можно автограф?

Убегать от полиции легко и приятно, когда знаешь, что у отца есть счет, специально открытый для подачек на лапу кому надо. В такие моменты это просто игра. Шприц с плацебо вместо адреналина. Но работает безотказно: сердце, колошматя по ребрам, поднимается до глотки, плащ революционным стягом хлопает за спиной, из-под тяжелых подошв ещё немного — и полетят искры. Это дополнительная, догонная доза после основной.  Когда толпа достаточно заведена, чтобы, поглотив тебя и вознеся на божничку, понести свои лозунги к Кремлевским стенам, а с углов стекается полицейская светомузыка, время бежать. Через глухие стены или зубастые пасти заборов в нутро дворов. Закоулками, по грязи и слякоти московской изнанки, между мусорных баков, испуганных крыс и сонных бомжей. И быстро — даже если это только суррогат настоящей опасности.  После первого показательного ареста он больше не устраивает митингов на открытых площадях — сложно скрыться, слиться с тенями очередного двора, слишком легкий подъезд для автозаков. Скверы, удаленные от центра, дело другое. Там может могильным камешком стоять скромный памятник вычеркнутым из истории жертвам политических репрессий, с которого удобнее вещается о том, насколько коррумпированность власти преемственна. Насколько глубоко в чиновничьи ДНК вшита привычка к воровству. Насколько опасна и ослепительна власть. И покидать свой временный испачканный следами от берцев постамент, ею же упиваясь.  Толпа ведет себя в такие моменты по-разному. В большинстве случаев — пытается закрыть его своими многоруким и многоголовым телом, пряча от бравых охранников правопорядка. Иногда, теряя лидера, расступается морем перед Моисеем, растерянная и покинутая. Иногда — от нее отделяются отдельные группки одержимых фанатиков, что после пытаются поймать его во дворах.  А иногда это не группки, а одиночки. Антон слышит шипение баллончика раньше, чем замечает человека, но по инерции все равно сворачивает в тупиковый проулок, не успевая затормозить и перестроить маршрут.  Блеск свежей краски на серой стене — неровная желтая Д. Струйки алого, обрисовавшего её контуры, стекают кровоподтеками.  Вандал испуганно оборачивается, встряхнув баллончик, выставляет его на вытянутой руке, как оружие, стреляет в Антона последним светофорным цветом, которого так не доставало — своими глазами. Побрацкий. Баллончик выпадает из чужих рук, грохоча по асфальту, катится прямо к ногам Антона. — Дипломатор! — взвизгивает Дима так громко и отчетливо, что стены эхом отражают его голос, перебрасываются им пару раз, как воланчиком. Голос, полный одновременно испуга и восторга на грани благоговения. Его выкрик подхватывают взвывшие вдалеке полицейские сирены. И у Антона не остается выбора. Схлопнуть метры между ними в два прыжка. Ладонь на рот. Антон оттаскивает не упирающегося Побрацкого глубже в тень, куда-то под строительные леса, втискивает в нишу в сырой стене. Полуосознанно вдавливает в щеки подушечки пальцев, держит до тех пор, пока из звуков не останется собственного надсадного после бега дыхания прямо в чужое лицо и приближающихся завываний сирен. Зелень распахнутых глаз все ещё раболепно цветет восхищением пополам со страхом. От Димы пахнет краской и потом.  — Тише. Хочешь, чтобы нас обоих упекли? — шепчет Антон даже слишком тихо для места, где кроме них никого, тихо настолько, что Дима едва ли слышит его из-за шумящей в ушах крови.  И только тогда отпускает. Дима ловит ртом воздух, смаргивает из взгляда цепляющийся за дрожащие ресницы испуг. Антон видит, как ходит его его кадык, когда он пытается отдышаться, как по законам Looney Tunes вырисовываются сердечки в зеленых глазах.  Дима видит его слишком близко. — Дипломатор!.. — в этот раз он шепчет, но даже шепотом слышно, как спирает в зобу дыхание, как он пытается поверить в свою невероятную удачу. Совершенно случайная встреча с кумиром, предел мечтаний любого фаната. Последователи Дипломатора не называют себя фанатами, конечно, но есть отдельная категория, и Побрацкий… он точно один из таких. И это проблема, которую у Антона нет времени решать. Если Дима присмотрится, если узнает, кто он… — Что ты здесь делаешь? — Антон шипит, продолжая вжимать того в стену, даже если в этом уже нет никакой надобности — тот покорно молчит, только глядит завороженно, — Полицаи рейды устраивают после каждого митинга, ты успел вовремя смотаться, но решил напоследок задержаться, автограф на стене оставить? Хочешь по 282 залететь? Дима моргает виновато, губы поджимает, судорожно пытается подобрать слова для нормального оправдания, но проваливается. И Антон давит дальше.  — Геройствовать нравится?  Диме — явно нравится. Все это революционное движение, ощущение принадлежности к чему-то большему, чем ты сам. Горящее сердце, жажда быть замеченным. Нравится, конечно, нравится.  Он не видит Антона за маской Дипломатора. Ни капли узнавания в блестящих очарованных глазах.  И теперь Антону это нравится тоже.  — Я уже уходил, — лепит неправдоподобные оправдания Дима, — Немножко оставалось, я бы успел, рядом пока никто не проезжал. Но я… так рад, что не ушел раньше! А можно автограф? Какой фантастический идиот. Какой славный, какой очаровательный идиот. Полный придурок. Волнение распаляет Диму, и каждое следующее его слово становится громче предыдущего, вырастает с шепота до полусотни децибел. Антон снова затыкает его на последнем, прижимая указательный к сухим губам. Повторяет, склонившись к чужому уху, уже по слогам. — Ти-хо. Дима кивает — часто и виновато. Подогретый горячими протестными лозунгами, распаленный толпой и доведенный до кипения взбурлившим в крови волнением он теперь мягкий, как пластилин. Прилеплен стене в незнакомом темном проулке своим кумиром. Податливее и отзывчивее, чем привык о себе думать. Можно догнаться и третьей адреналиновой дозой. Только проверить кое-что для начала… — Значит, полагаю, большой поклонник? — хищная улыбка подменяет беспокойство на лице Антона с пугающей резкостью. Он опускает взгляд вниз, коленом раздвигает чужие ноги, прижимается к паху. Возбужден. Другого и не ожидалось. Дима начинает ёрзать стыдливо, что-то там бормотать в свое оправдание шепотом — про волнение, про «перенервничал», про «бля, извините, оно само». И Антон давит коленом сильнее. — Действительно, очень большой, — бесстыдно насмехается Антон, разглядывая растекающийся по лицу румянец. Интересно, как сильно поплыла его маска? Как скоро Дима его узнает?  Если замылить ему взгляд — не скоро. — Слушайте, — как умилительно он обращается к нему на «Вы»! — Я это, честное слово, от нервов просто, так иногда бывает, я ничего такого!.. — «Ничего такого»? — Антон складывает брови жалостливым домиком, уязвленно поджимает губы, комично ломает голос в притворной обиде, — А я уж понадеялся, что мы друг другу поможем. Так много напряжения в сегодняшнем дне, правда? В одиночку никак не справиться. Это не дебютный его спектакль, которому аккомпанируют полицейские сирены, но на такое малое количество зрителей — первый. — То есть, Вы… Вы че, хотите, ну… Антон подхватывает Диму под бедра, удовлетворенно лыбится, услышав изумленный вздох. Подержаться есть за что — он так и думал. Периодически думал. Ещё с момента Диминого посвята. Только не через джинсы, конечно.  — Правильно понял. Ты разве против?  Дима таращится на него распахнутыми глазами, булькает горлом что-то невнятное, позабыв слова. Сердечки в глазах дребезжат — от страха, от изумления, от восторга? — Вот и славно, — Антон мурлычет, отцепляя Диму от стены, оставившей на его куртке грязные полосы, усаживает на так удобно оставленный строителями стол в потеках краски. Давит на его плечи, заставляя лечь, на свою талию закидывает Димины ноги. Кроссовки оставляют грязь на плаще, но брезглив только Антон. Дипломатор — нет. — Не очень удобно, да? Прости, тут вариантов немного, — воркует он, с удовольствием наблюдая за тем, как к восхищению народным героем во взгляде Побрацкого примешивается неверие и растерянность. Бедняжка. А ведь сказано в книге книг — не сотвори себе кумира. Чтобы не пришлось потом выковыривать колючие розовые осколки из глаз. Антон задирает извечный Димин свитер до самых ключиц, присвистывает довольно. Чем же он там в своей общаге кормится и как занимается, что такие грудные отрастить повезло? Его ведь и между них можно, жаль, поза не позволяет.  — Откуда это у тебя? — Антон гладит пальцами шрам пониже левой груди, уходящий по ребрам под руку, с трудом удерживает себя от чересчур самодовольной усмешки.  — Гондон один оставил, — бормочет себе под нос Дима, сплошь залитый алым румянцем. Антону приходится прикусить губу, чтобы в голос не рассмеяться. — Кто-кто, прости? — сжимает оба соска между большим и указательным, выкручивает, временно прибавляя громкости — Дима мычит низко, но не протестующе, — Я не расслышал. — Один… знакомый! — Знако-омый, — тянет Антон, слизав со своих губ наползающую усмешку, — Нехороший, наверное, знакомый.  — Полный урод. Как же тяжело сдерживаться, кошмарно. Антон мнет в ладонях чужую грудь, жалея, что из-за перчаток не может прикоснуться целиком, что жар и отзывчивость чужого тела ощущаются только под пальцами. Наклоняется, широко вылизывает им же оставленный несколько лет назад след, кусает поверх. Тянет представиться — просто чтоб посмотреть, как подтаявший и ослепленный фанатской любовью Побрацкий будет метаться под ним, сыпать проклятиями и норовить выцарапать глаза, узнав, как близко к нему этот «полный урод». И, возможно, как глубоко. Антон оставляет это на потом. — У тебя теперь хорошие знакомые, шрамов больше не будет, — шепчет между оставляемыми на груди укусами, — Ты же просил автограф? Он не оставляет следы беспорядочно. Расписывает Димину кожу по имеющемуся лекалу, каждый засос — новый штрих. Через несколько часов свежие синяки потемнеют, сложатся расчертившими грудную клетку неровными линями в яркую букву Д. Чем не автограф? — Это первый, — улыбается Антон, расстегивая чужие джинсы, помогает Диме приподнять таз и стаскивает одежду до середины бедер. Побрацкий настолько придавлен изумлением от происходящего, настолько аномально заведен, что протестовать то ли не успевает, то ли вовсе не хочет. Хлопает глазами и дышит через раз, пытаясь осознать, не в мокром сне ли находится.  Обе Димины ноги он закидывает себе на плечо, придерживает у коленей. Тот напрягается, впивается в несчастный стол так, что белеют костяшки, а в ладони наверняка всаживаются занозы. — Не дрожи, я не идиот и смазки с собой на митинги не ношу, — хмыкает Антон, заметив, как Дима сжимается, — Поступим по-другому. Почти ласково отбрасывает прилипшую ко лбу челку, прочесывает пальцами взмокшие и спутавшиеся волосы. Дима выдыхает, льнет к руке с незаслуженным доверием, но Антон отводит её — расстегнуть свои брюки. Толкается между тесно сведенных бедер, проезжается своим членом по чужому. Узко, но недостаточно горячо, недостаточно влажно. Дима с шумом выдыхает, дергается, носком кроссовка ударяя его по макушке, и Антон предупреждающе шлепает его по ягодице. Жаль, что в наползших на город сумерках уже толком не рассмотреть ни как краснеет под его ладонью кожа, ни как с каждой минутой все четче вырисовывается оставленный на груди «автограф».  — Сожми сильнее, — требует, прижимаясь плотнее, собой чувствует, как пульсирует Димин член, — Сильнее, говорю. Дима слушается, стискивает его член между бедер и приподнимается на локтях. Взгляд поплывший, но все еще ошарашенный. Антон двигается быстрее, смазкой с головки пачкая чужие бедра, и ветер неприятно холодит влажную кожу. — Ущипни…те меня, — просит всё ещё не верящий в происходящее Побрацкий, и Антон смеётся в ответ. Как тут откажешь. Ведет ладонью от низа живота до груди, стискивает между пальцев сосок и коротко царапает старый шрам. Заодно притирается совсем вплотную, с нажимом прокатывается по его члену своим, меняет амплитуду и темп, и Дима охает, подавившись дыханием. В ответ получает насмешку. — Никак не можешь проснуться? Дима такой красивый, когда растерян и взбудоражен. Ресницы дрожат, рот приоткрыт — всё ещё восхищенный, всё ещё преклоняющийся даже несмотря на самый неожиданный сюжетный поворот в его фанатской арке. Неосознанно трогает оставленные самим обожаемым Дипломатором следы на груди, но к нему самому не тянется, будто боясь обжечься или прогнать видение.  Антон кончает первым. Стискивает зубы, больно впивается в Димины бедра пальцами, выцарапывает на нём что-то в этот раз бессюжетное. Забрызгивает белесыми полосами свой предыдущий шедевр, но неровно, недостаточно эстетично — грузные капли скатываются по ложбинке между мышц к пупку, стекают на бок. В следующий раз сделает посимпатичнее. Он помогает Диме рукой — почти насухо, отчего ощущения колкие, резкие, и тот мечется, ноет и скулит брошенным щенком — Антону приходится заново заткнуть его ладонью. Диму встряхивает под аккомпанемент вдруг возобновившихся сирен, и Антон улыбается — довольно, сыто, но бешено, выдавая в себе адреналинового наркомана. Склоняется к чужому лицу и по-кошачьи трется скулой о скулу, оставляя след от помады.  — Целых три автографа. Ты доволен? Почти нежно целует в щеку, заправляя себя обратно в брюки. Сигналки давят на перепонки и подгоняют бежать — в какой-нибудь переулок, где ничьи зеленые глаза не отвлекут его от переодевания. Но уходить по-английски было бы невежливо, поэтому Антон прощается шепотом на ухо. — Ещё обязательно увидимся, Дима.