пробы и ошибки

— Тебе не понравилось? Вина душит, её нематериальные руки смыкаются на горле, слепляют спазмом дыхательные пути. Почему всё так? Почему он такой? Не понравилось — это не то слово. Не в смысле недостаточно красочное, а просто… не то. Не подходит. Тут что-то одновременно парадоксально и проще, и глубже, и Олежа думает, что если копать, то можно ненароком вырыть себе могилу. Голос у Димы дребезжащий от кучи вещей сразу. Он и взволнован, и обеспокоен, и — Олежа уверен — разочарован. И, наверное, тоже винит себя. Совершенно зазря. Когда ты обнажен, уязвимости не надо вылезать наружу, она уже на виду, лежит на тебе второй кожей. Олеже хочется, чтобы простыни под ним обмотали его целиком, как кокон, втянули куда-то внутрь себя, чтобы больше не было у него тела, что не может реагировать на прикосновения так, как нужно. Но тело — вот оно; бесполезный мяса кусок, обваленный в стыде и вымаринованный нежеланными взглядами. Даже если любимых глаз. — Леж? Обращение это мягкое, родное, и к нему привычно тянуться хочется, но не можется — вездесущая вина навешивает на руки кандалы. Олежа прячется за ладонями, его не хватает даже на взгляды украдкой через тюремные прутья пальцев.  — Дим, прости, — выдавливает вместе с остатками воздуха, шмыгает носом и прячется снова. — Что «прости»? Леж, я не так сделал что-то? Блин, скажи нормально, я ж сдохну от беспокойства щас! А, Лёлик? С Димой хотелось попробовать. Именно попробовать, потому что вообще, в целом — не хотелось. Но фраза «аппетит приходит во время еды» каждому знакома с детства, и казалось, что это могло сработать.  Диме много вещей нельзя было доверить: вовремя достать вещи из стиральной машинки, скачать фильм, не словив вирусов на комп, написать курсач самостоятельно. Но себя доверить было можно. И Олежа доверил. Без желания, а потому что так надо. Так правильно, так у всех. Потому что Дима смотрел иногда так, что загорались кончики ушей.  Он сам предложил. В момент наверняка не самый подходящий, уж точно не пропитанный ни страстью, ни романтикой. Они привычно валялись вместе, сплетясь конечностями, и заранее готовились к пенсии, до которой попробуй доживи — разгадывали кроссворды на телефоне. Дима до слез смеялся с того, что имя Иуды было загадано как «плохиш из Апостолов», буквально надрывал живот и никак не мог успокоиться, а Олежа смотрел на него и думал, что его тело слишком тщедушное, чтобы вместить такого размера любовь. Что даже всего космоса для нее, кажется, не хватит.  И в тот момент все было так просто — нужно было только сказать. Нависнуть, посмотреть серьезно, но чмокнуть в уголок губ мягко и трепетно, и сказать взволнованно, но вполне себе уверенно. «Давай попробуем?» Теперь хочется пролететь все лежащие под ними пять этажей.  Это должно было быть хорошо. Обязано было — потому что когда любишь, всегда должно быть хорошо? Он ведь об этом читал. Должно было, потому что Дима касался так нежно и осторожно, как больше никто и никогда бы не смог, потому что смотрел с такими чувствами, которые никак не выразить и не назвать — только увидеть можно.  Это было, наверное, неумело, но Олеже не с чем сравнить. Было трепетно, было волнительно, было тепло — но все равно не так. Олежа не знает как так, как правильно, но подозревает, что возбуждение не должно быть механическим и пресным. Что должно быть в этом что-то кроме физиологии, кое-как разбуженной. Что удовольствие не должно быть вымученным и насквозь пропахшим отвращением к себе. — Дим, правда, ты ни в чем не виноват, — Олежа усаживается, подтягивая ноги к себе, прячет лицо теперь уже в них. Превращается в одни сплошные углы: плечи, локти, колени.  — Я просто… Я не знаю, я какой-то неправильный, наверное. Бракованный. Я правда думал, что все будет нормально, потому что не может быть по другому — я же тебя люблю!  Выныривает из своей раковины как-то чересчур резко и чересчур отчаянно, блестит огромными покрасневшими глазами и всю душу подносит на блюдечке — вот, смотри, не вру!  И Дима верит, потому что они никогда друг другу не врут о таком. — Но я просто… — Олежа всхлипывает, запястьем размазывает мокрое по щеке, — Мне совсем никак. И дело не в том, что это ты, или что ты что-то не так сделал, а просто… мне, наверное, это не нужно, понимаешь? Мне никогда не хотелось. Дима пытается понять. Гремит сердцем, мечется душой, скрипит мозгом — но правда пытается.  У него все просто. Мозг к члену сигналы посылает исправно, доходят они мгновенно — все его нервы, кажется, выровнены по линеечке. Не сложная разветвленная система, а задачка для пятиклассников, та, где «из точки А в точку Б со скоростью 80 км/ч выехал поезд…». В Олежином же вышмате попробуй разберись. Ни одной цифры, сплошь буквы, уравнения с тремя неизвестными. Там все запутано так, что концов ни за что не найдешь, даже если очень стараться. И Дима не сможет понять до конца, но это неважно. Потому что принять — сможет. — Лёль, ну и фиг с ним тогда, — горьковато выходит, но не обиженно. Это нужно будет ещё как-то переварить, уложить в голове, но все позже. А сейчас — успокоить главное. — Нам же и так хорошо, да? Олежа плакать не перестает, но больше не прячется в себя. Тычется в широкое плечо, солит кожу слезами, всхлипывает и трясется. И Дима жмет его к себе уже без всякого подтекста. И в макушку целует. Редкий, между прочим, случай, стоя же не дотянешься. — Мне с тобой всегда лучше всех, — успокаивает Дима, гладя по спине, машинально пересчитывает выступающие позвонки, — Ну только если два дня подряд посуду мыть не заставляешь. Олежа всхлипывает снова, но в этот раз как-то булькающе, этим всхлипом давясь, и Дима слышит здесь отголосок смешка. — Дурак ты, Дим. И вина разжимает руки.