Tides of Misfortune

***

Чанёль ненавидел пляжи. Песок — это враг, маскирующийся под друга. Он проникает в обувь, в карманы, в волосы, в складочки одежды, откуда его невозможно вытряхнуть никаким душем. Он скрипит на зубах. Он натирает пятки. Он напоминает тебе о себе ровно в тот момент, когда ты начинаешь думать, что всё отмыл. Отель назывался «Лазурный рай». Изысканная пошлость в каждой букве. Белые домики с голубыми ставнями, пальмы, подстриженные под одну длину, бассейн в виде гигантской ракушки. И море. Море было таким бирюзовым, что хотелось блевануть от восторга. Чанёль заселился под чужой фамилией. Положил в сейф два ножа, пистолет с глушителем и ампулу, которую можно добавить в любой напиток. Надел солнцезащитные очки и вышел на балкон номера 217. Бён Бэкхён сидел на шезлонге ровно в шестидесяти метрах от воды. Бордовые волосы — такого оттенка, будто он окунул голову в ведро с вишневым вареньем. Рост сто семьдесят четыре — Чанёль вычислил это по длине его тени в полдень. Двадцать четыре года. Студент. Ребенок богатых родителей, которые отправили его на курорт «отдохнуть и не ныть». Конкурент его отца, человек с фамилией, которую Чанёль не запоминал (сумма важнее имени), заплатил аванс. Задание: устранить сына. Причина: удар по отцу, который рухнет, когда единственный наследник перестанет дышать. Классика. Скука. Чанёль должен был сделать это в первый же день. На третий день Бэкхён всё ещё был жив.

День первый. Наблюдение.

Бэкхён проснулся в восемь утра. Вышел на пляж в девять. Разложил оранжевое полотенце с вышитым крабом. Намазался кремом с запахом кокоса — запах был таким сладким, что его можно было пить ложками. Полчаса читал книгу в мягкой обложке. Час плавал — стиль был ужасным, он молотил руками, как мельница, и глотал воду. В обед он заказал в баре томатный сок. Двойную порцию. С сельдереем. Чанёль тогда подумал: «Кто пьет томатный сок на курорте, где подают коктейли с зонтиками?» Потом Бэкхён улыбнулся официанту. И Чанёль забыл, что думал. Улыбка была неправильной. Слишком широкой. Слишком настоящей. С ямочками на щеках, которые появлялись только у людей, которые улыбаются часто и искренне. Бэкхён улыбался так, будто томатный сок был лучшим напитком в его жизни. Чанёль заказал виски. Двойной. Чтобы промыть глаза.

День второй. Поиск уязвимости.

Уязвимости не было. Бэкхён не пил алкоголь. Вообще. Чанёль проверил все бары. Бэкхён заказывал сок, лимонад, воду с газом и мятой. Никаких «Маргарит», никаких «Мохито». Только трезвая, кристально чистая голова. Бэкхён не уходил один. Вокруг него постоянно кто-то вился — девушки в бикини с накладными ресницами, парни с кубиками пресса, которые пахли тестостероном и гелем для душа. Бэкхён общался со всеми, смеялся, трогал их за плечи, запястья, локти. Он был везде и нигде одновременно. Бэкхён не создавал опасных ситуаций. Не купался в темное время суток. Не ходил в безлюдные места. Не принимал сомнительные таблетки от «мигрени». Он был идеальной жертвой, которая отказывалась становиться жертвой. Чанёль следил за ним через меню коктейлей. Через солнцезащитные очки. Через зеркальные стекла бара. В какой-то момент Бэкхён повернул голову и посмотрел прямо на него. Чанёль не отвел взгляд. Бэкхён улыбнулся. Чанёль почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Не сердце — сердце было тренированным. Не желудок — желудок переваривал кирпичи. Что-то другое, без названия, то, чему не учили в школе киллеров. Он подумал: «Изжога. Точно изжога».

День третий. Смена тактики.

Чанёль понял, что не дождется удобного момента. Слишком аккуратный, слишком осторожный, слишком счастливый. Бэкхён был крепостью, которая улыбалась. Значит, нужно зайти через парадный вход. В шесть вечера Чанёль надел светлую льняную рубашку (потому что на курорте все носят светлую льняную рубашку), расстегнул две верхние пуговицы и подошел к бару. Бэкхён сидел на высоком табурете, болтал ногами — они не доставали до перекладины, и это было до абсурда мило, — и пил ананасовый сок через трубочку. Чанёль сел рядом. – Этот сок выглядит подозрительно, – сказал он, не глядя на Бэкхёна. Бэкхён повернул голову. Медленно. С интересом человека, который смотрит на незнакомца в пустыне. – Потому что он желтый? – Потому что ты пьешь его уже двадцать минут. Или ты влюблен в ананас, или ждешь, когда он начнет говорить. – Ананасы не говорят. – Вот именно. Поэтому тревожно. Бэкхён рассмеялся. Громко, на весь бар. Несколько голов обернулись. Чанёль увидел его зубы — белые, ровные, с чуть выступающими клыками. Как у щенка, который еще не научился кусаться. – Ты странный, – сказал Бэкхён, вытирая глаза. – Меня Бэкхён зовут. – Я не спрашивал. – А я не люблю, когда люди сначала смотрят на меня три дня, а потом делают вид, что я пустое место. Чанёль замер. Рука дернулась к бедру, где под тканью брюк была кобура. Но Бэкхён просто улыбнулся — снова, проклятая улыбка — и добавил: – Ты сидишь в шезлонге под зонтом уже три дня. В одних и тех же очках. Пьешь одно и то же — двойной виски, лед, без соломинки. – Он наклонил голову. – Я наблюдательный. Это семейное. – Семейное? – Мой отец — владелец сети отелей. Он учил меня замечать детали. – Бэкхён придвинулся ближе. Его колено коснулось бедра Чанёля. – Например, я заметил, что у тебя нет загара. Ты только приехал? – Да. – И ты один? – Да. – И ты не смотришь на девушек в бикини. – Тоже заметил? – Я же сказал: наблюдательный. Чанёль повернулся к нему лицом. Вблизи Бэкхён был еще более неправильным. Кожа загорелая, с золотистым отливом. Веснушки на переносице — Чанёль не видел их через оптику. Ресницы длинные, влажные после душа. Волосы цвета бордового вина пахли кокосом и еще чем-то — чем-то сладким, как ирис, который тает во рту. – И что ты видишь сейчас? – спросил Чанёль. – Я вижу мужчину, который не знает, чего хочет. – Бэкхён взял свою трубочку и провел ею по краю стакана, издав тонкий, звенящий звук. – Пить виски на пляже в тридцатиградусную жару — это не любовь к алкоголю. Это попытка утопить что-то. – Ты слишком много говоришь для человека, который пьет сок. – А ты слишком мало для человека, который следил за мной три дня. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три. Чанёль сдался первым. Усмехнулся. – Меня Чанёль зовут. – Чанёль, – повторил Бэкхён, пробуя имя на вкус. – Как корабль. – Корабли тонут. – Тогда давай не будем садиться на корабль. – Бэкхён спрыгнул с табурета. Босой, в коротких шортах, с влажными после душа волосами. – Пошли купаться. Вода сегодня как парное молоко. – Я не умею плавать. – Не обманывай меня. – А ты проверь. Бэкхён взял его за руку. Пальцы у Бэкхёна были горячими, чуть влажными от сока. Он сжал запястье Чанёля с той настойчивостью, которая не терпит возражений. – Пошли. Если утонешь, я сделаю искусственное дыхание. – Это угроза? – Это обещание. Чанёль позволил увести себя на пляж. За спиной в номере 217 в сейфе лежали ножи, пистолет и ампула. Чанёль знал, что должен вернуться и закончить дело. Но песок был горячим. А рука Бэкхёна была горячее.

Глава вторая. Искусственное дыхание

Вода действительно была как парное молоко — теплая, соленая, обволакивающая. Бэкхён зашел по пояс, оглянулся. – Ты идешь? – Я думал, ты меня утопишь. – Передумал. Ты слишком красивый для трупа. Чанёль медленно вошел в воду. Брюки промокли мгновенно, прилипли к ногам, стали тяжелыми. Он чувствовал кобуру на бедре — пистолет был в водонепроницаемом пакете, но это не отменяло факта, что он тащил оружие на курортный пляж. Бэкхён нырнул. Бордовые волосы исчезли под водой, и Чанёль на секунду — всего на секунду — почувствовал панику. Потом Бэкхён вынырнул прямо перед ним. Вода стекала с его ресниц, губ, подбородка. Он улыбался, и в этой улыбке не было ничего, кроме жизни. – Испугался? – Нет. – Врунишка, ай-яй. – Хватит говорить, что я вру. – Тогда перестань лгать. Бэкхён подплыл ближе. Вода скрывала их тела, и Чанёль чувствовал, как горячее колено упирается ему в живот. Как пальцы ложатся на плечи. Как дыхание Бэкхёна становится чаще, хотя он только что плавал. – Почему ты на меня смотрел? – спросил Бэкхён. Шепотом, почти в губы. – Ты яркий. – Я серьезно. – Я тоже. Твои волосы — как сигнальный огонь. Твоя улыбка — как маяк. Ты привлекаешь внимание, Бэкхён. Это не комплимент. Это констатация факта. – А ты привлекаешь меня. Чанёль закрыл глаза. Когда он открыл их, Бэкхён всё ещё был здесь. Не исчез. Не растворился. Стоял в воде по грудь, прикусив нижнюю губу, и ждал. – Поцелуй меня, – сказал Бэкхён. – Или утони. Выбирай. Чанёль выбрал поцелуй. Это был не первый поцелуй в его жизни. Но он был первым, который пах солью, кокосом, ананасовым соком и чем-то еще — чем-то, что Чанёль не мог определить, но хотел пить бесконечно. Губы Бэкхёна были мягкими, настойчивыми, немного неумелыми — он кусался, когда волновался, и Чанёль почувствовал привкус крови на языке. Он обхватил лицо Бэкхёна ладонями. Шея была мокрой, горячей, пульс бился где-то под пальцами. – Ты стучишь зубами. Тебе холодно? – сказал Чанёль в его губы. – Вода холодная. – Вода как парное молоко. – Тогда у меня паника от поцелуя с тобой. Чанёль усмехнулся и углубил поцелуй. Язык проник в рот Бэкхёна, пробуя его всего — кисловатый привкус ананаса, соль, кровь со следа укуса. Бэкхён застонал — тихо, с хрипотцой, прижимаясь всем телом. Под водой их бедра столкнулись. Чанёль почувствовал, что Бэкхён возбужден — твердый, горячий, даже сквозь мокрую ткань шорт. – Ты чувствуешь, что делаешь со мной? – прошептал Бэкхён, отрываясь от губ. – Чувствую. – И что ты собираешься с этим делать? – Для начала — вытащить тебя из воды, чтобы ты не захлебнулся от собственного нетерпения. Они вышли на берег мокрые, запыхавшиеся, липкие от соли и желания. Чанёль потащил Бэкхёна к своему шезлонгу — тому самому, под зонтом, откуда он следил за ним три дня. Бэкхён плюхнулся на полотенце и потянул Чанёля за собой. – Ты тяжелый, – выдохнул он, когда Чанёль навис сверху. – Ты легкий, как пушинка. – Я вешу семьдесят килограммов. – А чувствуешь как шестьдесят девять. – Ты идиот. – Я киллер. Бэкхён замер. Только на секунду. Потом рассмеялся — тем самым смехом, от которого у Чанёля закладывало уши. – Хорошая шутка. – Ага. Чанёль поцеловал его шею. Долго, смакуя, водя языком по соленой коже. Бэкхён выгнулся дугой, вцепившись в его плечи. – Ещё, – попросил он. – Чего «ещё»? – Всего. Касаний. Зубов. Языка. Тебя. Всего тебя. – А если я скажу, что не могу? – Тогда я скажу, что ты снова врешь. Чанёль отстранился. Посмотрел в глаза Бэкхёну. Карие, почти черные, с золотыми искрами на солнце. В них не было страха. Не было сомнения. Было только — ожидание. Чистое, как вода в бассейне. – Ты не боишься меня? – спросил Чанёль. – А должен? – Я убивал людей. – Я убивал улиток. Когда наступал на них босыми ногами. Не специально. – Бэкхён притянул его за затылок обратно. – Все мы что-то убиваем, Чанёль. Просто у тебя инструменты дороже. Их губы снова встретились. Чанёль провел рукой по животу Бэкхёна — от груди до пупка, от пупка до резинки шорт. Кожа была горячей, влажной, с дорожкой темных волос, которая становилась гуще ниже. – Ты хочешь этого? – спросил Чанёль. – Хочу. – Скажи это грязно. – Что? – Ты слышал. – Чанёль сжал его член через ткань. Бэкхён выгнулся, закусил губу. – Скажи, что хочешь, чтобы я сделал с тобой. Громко. Грязно. Так, чтобы соседи на пляже услышали. – Здесь нет соседей. – А я хочу услышать. Бэкхён выдохнул. Шумно, с присвистом. Потом прошептал, почти выплюнул: – Я хочу, чтобы ты развернул меня на этом идиотском полотенце. Чтобы ты трахнул меня так глубоко, чтобы я чувствовал тебя внутри неделю. Чтобы ты говорил мне всякую пошлость, от которой у меня встает, даже когда ты просто смотришь. – Неплохо. – Это всё, что ты скажешь? – Я скажу больше. В номере. Чанёль подхватил его на руки — легко, будто Бэкхён весил меньше, чем его чемодан с оружием. Бэкхён обхватил его ногами за талию, уткнулся лицом в шею и засмеялся. – Ты сильный. – Ты лёгкий. – Ты повторяешься. – А ты капризуля. Они поднялись на второй этаж. Чанёль открыл дверь ногой, внес Бэкхёна в номер, прижал к стене. – Последний шанс, – сказал он. – Скажи «нет». И я уйду. И ты никогда меня больше не увидишь. – Это угроза? – Это честность. Бэкхён посмотрел на него. Долго. Серьезно. Без улыбки. – Моя жизнь принадлежит моему отцу, – сказал он тихо. – Моя смерть, наверное, тоже. Но вот этот час. Или два. Или вся ночь. – Он коснулся щеки Чанёля. – Это моё. Не его. Не конкурентов. Не банковских счетов. Моё. Чанёль поцеловал его так, будто это был последний поцелуй в его жизни. Потому что, возможно, так оно и было.

***

Номер Чанёля был спартанским: кровать, тумбочка, сейф, вешалка для одежды. Никаких фотографий, никаких личных вещей, никаких следов жизни. Бэкхён огляделся и сказал: – Ты похож на человека, который готов съехать в любую секунду. – Потому что я готов. – А сейчас? – Сейчас я готов съесть тебя. Он повалил Бэкхёна на кровать. Простыни были белыми, хрустящими, пахли кондиционером. Бэкхён упал на спину, раскинул руки, смотрел снизу вверх — бордовые волосы разметались по подушке, как след от выстрела. – Раздевайся, – сказал Чанёль, встав на колени на кровати. – А ты? – Я буду смотреть. – Извращенец. – Ты первый предложил искусственное дыхание. Бэкхён стянул шорты с бельём одним движением. Не стесняясь, не закрываясь, с той вызывающей простотой, которая бывает только у людей, которые знают, что их тело — это подарок. Чанёль замер. Потому что Бэкхён был красивым. Не модельно-красивым, не отфотошопленным. А настоящим: кожа с неровным загаром — там, где купальник, светлее, там, где нет, темнее. Родинка на левой ключице. Тонкая полоска волос от пупка вниз. Член уже полувозбуждённый, розовый, аккуратный, с влажной капелькой на головке. – Ты пялишься, – сказал Бэкхён. – Я любуюсь. Разница есть. – Какая? – Пялятся на мясо. Любуются на искусство. Бэкхён покраснел. Впервые за всё время. Краска залила щёки, шею, грудь. Чанёль наклонился и лизнул эту краску — горячую, солоноватую. – Ты краснеешь, – сказал он. – Ты меня смущаешь. – Я только начал. Он разделся сам. Быстро, без игры, потому что больше не мог терпеть. Сорочка полетела на пол, брюки — туда же. Бэкхён смотрел на его торс — шрамы, татуировки, мышцы, которые не накачивают в спортзале, а нарабатывают годами драки. – У тебя много шрамов, – прошептал Бэкхён. – У каждого есть история. – Расскажешь? – Когда-нибудь. Чанёль лёг сверху. Кожа к коже. Горячо. Влажно. Член упёрся в живот Бэкхёна, оставляя мокрый след. – Я хочу смазать тебя всего, – сказал Чанёль. – Не потому, что это практично. Потому что хочу видеть, как ты блестишь. – У меня есть лубрикант. В тумбочке. Я привёз с собой. – Ты приехал на курорт с лубрикантом? – Я оптимист. Чанёль рассмеялся. Впервые за много лет. Смех был хриплым, неловким, как скрип несмазанной двери. – Ты ненормальный, – сказал он. – Ты тоже. Он достал тюбик. Клубничный запах — сладкий, приторный, неподходящий для мужчин их возраста, но Бэкхёну шло всё. Чанёль смазал пальцы, раздвинул колени Бэкхёна и коснулся входа. – Расслабься, – сказал он. – Я расслаблен. – Твои ноги напряжены. – Это от нетерпения. Первый палец вошёл легко. Бэкхён выдохнул — глубоко, с закрытыми глазами. Второй — сложнее. Бэкхён закусил губу, вцепился в простыни. – Скажи что-нибудь, – попросил он. – Например? – Что я красивый. – Ты красивый. – Что я тебе нравлюсь. – Ты мне нравишься. Слишком. – Это возможно? – Видимо, да. Третий палец. Бэкхён застонал — громко, открыто, не стесняясь. Чанёль растягивал его медленно, чувствуя, как мышцы расслабляются, как жар обволакивает пальцы. – Ты готов? – спросил Чанёль. – Готов был с первого дня, когда ты сел в свой дурацкий шезлонг. Чанёль убрал пальцы. Смазал член. Приставил к входу. – Смотри на меня, – сказал он. – Не надо командовать. – Тогда просто смотри. Бэкхён смотрел. Чанёль вошёл. Одно движение — медленное, глубокое. Бэкхён выгнулся дугой, вцепившись в плечи Чанёля. Его глаза закатились на секунду, потом снова нашли взгляд Чанёля. – Ты... большой, – выдохнул он. – Ты узкий. Мы идеально подходим. Чанёль начал двигаться. Медленно. Ритмично. Каждый толчок — как удар сердца. – Ты чувствуешь меня? – спросил он. – Да... – Как я чувствую тебя? – Глубоко... Очень глубоко... – Ты любишь это? – Я люблю... когда ты замолкаешь и просто... трахаешь меня. Чанёль ускорился. Теперь толчки были резче, глубже. Бэкхён стонал в такт, его член тёрся о живот Чанёля, оставляя влажную дорожку. – Ты кончишь? – спросил Чанёль. – Скоро... – Нет. Не скоро. Не сейчас. Я хочу, чтобы ты кончил, когда я скажу. – Это жестоко. – Это прелюдия. Чанёль перевернул его на живот. Вход стал доступнее, глубже. Он вошёл снова, с другой стороны, под другим углом, и Бэкхён закричал — в подушку, в простыни, в свои собственные пальцы. – Тише, – прошептал Чанёль, наклоняясь к уху. – В соседнем номере спят дети. – К чёрту детей... – К чёрту? – Чанёль сжал его член у основания. Бэкхён задёргался, захрипел. – Ты кончишь, когда я разрешу. Ни секундой раньше. – Чанёль... – Да. Зови меня по имени. Кричи моё имя. Пусть дети запомнят, как тебя трахает мужчина, который должен был тебя убить. Бэкхён замер. На секунду. Только на секунду. Потом рассмеялся. Сквозь стоны, сквозь возбуждение, сквозь слёзы, которые выступили на глазах. – Ты... идиот... – Почему? – Потому что... я знал. – Бэкхён повернул голову, посмотрел через плечо. Глаза блестели. – Я знал, кто ты. С первого дня. В первый день, когда ты сел в шезлонг, я уже знал. Чанёль остановился. – Знал? – Отец предупреждал. Сказал, что конкурент может нанять кого-то. Велел быть осторожным. – Бэкхён усмехнулся. – А я вместо этого лёг с тобой в постель. – Ты сумасшедший. – Мы уже это выяснили. – Бэкхён двинул бёдрами навстречу. – Не останавливайся. Если ты меня убьёшь — пусть это будет самый красивый секс в моей жизни. Чанёль закрыл глаза. Потом открыл. И продолжил двигаться. Он трахал Бэкхёна медленно, нежно, с той же тщательностью, с какой настраивал оптику перед выстрелом. Он гладил его спину, целовал лопатки, шептал на ухо вещи, от которых Бэкхён плакал и смеялся одновременно. – Ты самый красивый труп, который я не убил. – Ты самый тупой киллер, который меня не прикончил. – Я люблю твою улыбку. – А я твои руки. – Они убивали людей. – А сейчас они ласкают меня. Я в приоритете. Бэкхён кончил первым — с криком, с судорогой, с тем, как всё его тело сжалось вокруг члена Чанёля, выжимая из него оргазм, который накрыл обоих, как волна — горячая, солёная, неизбежная. Они рухнули на кровать. Лёгкие горели. Кожа была липкой. Простыни — уничтожены. Чанёль лежал на спине, Бэкхён — на его груди, подбородком упираясь в ключицу. – Что теперь будет? – спросил Бэкхён. – Заказ не выполнен. – Тебя накажут? – Меня убьют. – Тогда возвращайся. – Куда? – Ко мне. Поживёшь у меня. Отец будет в ярости, но он не сможет тебя тронуть — потому что я скажу, что ты мой парень. – Твой парень-киллер. – Звучит сексуально. Чанёль посмотрел в потолок. На вентилятор, который вращался с ленивой безнадёжностью. На море за окном — чёрное, с серебряной дорожкой от луны. – Я никогда не был на пляже, – сказал он. – Ты такой врунишка. – Да не вру я! В отпуск не ездил. Работа. – Тогда сейчас ты в отпуске. – Бэкхён поцеловал его в шею. – Бессрочном. Если хочешь. – А если конкурент найдёт другого киллера? – Тогда мы убежим вместе. На другой пляж. С жёлтым песком. С розовыми закатами. – С ананасовым соком? – С твоим дурацким виски. Чанёль усмехнулся. Он обнял Бэкхёна крепче. Пальцами перебирал бордовые волосы — пахнущие солью, кокосом и этим неуловимым «что-то», от которого хотелось забыть про заказ, про деньги, про правила. За окном шумело море. А в номере отеля «Лазурный рай» двое мужчин лежали в обнимку, и один из них должен был убить другого, но вместо этого выбрал — отпуск. Бессрочный. Наверное.

***