Ничья

Три недели — это двадцать один день. Двадцать одно утро на весах. Двадцать один завтрак, слитый в унитаз. Двадцать одна дорога в школу пешком, потому что автобус — это лишние калории, которые можно сжечь. Двадцать один вечер, проведённый в спортзале в дополнительных тренировках, или в своей комнате с отжиманиями, приседаниями и планкой, пока мышцы не начинали гореть, а перед глазами не темнело. Илья не считал дни. Он их проживал. Один за другим, одинаковые, как копии, как отражения в зеркале, которое он теперь старался не рассматривать слишком долго. Сентябрь умирал. Это было заметно по всему: по листьям, которые желтели, скручивались и падали на землю, устилая тротуары шуршащим ковром; по небу, которое всё чаще затягивало низкими серыми облаками; по утрам, когда воздух становился холодным и влажным, пробирался под одежду и оседал на коже липкой осенней сыростью. Илья чувствовал это время года кожей — каждым нервным окончанием, каждой клеткой тела, которое с каждым днём становилось всё тоньше, всё прозрачнее, всё ближе к тому, чтобы исчезнуть совсем. --- Первая неделя прошла в режиме «ещё немного». Ещё немного потерпеть. Ещё немного не есть. Ещё немного побегать. Ещё немного — и вес упадёт до нужной отметки. Проблема была в том, что нужная отметка постоянно двигалась. Сначала он хотел вернуться к 54,3. Потом — спуститься до 53. Потом — до 52. Когда стрелка показала 51, Илья подумал: «Почему бы и нет?» Организм сопротивлялся. На второй неделе начались головокружения — сначала лёгкие, почти незаметные, когда мир просто слегка качнётся, и всё. Илья списывал их на усталость. Мало сплю, много тренируюсь — нормально. К концу второй недели головокружения стали сильнее. Он пару раз хватался за стены в школьных коридорах, делая вид, что просто поправляет рюкзак или завязывает шнурок. Рома естественно заметил. Спросил. Илья ответил: «Мало сплю в последнее время». Рома не поверил, но не стал лезть. На третьей неделе Илья перестал чувствовать голод. Это было странно. Раньше желудок напоминал о себе ноющей болью, пустотой, урчанием — всем тем, что невозможно игнорировать. Теперь внутри была просто пустота. Не боль. Не голод. Ничего. Илья мог смотреть на еду и не испытывать никаких эмоций — ни желания, ни отвращения, ни страха. Только равнодушие. Он думал, что это победа. Он не знал, что это — конец. --- Каждое утро начиналось одинаково. Будильник. Темнота за окном. Илья открывал глаза и несколько минут лежал неподвижно, глядя в потолок, собирая себя по кусочкам — разбросанные мысли, одеревеневшие конечности, пульсирующую боль в висках. Тело болело всегда. Всё тело — мышцы, суставы, кости. Даже кожа, казалось, болела — от холода, который поселился внутри и никак не хотел уходить. Вставать не хотелось. Но он вставал. Ванная комната встречала его тусклым светом и запахом мятной зубной пасты. Илья останавливался перед зеркалом — не глядя, просто чтобы убедиться, что отражение на месте. Оно всегда было на месте. Другое, чужое, с острыми скулами и провалившимися глазами, но оно было. Весы стояли на том же месте, что и три недели назад. Илья уже не задерживал дыхание, когда вставал на них. Раньше это был ритуал, почти молитва — застыть, не дышать, не двигаться, чтобы стрелка дрогнула в нужную сторону. Теперь он просто становился и смотрел. Так же просто, как дышать. Как существовать. Как медленно исчезать. Стрелка качнулась, замерла, снова качнулась — будто сомневалась. Потом остановилась. 48,2. Илья смотрел на неё минуту. Может, две. Три. Он перестал считать время вообще. Счёт времени остался только в еде — сколько часов прошло с последнего приёма пищи, сколько осталось до следующего, сколько можно ещё продержаться без неё. А дни, недели, числа — они стёрлись. Он ничего не чувствовал. Ни радости, ни гордости, ни страха, ни облегчения. Только пустоту. Просто цифра. Ещё одна. Очередная ступенька вниз, которую он даже не заметил, пока не спустился. Три недели назад он весил 54,2. Три недели — минус шесть килограммов. Организм сжигал себя сам, и Илья наблюдал за этим с холодным любопытством учёного, который следит за экспериментом. Он поднял глаза к зеркалу. В отражении стоял чужой человек. Илья знал, что это он — та же родинка на шее, те же шрамы на коленях, тот же разрез глаз. Но лицо было чужим. Скулы торчали так остро, что, казалось, могли разрезать кожу. Глаза провалились в тёмные впадины, под ними залегли синяки — не от усталости, а от того, что внутри больше ничего не осталось. Кожа стала серой, полупрозрачной, как папиросная бумага, и под ней проступали синие ниточки вен. Рёбра можно было пересчитать, как клавиши пианино. Он и считал иногда. По утрам. На ощупь. Спуская пальцами по грудной клетке — раз, два, три, четыре, пять. Все на месте. Все выступают наружу. Он отвёл взгляд. Кофта и две футболки под ней служили для сокрытия всего того, что он сам сделал со своим телом. Так было даже удобнее. Раньше он прятал худобу от других — боялся вопросов, боялся взглядов, боялся, что кто-то заставит остановиться. Теперь он прятал её от себя. Если не смотреть — может, и нет ничего? Но холод напоминал. С тех пор как вес начал падать, Илья чувствовал постоянный холод. Сначала он думал, что это просто осень, что пора доставать куртку теплее, что всё пройдёт. Но холод не проходил. Он поселился где-то под рёбрами, в том самом месте, где раньше был желудок, где сейчас зияла пустота. Илья пробовал пить горячий чай — не помогало. Пробовал закутываться в плед — не помогало. Пробовал делать зарядку до седьмого пота — становилось только хуже, потому что тело не получало энергии, чтобы согреться, и отдавало последнее. Он не понимал тогда. Теперь знал. Холод шёл изнутри. Из пустоты, которая росла с каждым днём, с каждым пропущенным приёмом пищи, с каждым сброшенным граммом. Пустота дышала холодом, и Илья уже не был уверен, что когда-нибудь сможет согреться. --- Мама уже на работе. Ничего удивительного. Она всегда уходила рано — затемно, когда Илья ещё спал. Возвращалась поздно — когда он уже делал вид, что спит. Иногда ему казалось, что они живут в разных временных зонах, хотя разделяет их всего одна стена. Ничего удивительного. Она всегда уходила. Не из дома — на работу. Но эффект был тот же. Илья привык. Он привык есть один, просыпаться один, засыпать один, болеть один. Привык, что его проблемы никому не нужны, потому что у всех есть дела поважнее. На столе снова стояла тарелка с овсянкой. Каждое утро одно и то же. Овсянка на молоке, с ложкой мёда, с горстью ягод — мама старалась, хотя Илья тысячу раз говорил, что не голоден по утрам. Она не слушала. Или слушала, но делала вид, что не слышит. Может, ей было проще думать, что у сына всё в порядке. Может, она тоже притворялась — как и он. Илья взял тарелку, как обычно. Прошёл в ванную. Высыпал овсянку в унитаз — горячую, парящую, пахнущую мёдом и ягодами. Смыл воду. Тщательно сполоснул тарелку, вытер насухо и поставил на место. Мама не узнает. Она никогда не узнаёт. Она смотрит, но не видит. Или не хочет видеть. Три недели назад Илья ещё злился на неё. Теперь — нет. У неё была своя жизнь, своя работа, свои проблемы. А он... он был просто её сыном. Который ест. Который в порядке. Который не доставляет хлопот. Илья надел рюкзак на плечо, запахнулся в кофту — уже не одну, а поверх двух футболок, потому что одна перестала скрывать то, что нужно было скрывать — и вышел из дома. Сентябрьский воздух ударил в лицо холодом и сыростью. --- Дорога в школу стала единственным временем, когда Илья мог побыть один. Не в том смысле, что дома кто-то был — дома никого не было. Но дома были стены, были весы, был холодильник, была еда, которая смотрела на него с полок и требовала ответа. На улице еды не было. На улице можно было просто идти. С тех пор как вес перевалил за критическую отметку, Илья больше не ездил на автобусе. Он шёл пешком. Всегда пешком. От дома до школы — полчаса быстрым шагом, если не останавливаться. Автобус берёг лишние калории, которые можно сжечь. А Илья теперь сжигал всё. Каждый день — на дороге, на отработке, ночью, когда не спал и делал упражнения в темноте своей комнаты, пока соседи сверху не начинали стучать по батареям. Он не считал это проблемой. Он считал это правильным. Три недели назад он ещё мог себе позволить съесть яблоко или выпить стакан кефира. Теперь — нет. Теперь каждый кусок был предательством. Каждая калория — врагом. Он вёл счёт — в голове, в тетради, на полях учебников. Сколько сжёг. Сколько не съел. Сколько ещё нужно. Иногда ему казалось, что он ведёт войну. С собой. С собственным телом, которое предавало его, заставляя чувствовать голод, который он уже не должен был чувствовать. Улицы были пустынны в этот час. Сентябрьское утро встретило его мелким холодным дождём — не ливнем, а такой противной изморосью, которая пробирается под одежду и оседает на коже липкой влагой. Илья не раскрыл зонт. Во-первых, потому что у него не было зонта — он потерял его где-то в прошлом году и не стал покупать новый. Во-вторых, ему было всё равно. Холод снаружи хотя бы отвлекал от холода внутри. Ноги подкосились на ровном месте. Внезапно, без предупреждения, будто кто-то выбил опору из-под него. Мир качнулся, и Илья успел только выбросить руку вперёд, чтобы не упасть лицом в асфальт. Ладонь ударилась о холодный металл столба, пальцы судорожно сжались. Рюкзак съехал набок, потянув за собой плечо. Он замер так, прижавшись лбом к столбу, и ждал, пока темнота перед глазами отступит. Красные, зелёные, синие круги плясали перед глазами, как дешёвый фейерверк. В ушах шумело — гулко, низко, будто внутри били в барабан. Кровь стучала в висках так громко, что заглушала всё вокруг — и дождь, и ветер, и шаги, и голос, который вдруг раздался совсем рядом. — Молодой человек, вам плохо? Илья поднял голову. Перед ним стояла женщина — незнакомая, в длинном пальто, с обеспокоенными глазами. В руках она держала сумку с продуктами, а на плече висел зонт, который она, видимо, уже открыла — с него капало на асфальт, оставляя тёмные пятна. — Нет, — выдохнул Илья. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды, из глубокого колодца, где никто не услышит. — Всё хорошо. — Вы бледный, — не отступала женщина, и в её голосе сквозило что-то материнское, от чего Илье захотелось заплакать. — Очень бледный. Может, вызвать скорую? — Не надо. Он отлепился от столба, сделал шаг, второй. Ноги слушались плохо — они всегда теперь слушались плохо, будто были чужими, приставленными к его телу на время, — но шли. Главное — не упасть. Не сейчас. Не при ней. — Я в порядке, — бросил он через плечо и пошёл дальше, не оборачиваясь. Женщина что-то сказала вслед, но Илья не расслышал. Он ускорил шаг, насколько мог, сворачивая за угол, пока не скрылся из виду. Только тогда он позволил себе остановиться и перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами снова поплыло, но он справился. Он всегда справлялся. --- В школе было хуже. Три недели назад Илья ещё мог слиться с толпой, стать невидимым, пройти по коридору, чтобы никто не заметил. Теперь — нет. Теперь он притягивал взгляды, как магнит. Люди смотрели на него. Шептались. Показывали пальцами. Он слышал. На первой перемене — тихий шёпот за спиной, два голоса, девичий и мальчишеский: «Смотри, какой худой. У него анорексия, что ли?» Илья не обернулся. Он просто шёл дальше, сжимая лямку рюкзака так, что костяшки белели. На второй перемене — смешок сбоку, когда он проходил мимо компании старшеклассников: «Тихонов на диете? Похоже, перестарался». Кто-то засмеялся. Илья сделал вид, что не слышит. На третьей перемене — учительница физкультуры остановила его в коридоре: «Ты чего такой бледный? Нормально питаешься?». Илья кивнул и сказал, что да, нормально. Она не поверила, но не стала спрашивать дальше. Рома сидел рядом на всех уроках. Он не говорил ничего — с того раза, как Илья попросил его молчать, он действительно молчал. Но он смотрел. Илья чувствовал этот взгляд — не осуждающий, не жалостливый, а какой-то... потерянный. Будто Рома не знал, что делать, и от этого страдал ещё больше, чем Илья. На большой перемене, когда в столовой пахло супом и свежим хлебом, Илья сидел за партой и смотрел в окно. Рома принёс ему булочку — положил на край парты, не говоря ни слова. Илья посмотрел на булочку. Посмотрел на Рому. Потом взял её и отложил в сторону. — Я не голоден, — сказал он. — Ты всегда не голоден, — ответил Рома. Илья промолчал. --- На большой перемене к Илье подошёл Костя. Они не были друзьями — так, сокомандники. Костя был из тех, кто громко смеётся в раздевалке, кто подкалывает младших, кто всегда оказывается в центре внимания, сам этого не замечая. Три недели назад он вообще не обращал на Илью внимания — ну, капитан, ну, перфекционист, ну, вечно на всех орёт. Но сегодня он был другим. Он подошёл тихо, без своей обычной ухмылки, без шутки наготове. Сунул руки в карманы и несколько секунд молчал, глядя в пол. — Тихонов, — наконец сказал он. Голос был тихим, почти шёпотом, чтобы никто не слышал. — Ты пугаешь людей. Илья не ответил. — Я не знаю, что с тобой происходит, — продолжил Костя. — И не хочу лезть не в своё дело. Но я вижу. Мы все видим. Ты таешь на глазах, капитан. И это не похоже на обычную диету. — Я в порядке, — машинально ответил Илья, как заученную мантру, которую повторял уже сотню раз. — Ты врёшь, — спокойно сказал Костя. — И выглядишь так, будто вот-вот упадёшь. Я не хочу быть тем, кто будет откапывать тебя с площадки. Он развернулся и ушёл. Не оглянулся, не добавил ничего. Просто оставил Илью стоять у стены, прижимаясь спиной к холодным плиткам, и чувствуя, как дрожат пальцы. Они дрожали всегда теперь. Илья перестал обращать на это внимание. --- После тренировки тренер вызвал Илью к себе в кабинет. Это был маленький, пропитанный запахом пота и старой кожи кабинет, где на стенах висели грамоты, фотографии команд прошлых лет и пожелтевшие от времени расписания. Тренер сидел за столом, подперев голову рукой, и выглядел уставшим — старше, чем обычно, с морщинами, которые стали глубже, и глазами, потускневшими от беспокойства. Он не кричал. Не угрожал. Не давил. Он просто смотрел на Илью долгих несколько секунд, а потом заговорил тихо, почти по-отечески. — Садись, Тихонов. Илья сел. Стул был жёстким, холодным, и он чувствовал каждую косточку через тонкую ткань штанов. — Я наблюдаю за тобой три недели, — сказал тренер. — Ты стал другим. Ты не играешь — ты выживаешь на площадке. Ты опаздываешь на приёмы, ты не дотягиваешься до сетки, ты падаешь, когда никто не толкает. — Я в порядке, — начал Илья, но тренер поднял руку. — Не перебивай. Я не знаю, что у тебя случилось — в семье, с головой, с телом. Но я вижу, что ты болен. Ты выглядишь так, будто вот-вот развалишься. И я не буду хоронить своих игроков. — Я не болен, — тихо сказал Илья. — Ты весишь меньше чем следовало бы, — тренер посмотрел ему прямо в глаза. — Я звонил твоей маме. Она сказала, что у тебя всё хорошо. Но я не верю. И ты не верь. Илья замолчал. Мама сказала, что у него всё хорошо. Мама, которая не видела его по утрам, которая не замечала, что он не ест, которая думала, что её сын просто много тренируется. Она сказала «всё хорошо», потому что ей было так удобнее. Потому что признать, что с ребёнком что-то не так, — это страшно. Это требует действий. А она не умела действовать. — Я отстраняю тебя от основной команды, — сказал тренер. — Неделю. Будешь тренироваться с общим расписанием, без нагрузок. Придёшь в себя — вернёшься. — Я в порядке, — в третий раз повторил Илья. — Не ври мне, Тихонов. Я слишком стар, чтобы верить в такую жалкую попытку обмануть. Илья не спорил. У него не было сил спорить. Он просто кивнул, встал, развернулся и вышел. В коридоре у него снова потемнело в глазах. На этот раз сильнее, чем утром. Илья прислонился плечом к стене и медленно сполз вниз, пока не сел на холодный кафельный пол. Голова кружилась, перед глазами плыли разноцветные круги, а где-то вдалеке, будто сквозь вату, доносились голоса — кто-то прошёл мимо, кто-то спросил «ты чего?», кто-то сказал «бледный, как смерть». Илья не отвечал. Он сидел, уронив голову на колени, и ждал, когда это пройдёт. Прошло через пять минут. Или через десять. Он не считал. --- Он вышел из школы, когда уже стемнело. Фонари горели тусклым оранжевым светом, разгоняя тьму ровно настолько, чтобы видеть дорогу. Небо стало чёрным, и только где-то на западе ещё теплилась бледная полоска заката — последний вздох уходящего дня, последняя надежда на что-то светлое. Юра ждал его у выхода. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел на дверь, откуда должен был появиться Илья. Без телефона, без сигареты, без всего, что обычно отвлекало его. Просто ждал. Увидев Илью, он ничего не сказал. Просто шагнул навстречу, снял с себя толстовку — тёплую, серую, пахнущую дымом и мятой жвачкой — и накинул на плечи Илье. Илья дёрнулся было, хотел отстраниться, но сил не было. Толстовка упала на его плечи тяжёлым, тёплым грузом. Он запахнулся в неё, сам не заметив как. Она пахла Юрой. И этот запах был единственным тёплым, что он чувствовал за последние три недели. — Ты дрожишь, — заметил Юра. — Всё нормально, — пробормотал Илья, но губы не слушались, и слова вышли неразборчивыми, будто он говорил сквозь вату. — Не похоже. Юра не лез обниматься. Не задавал вопросов — не «что случилось?», не «почему ты такой?», не «тебе нужна помощь?». Он просто пошёл рядом, молча, чуть медленнее обычного, будто подстраивался под шаги Ильи, которые стали короче и неувереннее, чем когда-либо. Они шли так до самого угла, где дороги расходились. Юра должен был повернуть налево, Илья — направо. Но они оба остановились. Илья потянулся к вороту, чтобы снять толстовку, но Юра перехватил его руку. Пальцы у Юры были тёплыми — горячими, даже через ткань Илья чувствовал тепло, и оно обожгло его, как электрический разряд. — Не надо, — сказал Юра. — Она тебе больше нужна. — Почему ты… — начал Илья и замолчал, не зная, как закончить. Почему ты не уходишь? Почему тебе не всё равно? Почему ты отдал мне свою одежду, хотя я даже спасибо не сказал? Почему ты смотришь на меня так, будто я ещё не сломался до конца? Почему ты — единственный, кто не отворачивается? Юра не ответил. Он посмотрел на Илью — долго, пристально, как в тот первый раз, когда заметил, что что-то не так. Потом отвернулся к небу, чёрному и пустому, и сказал тихо, почти шёпотом: — Потому что. Этого было достаточно. Илья не переспрашивал. Он стоял, закутанный в чужую толстовку, и чувствовал тепло, которое пробивалось сквозь холод. Совсем немного. Еле заметно. Но оно было. Впервые за три недели. --- Ночью Илья лежал в темноте, глядя в потолок. Телефон лежал на груди, иногда вибрировал — уведомления от Ромы, от Юры, от кого-то ещё, кому он был нужен, сам не зная зачем. Он не отвечал. Он просто лежал и думал. Цифры крутились в голове, как заевшая пластинка. 55,3 — первый день, когда он встал на весы и увидел привес. 54,8 — когда решил, что можно есть меньше. 54,2 — когда пропустил первый завтрак. 52,7 — когда головокружения стали нормой. 50,1 — когда он перестал чувствовать голод. 48,2 — сегодня. Его вес падал с каждым днём. Сначала быстро — по двести, по триста грамм в день. Потом медленнее, будто организм привыкал и сдаваться не хотел. Но Илья заставлял. Он всегда заставлял. С каждым сброшенным граммом он чувствовал себя сильнее. И слабее одновременно. Это был парадокс, который он не мог объяснить. Он вспоминал лица. Отца — холодные глаза, презрительную усмешку, слова, которые врезались в память навсегда: «Ты слабак, Илья. Слабаки нытьём занимаются. Сильные делают». Маму — уставшую, вечно занятую, которая смотрит на его тарелку и не видит, что она всегда полная. Рому — который перестал обнимать, боится нажать на рёбра, а раньше обнимал всегда, даже когда Илья огрызался. Юру. Юру, который сегодня отдал ему свою толстовку и сказал «потому что». Который смотрит на него так, будто видит не только оболочку, но и то, что под ней. Который не ушёл. Который вообще никогда не уходил, хотя Илья давал ему тысячу поводов. «Я не хочу умирать», — подумал Илья. И сам испугался этой мысли. Раньше ему было всё равно. Раньше он просто существовал, день за днём, неделя за неделей, не думая о том, чем это закончится. Он думал, что если не думать — то ничего и не случится. Но сейчас, в этой темноте, с телефоном на груди и Юриной толстовкой, накинутой на спинку стула, он понял. Он не хочет умирать. Он хочет, чтобы всё прекратилось. Хочет перестать считать каждую калорию, перестать ненавидеть себя за каждый кусок, перестать бояться собственного отражения. Хочет просто жить — не выживать, не существовать, не исчезать, а жить. Но умирать — нет. Он взял телефон. Долго смотрел на пустой экран, на своё отражение в чёрном стекле — осунувшееся, бледное, чужое. Потом открыл диалог с Юрой. Написал: «Завтра можешь встретить меня у школы? Не хочу один идти». Пальцы дрожали. Он нажал «отправить». И не удалил. Не знал, почему. Просто не удалил. Через минуту экран засветился. Ответ от Юры: «Во сколько?» Илья выдохнул. Впервые за три недели он выдохнул так глубоко, будто всё это время вообще не дышал. --- Он не спал почти всю ночь. Лежал в темноте, смотрел в потолок и прокручивал в голове одно и то же: сообщение, которое отправил. Ответ, который получил. «Во сколько?» — написал Юра. Не «зачем», не «почему я», не «отвали» и даже не «что случилось». Просто «во сколько». Илья ответил тогда: «Как обычно. У остановки». С тех пор прошло семь часов. Он успел передумать сто раз. Успел решить, что не пойдёт. Потом — что пойдёт, но сделает вид, что ничего не было. Потом — что пойдёт и скажет Юре, чтобы тот забыл и не ждал его больше никогда. Потом — что пойдёт и всё ему расскажет. Потом — что пойдёт и просто будет молчать. Он ни на чём не остановился. Так и заснул — с телефоном в руке, с Юриной толстовкой на спинке стула, с мыслью, которая грела где-то глубоко внутри: «Он придёт. Он сказал „во сколько“, значит — придёт». Утро наступило слишком быстро. Илья открыл глаза и почувствовал привычную тяжесть — в теле, в голове, в каждой клетке. Он хотел перевернуться на другой бок, закрыть глаза и провалиться обратно в сон, чтобы ничего не чувствовать, ничего не решать, ничего не бояться. Но вспомнил. Сообщение. Встреча. Юра. Он заставил себя встать. Ноги слушались плохо, голова кружилась, но он собрался — быстро, почти не глядя в зеркало, чтобы не увидеть там то, что не хотел видеть. Две футболки, кофта, сверху — Юрина толстовка. Она всё ещё пахла дымом и мятой жвачкой. Илья вдруг понял, что не хочет отдавать её. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Он вышел из дома за десять минут до обычного. Сентябрьское утро встретило его промозглой сыростью и низкими облаками, которые висели так низко, что казалось — можно дотянуться рукой. Небо было серым, тяжёлым, без единого просвета. Дул холодный ветер, срывая с деревьев последние жёлтые листья и кружа их в воздухе, как в замедленной съёмке. Илья не стал ждать автобус. Не потому, что хотел сжечь калории — хотя и это тоже. А потому, что не хотел стоять на остановке один. Без него. Когда он подошёл к месту встречи, Юра уже был там. Он стоял, прислонившись плечом к столбу, и смотрел в ту сторону, откуда должен был появиться Илья. Форма на нём была мятая — как всегда. Волосы растрёпаны — как всегда. Но сегодня в нём было что-то другое. Он не пялился в телефон, не крутил в руках сигарету, не смотрел по сторонам в поисках кого-то интереснее. Он просто ждал. И когда увидел Илью, не улыбнулся, не махнул рукой, не сказал ничего громкого. Просто кивнул. Будто они договаривались об этом каждое утро. — Ты рано, — сказал Илья, подходя ближе. Голос прозвучал хрипло — он не разговаривал вслух с самого вечера, и связки не слушались. — Ты тоже, — ответил Юра и протянул ему стаканчик. — Держи. — Я не пью кофе. — Это чай. С сахаром. Илья посмотрел на стаканчик, потом на Юру. Взял. Чай был тёплым — не обжигающим, а приятно тёплым, таким, который согревает ладони и поднимается паром в холодный воздух. И сладким — слишком сладким, но Илья сделал глоток. Жидкость скользнула по горлу, опустилась в пустой желудок, и на секунду там, внутри, стало чуть теплее. Он сделал ещё глоток. Потом ещё. — Пойдём, — сказал Юра и первым двинулся к школе. Они шли молча. Не слишком близко — не плечом к плечу, как идут лучшие друзья. И не на расстоянии. Рядом. Так, чтобы слышать дыхание друг друга. Чувствовать присутствие. Знать, что ты не один. Серое небо висело над ними тяжёлым пологом, готовым вот-вот разорваться и пролиться дождём. Ветер гнал по тротуару сухие листья, они шуршали под ногами, напоминая, что осень в самом разгаре, что лето кончилось, что всё меняется. Илья поёжился, запахнулся плотнее в Юрину толстовку и вдруг понял, что впервые за три недели не считает шаги, не прокручивает в голове калории, не думает о том, сколько ещё нужно сжечь. Он просто идёт. Рядом с тем, кто не ушёл. И этого, кажется, достаточно.