб морщится и садится. не найдя повода отказываться, данил согласно пожимает плечами и достаёт пачку. глеб цепляется за его движения всё ещё весьма возбуждённым восприятием — наблюдает, как на фоне чёрной одежды скользит почти белая рука, как длинные пальцы достают чёрно-фиолетовую коробочку сигарет из тугого кармана узких джинс. слишком внимательно смотрит за привычным действием заядлого курильщика — большой палец откидывает клапан, его тут же цепляет указательный и оттягивает назад, позволяя большому точно захватить две сигареты и выдвинуть вверх, но одна двигается чуть дальше — её секундой позже цепляют сухие губы. оставшаяся в пачке, призывно выдвинутая вверх из плотного ряда своих сестёр, сигарета оказывается уже в его собственных губах, чего глеб не заметил. так внимательно следил, но умудрился пропустить движение к себе. а всё эти чёртовы губы, снова растянувшиеся в ухмылке. — ну ты и задрот, — усмехается данил. он достаёт из того же кармана зажигалку так быстро, чтобы не дать насладиться, и наклоняется. огонёк вспыхивает опасно близко, самостоятельно цепляя концы обеих сигарет в одно пламя. завороженный непонятно чем, глеб почти забывает затянуться. он делает вдох только когда данил затягивается сам и выпускает облако дыма ему в лицо. глаза сразу начинает жечь, но жмуриться — значит проиграть в игру, начало которой состоялось неясно когда и правила которой известны одной только смерти. что-то происходит. что-то странное, очевидно приятное, но пугающее, завораживающее и сковывающее. комната — улей, доверху забитый мёдом: вкусно, но одно неосторожное движение и весь рой кинется в атаку. но лишь для тебя она будет последней. данил пропадает из поля зрения и возвращается с только что опустошённой пепельницей, легкомысленно ставит её на кровать, устраиваясь тощей задницей у глеба на коленях. ему-то хорошо — мягонько так, а викторов теперь вынужден искать наиболее удобное положение, чтобы чужие кости не оставили синяков. раньше времени. всё это выглядит, наверное, забавно; данил выше и смотрит сверху вниз, по широкой дуге опуская руку с сигаретой до пепельницы. и глеб бы обратил на это внимание, не будь голова занята тонкой шеей прямо перед глазами. даже с расстояния он чувствует, насколько горячая на ней кожа, и уже представляет, к какому аду прикоснётся, избавив смерть от её чёрного балахона временить с этим нет смысла, на целостность телесной оболочки уже плевать. свободная рука не встречает сопротивления, осторожно поднимаясь по бедру к тугой резинке снизу толстовки, оттягивает её. чёрные глаза смотрят с лёгкой угрозой на дне зрачка, предупреждают — рой гудит. но губы тянутся в ухмылку, и это монотонно ломает все стоп-краны. новая затяжка застревает в горле, когда пояс джинс обнаруживается глубоко под кофтой — прямо на талии. функцию ремня выполняет одна из шлёвок, надетая на пуговицу под петлёй, создаёт наверняка уродливую складку толстой ткани но надёжную фиксацию. практично, но совсем не до этого, блять, сейчас. стоит скользнуть рукой выше, медленно втянув остаток сигареты одним вдохом, провести по паре выступающих позвонков, потушив обжёгший пальцы окурок в керамическую чашу, и едва царапнуть кожу, данил выпускает новую порцию дыма резко сквозь сжатые зубы. казалось, он не мог стать ещё более худым, но с выдохом ещё чётче очертились рёбра и пояс джинс отстал от тела на лишний сантиметр-два. сбросив пепел, он не успевает сделать новую затяжку — холодные для него пальцы обхватывают за запястье и глеб отнимает вдох отравы. — пиздец, — в преисподнюю упавшим голосом резюмирует данил, всё-таки затягиваясь. судорожно, словно утопающий. может, он и чувствует себя таковым, пока под толстовкой осторожно елозят жёсткие от гитарных струн пальцы. сигарета наконец жалобно шипит в пепельнице, руки ложатся на забитую шею рокера-неудачника и привлекают его губы под поцелуй. смеяться хочется от того, как рьяно глеб подхватывает, наконец правильно отвечая на клыки под нежной кожей — экстазно постанывает, словно уже кого-то трахает. его руки, столько времени, казалось бы, греясь в невыносимом жаре, всё ещё холодные и пускают табуны мурашек по позвоночнику. когда те достигают копчика, данил выгибается, неосознанно прижимаясь ближе. глеб это расценивает по-своему — обхватывает крепче, смелее. нетерпеливо, но всё ещё слабо царапает лопатки. в голове до сих пор слишком много отвлекающей херни, и хорошо — хоть кто-то должен быть человеком, а не поддавшимся инстинктам животным. данил сжимает бешеные кудри в кулаке, задирая чужую голову. сгибаться приходится — блядские гномы, — чтобы опередить и первым начать ставить метки. на клыки с крошечными каплями крови капают гортанные стоны, хриплые вдохи и восхищённые выдохи, это льстит, хотя сомневаться в умениях данилу никогда не приходилось — все, кому посчастливилось, уходили довольными. глеб ненавидит сидеть без дела и потому, пока его шею жадно превращают в кровавое месиво, решает приступить смерть раздевать, уже совершенно не боясь получить от неё костлявой рукой по роже. вслепую расстёгивать мудрёный механизм на чужой ширинке оказывается непросто, пальцы, дрожащие в предвкушении, соскальзывают, вызывая в шею смешки, но в итоге справляются. глеб не церемонится, стаскивает взорвавшие голову джинсы насколько может низко, насколько получается в том положении. — всё хуйня, давай по-новой, — жарко выдыхает данил в шею, оставляя напоследок какой-то совсем мягкий поцелуй, и поднимается, толкая рокера в плечи. и опять — он нависает, только теперь целует охотнее, кусается легче, и его блядские ноги, до сих пор поражающие длиной и худобой, голые, обхватывают коленями бока, давая ему надёжную опору. потому что иначе он бы конкретно сидел на порядком возбуждённом рокере верхом, изводя их обоих одинаково. зачем данил пытается растянуть процесс, он обязательно скажет, но потом, докуривая вторую утром. а пока признаётся только себе — ещё одна форма самоповреждения. бессмысленное воздержание и сам выбор роли. похуй. всё потом. данил на секунду виснет, когда слегка приподнявшись, глеб стаскивает свою ублюдскую рубашонку прямо через голову, являя миру на удивление неплохое тело. полюбоваться он времени не даёт — резким движением меняет позицию, подминая, прижимаясь пахом данилу между разведённых бёдер. и улыбается, глядя сверху шальными глазами, пьяными. с огромным зрачком. глеб тянется вниз, перехватить инициативу, самому укусить, но забывается — данил легко отстраняет его лицо от своего, скалясь ни разу не загнанным в ловушку хищником. он всё ещё хозяин. и обозначает главенство четырьмя красными полосами от ногтей, берущими начало у пояса джоггеров и кончающих под грудиной. глеб шипит, бормочет, что что-то там себе понял, а сам снова лезет под толстовку. уже знакомыми движениями пробирается под спину, но реакции, им так желанной, не происходит, вместо неё — оскал и ногти, оставляющие больше царапин. глеб садится на пятки, подтягивая данила к себе. заставляет обхватить ногами за пояс. то, что нужно, но блядски рано. — ляг и дай мне сделать всё самому, — миролюбиво улыбается данил, сжимая ноющую от его укусов шею. крепко, опасно, серьёзно. приказ умный мальчик выполняет, раскидываясь на кровати чуть ли не звездой. он старается даже не смотреть в чужую сторону, ибо вид до того развратный, что один взгляд и всё кончено — будет уже не остановиться. но и звуков как будто бы вполне достаточно, чтобы начать молить о скором возвращении. или прямо пытаться приказывать: «сядь уже». передышка пошла на пользу, чуть прочистила мозги, дала понять, что будет, если самовольничать. глеб урок усвоил и теперь ждёт похвалы, как щенок в процессе дрессировки: научил — награждай. но награды у этого конкретного дрессировщика своеобразные. сколько прошло времени, хрен выяснишь, счёт давно не получается вести, в голове только мечты о горячем теле сверху, умело сжимающем член. касание к ремню пугает, дёргает, что данила смешит. он одним движением выдёргивает кожаную ленту со множеством дыр со своего законного места и заглядывает в лицо. глеб не выдерживает, смотрит в ответ и всё-таки говорит: — присаживайся наконец, м? данил в ответ щёлкает языком. он снова разочарован. — ты долбоёб. он задирает чужие руки над головой — к так удачно стоящей у кровати батарее — и перекидывает ремень через трубу. со знанием дела затягивает две тугие петли на сведённых запястьях. и садится сверху. данил выглядит, как тупая шлюха, решившая поиграть, только он не тупой, не шлюха, и игры с ним — игры со смертью. без правил, без награды, и в победителях всегда он. проводя пальцами по побледневшим полосам на чужом животе, данил улыбается тем самым обезоруживающим образом — мило настолько, что не понимаешь, как он может наводить ужас на всех подряд. от его действий — а возможно просто от него — возбуждение накатывает с новой силой, мощнее, ярче, до невыносимого. и он, мразь, всё-таки садится ниже. трётся через три слоя отвратительно лишней сейчас ткани. глеб сомневается, что они в одном положении — данил совершенно не выглядит до ужаса возбуждённым. оно и понятно, это не его штырит от вида и действий чьего-то ночного кошмара. глеб наивно дёргает руками, зная, что поплатится даже за эту попытку, но ему пиздец как хочется просто посадить этого чёрта себе на хуй. уложить на лопатки, развести ноги и втрахать в кровать. он скалит зубы. кажется, это называется «показывает истинное лицо», но тут любой хотел бы того же самого. — сука, мудак, — закусывая щёки изнутри, ворчит глеб, задирая голову. жалеет моментально — горячие губы кроют поцелуями уже багровые метки, острые зубы ставят пару новых и едва касаются кадыка, словно собираясь вырвать. это пускает по телу отрезвляющие холодные мурашки, но они плавятся в новом движении бедёр по паху. блядство. данил умелый дохуя, до невозможности, знает, куда, где и как. знает, что покусать можно буквально везде, знает, насколько может въебать, если почти сомкнуть зубы на сосках, и как напрягается всё тело, если дать ему надежду на скорую разрядку — пройтись кончиками пальцев над поясом штанов. данил знает, что вызывает ненависть к себе такими издевательствами, и от этого тащится. тащится, как от лучшей дури, которую может достать, как от глубокого звука из колонок, как вот от этих низких прокуренных хрипов, которые вибрацией бьют ему по клыкам. под руками тело извивается, но единственное, чего до сих пор не сделал отчаявшийся, кажется, глеб — не двинул бёдрами вверх. хотя мог просто настойчивостью вынудить перестать играться. но он терпит. хороший мальчик! его глаза горят от того желания, что никак не находит выхода. желания, целиком направленного на оседлавшего монстра. — не парься так, — данил оставляет в уголке губ поцелуй, но не успевает отстраниться — глебу хватает рывка, чтобы основательно вгрызться в его губы. сильно настолько, что в рот начинает течь кровь. данил и от этого тащится. мазохист. и предвкушает, как будет тащиться, когда даст ему полную свободу. самому уже хочется, но рано. в планах — получить ёбаное животное, способное удовлетворить потребность в болезненных ощущениях сполна. — штаны хотя бы сними, — просит викторов. — позже. — бля-ять!.. ошарашенный взгляд, когда, дождавшись по-особенному загнанного вздоха, данил снова пропадает, хочется зарисовать и в рамочку на память — такой картины иным образом не получить, только доведя до грани и не толкнув за неё. вернувшись, просьбу он всё-таки выполняет. осторожно, чтобы лишний раз не трогать, раздевает до конца. — сука… — облегчённо вздыхает глеб, хотя радоваться недолго осталось. плотное кольцо из пальцев на основании его взъёбывает моментально. он так славно сдерживает себя, чтобы самому не закончить свою пытку, что не остаётся вариантов — поощрять. поощрять щедро. — горло на члене сойдёт за извинения? — усмехается данил. — вопрос… риторический… — ага, я знаю. отвыкшая глотка сжимается плотно, тесно. крышесносно. одно движение вверх-вниз и в пищевод стекает, оставляя неприятный след, пара миллиардов учителей, учёных, космонавтов… глеб двигается сам — наконец-то — ещё пару раз, догоняясь и забирая всё, что позволяют. данил знает — будь его воля, остался бы там, надавив на затылок, но с разочарованным вздохом покидает горячее горло и ёжится, когда члена касается прохладный воздух комнаты. после вакуумного ада сауна показалась бы морозилкой. к счастью, данил успел заморить парня настолько, чтобы одним разом всё его напряжение не смылось; как стояло так и стоит. ждёт, когда один вакуумный ад сменится другим. окей. у глеба кожа на запястьях уже потеряла в целостности — настолько не терпится присоединиться. его мелко потряхивает, когда он наблюдает за чужими действиями. данил ломает ему все устои. страшный, грубый, двинутый, непредсказуемый, и, оправдывая последнее, по-настоящему сладко стонет, медленно растягивая себя. стоит на коленях, весь такой на виду, смотри, облизывай глазами, а куда деваться. глеб и облизывает всю неожиданно привлекательную худую рельефность, бледную кожу, от которой жар волнами течёт, искажая пространство. вылизывает взглядом обе татуировки — на руке, опорой давящей ему на живот, и на грудной клетке, соблазнительно вздрагивающей от особо удачных движений. но сильнее штырит от прозрачных капель приятно-химозно пахнущей смазки, которые катятся по внутренней стороне бедра. — ты пиздец, — выдыхает глеб, проходясь языком по пересохшим губам. глаз не отрывает, концентрируясь на зрелище, от которого только сильнее в паху ноет. — да, я знаю, — у данила опять низкий серьёзный голос — возбуждён. о да, чёрт возьми. он выпрямляется, не размениваясь на утереть пальцы, шарит по карманам недалеко валяющихся джинс и выуживает пару пачек резинки. до сего момента глебу казалось, что так эротично порвать злоебучую фольгу зубами можно только в фильмах со специальным стаффом, но данил — содом и справляется с этим в разы лучше экранных альфа-самцов. и одним движением раскатывает презерватив по чужому члену. — продержись хотя бы пять минут, ладно? — снисходительно улыбается он, наконец освобождая покалеченные руки из кожаной петли. не отвечая, глеб роняет его на своё место лицом в подушку. наигранное возмущение в ней тонет. хотел ведь животное — наслаждайся. зная, чего ждать, данил становится поудобнее для обоих, прогибается мартовской кошкой и смотрит из-за плеча на сорвавшегося с цепи пса. в следующий момент хочется с ублюдком на небесах побазарить — за что такое счастье свалилось. такого идеального приятно-болезненного коктейля пить данилу ещё не доводилось. и прощаться с контролем тоже, потому что руки заводят за спину, фиксируя в максимально открытом положении. и кто из них ёбаный псих. сексом это не назвать — настоящая ебля, быстрая, грубая и едва ли намекающая на скорый финал. откуда знания, думать не получается — выёбывают разум, увы. но факт остаётся: глеб двигается чертовски правильно, в нужном направлении, в необходимом темпе, с необходимой силой. хороший мальчик. — так почему ты позволяешь это мне? — едва слышно за звериным рокотом интересуется глеб. открывать рот страшно — слова заменят жалкие стоны. и именно поэтому данил отвечает: — ненавижу… себя. блять, сильнее! последние слова мешаются в один едва различимый стон. речь так успешно прерывают довольные вздохи. это не тот ответ, на который глеб рассчитывал. совсем. он думал, что всё это происходит, потому что он стал первым и единственным свидетелем слабости смерти, а потом подкупил его своей откровенностью, но слышать, что вся причина в ненависти к себе, и что стать необходимым данилу животным мог кто угодно… несколько грустно. и злит. поэтому глеб даст ему то, о чём он так просит. посильнее сжав худые запястья, глеб толкается глубже, с пошлыми шлепками, наблюдая, как данил под ним сжимает зубы, прикрыв глаза. он не выглядит как по-настоящему страдающий от своей идеи, и это надо исправить. поменять их местами — опрокинуть на лопатки и обездвижить ремнём на запястьях. от резкой смены позы у данила в глазах черти — он только рад. он всё ещё доволен тем, во что его желание оказаться в подчинении вылилось. он послушно ждёт эти несколько секунд, пока петля из кожаного ремня затянется на его руках, наблюдает за этим с абсолютно счастливым лицом и потом также смотрит глебу в глаза. радостную ухмылочку хочется стереть с его губ, но понятно, зачем он так дразнит: «сильнее, давай ещё, ты же можешь выебать меня так, чтобы я имя своё забыл, ну же». бесит. контролировать его тело не получается — сам обхватывает ногами за пояс, ясно требуя о новом движении в нём. нет, слишком просто. когда глеб медленно двигается назад, данил смотрит на него непонимающе — что это ещё за херня? оставаться на расстоянии даже с учётом состояния и желания всё-таки втрахать в кровать оказывается довольно просто. явно проще, чем данилу мириться с тем, как аккуратно его собираются ебать. хочется заставить его ныть, умолять, как последней бляди просить, но смерть желание не разделяет. хрустнув шеей и на мгновение разорвав зрительный контакт, данил бесцветно говорит: — делай как хочешь, просто заставь меня кончить. и добавляет презрительно, скривив губы: — хотя бы раз. рыкнув, глеб шлёт всё к праотцам и сжимает худые бёдра, разводит и двигается, как хочет умело разбуженное смертью животное — сильно, с оттяжкой и пошлым шлепком. награда — довольный оскал, прищур сытого кота. — давай же. глебу становится до пизды на приказы, слишком долго терпел контроль этого мудака, и всё-таки, словно следуя инструкциям, двигается. резко, быстро. данил говорит что-то ещё, едва разборчиво, явно хвалебно, что-нибудь вроде «молодец», но это догадки. викторов не слушает, сосредотачиваясь на приятной тесноте его тела. больное сердце гоняет кровь в два раза быстрее, чем должно даже в такой ситуации, кровь циркулирует по телу со скоростью света, равняя температуру с магмой под земной корой. вакуумный ад, и весь в полном распоряжении. от каждого движения импульсы по телу, до кончиков пальцев. ремень с рук всё-таки сползает, но это мало что меняет — удовольствие уничтожает желание пользоваться свободой. данил кусает губы, сдерживая стоны — единственное, чем хочет управлять. а потом глеб сжимает пальцы на его шее, давит под челюстью и управлять не получается теперь даже голосом. потемневшие глаза неожиданно слишком близко, на моментально высохших губах чужое дыхание. дразнит до отчётливой дрожи — поцелуй! всё, как и планировалось — данил ничего не решает, глеб ёбаное животное. данил пытается тянуться вверх, но на горле хватка и хрен что с этим сделаешь, а глеб скалится, свободной рукой снова фиксируя запястья. как же охуенно. — пожалуйста, — слетает с языка едва слышным хрипом. прижавшись бёдрами к чужим, глеб замирает так и склоняет голову к плечу. он не собирается выполнять невысказанную просьбу. — хм? — ухмылкой чешира закапывает всякое достоинство. — поцелуй. данил резко выдыхает остатки воздуха, чувствуя невесомое касание к губам. и жмурится, заламывая брови, когда вместо губ чужие зубы сжимаются на ключице. больно, заставляет напрячься всё тело, оттого в шею рокот и новое движение. несколько, сильных, глубоких, громких. господи, спасибо.

***