Побочный эффект

Три дня после эвакуации.

Белый дом, Вашингтон.

Эшли сидела на диване в кабинете отца и рассматривала свои руки. Они наконец-то были чистыми, даже слишком, кожа покраснела и шелушилась от жёсткой воды, но всё равно казалось, что под ногтями осталась грязь — та, что въедается в память и не сходит ни с мылом, ни со временем. Девушка снова надела старое университетское худи на два размера больше, с вытянутыми рукавами и выцветшей эмблемой, которое выбрала ещё из привезённых из резиденции вещей. В нём можно было исчезнуть: воротник завязан почти до подбородка, ткань едва касается тела, и нет этого безотчётного ужаса, когда одежда плотно прилегает к коже и напоминает, каково это — когда тебя хватают, тащат и фиксируют против твоей воли. Под кофтой, на груди, находилась повязка, и там, где лазер выжег паразита, теперь розовел свежий шрам, который, по словам врачей, со временем побледнеет и станет практически незаметным. Она не знала, хочет ли этого. Может, шрам был единственным доказательством, что всё случилось на самом деле, а не в каком-то бесконечном кошмаре, из которого дочь президента до сих пор не уверена, что выбралась. Отец стоял у окна спиной к ней. Он был всё в том же костюме, что и в день её возвращения: тёмно-синий, безупречно отглаженный, но пиджак сидел на плечах уже не так идеально — ткань сзади чуть сморщилась. Галстук был приспущен, узел ослаблен ровно настолько, чтобы можно было дышать. Для любого другого это не значило бы ничего, но для президента Грэма это было почти неприлично — даже в тот вечер, когда ушла мама, он сидел за столом в полном облачении, и только дрожащие пальцы, сжимавшие ручку, выдавали его нервы. Сейчас он не двигался. Заложил руки за спину и смотрел на лужайку, хотя за окном уже стемнело и было видно только собственное отражение. Дочь знала эту позу. Так Грэм стоял, когда решал что-то тяжёлое: когда подписывал законы, которые кому-то не понравятся, когда говорил по телефону с лидерами других стран, и опять же, когда ушла мама. В камине потрескивали дрова, и к этому примешивался запах кофе — уже выдохшийся, с горьковатой нотой. На столике стояли две чашки. Всё давно остыло. Эшли сделала глоток чая в начале разговора и забыла, а свой кофе президент не тронул вообще, и на поверхности успела образоваться тонкая плёнка. За стеной хлопнула дверь — далеко, в конце коридора, — отчего девушка вздрогнула. Рука впилась в подлокотник, костяшки побелели, и она заставила себя разжать их по одной. Отец не обернулся, но она увидела, как его пальцы на правом запястье сжались чуть сильнее. Эшли взяла чашку с остывшим чаем — просто чтобы занять пальцы. Фарфор был ледяным. Девушка провела большим пальцем по ободку: один оборот, второй, третий, — и размеренное движение успокаивало, как метроном. — Пап, — повторила она. — Я правда в порядке. Он повернулся — медленно, будто каждое движение стоило усилий. Одна рука скользнула по спинке стула и легла на стол, рука нащупала угол какой-то папки и остановилась. Свет упал на его лицо, и дочь заметила то, чего не видела раньше: у него появилась привычка чуть поджимать нижнюю губу перед тем, как заговорить. Раньше этого не было. Когда она появилась? За эти несколько дней? Или за время, пока я была там? — Ты нормально не спишь уже третьи сутки, — сказал он тихо, едва заметно приподнимая угол папки и отпуская его обратно. — Неправда. — Эшли! Девушка уставилась в пол. Конечно же, он знал. Ему доложили всё: кошмары, крики по ночам, то, что она не ест, если не напомнить, то, что его дочь ни разу не рассказала, что с ней делали, — ни врачам, ни ему. — Я не сумасшедшая. — Я такого не говорил. Это и не психушка, — сказал президент. Он чуть развернул папку к себе и так же вернул обратно, не глядя на неё. — Это просто санаторий в горах, где тихо. Там чистый воздух и никакой прессы. Он подошёл и сел в кресло напротив и теперь Эшли видела его лицо вблизи: щетина, которую Грэм так и не сбрил, и красные прожилки в белках. — Дочь, тебе нужна помощь. — Он поднял руку, предупреждая её возражение, и ладонь зависла в воздухе, прежде чем опуститься обратно. — Ты прошла через настоящий ад, в который попала из-за меня. — Это не...! — Из-за меня, — повторил отец твёрдо. — И единственное, что я могу сейчас сделать, — это дать тебе лучшее лечение, которое существует. Эшли замолчала. Когда она была в церкви, в той комнате, она думала, что если выберется, то расскажет ему всё: про страх, про холод, про то, как её удерживали взаперти. Но теперь, когда он сидел напротив, слова не шли. Может, потому что ей уже не хотелось, чтобы отец знал детали. Машинально потянувшись к рукаву худи, она начала накручивать вытянутую нитку на указательный палец. Нитка врезалась в кожу, оставляя красный след — маленькое подтверждение, что тело всё ещё отвечает, что она всё ещё здесь. Один ноготь был сломан под корень, и кожа вокруг ещё оставалась воспалённой. Девушка не помнила, когда сломала его: может, когда царапала стены комнаты под замком, а может, когда вцепилась в Леона на вертолёте и не отпускала до самой базы. — Там будет врач, — продолжал Грэм. — Доктор Линдси. Одна из лучших в стране. Она работала с военными после горячих точек, со спасателями, с людьми, которые пережили то, что не должны были пережить. Она знает, что делает. — Я не военная. — Но ты выжила там, где не выживают военные. Дочь подняла голову и тут же снова уткнулась взглядом в колени, как будто смотреть на отца в ответ было физически больно. Президент выглядел так, будто постарел на лет десять. Перед ней сидел человек, который совсем недавно не знал, жива ли его дочь и где находится; который слушал сводки, не имея возможности вмешаться; который отправил одного агента — одного, — потому что не мог послать армию без международного скандала. И этот агент её вытащил. Теперь его дочь здесь, после всего пережитого, говорит «я в порядке». В камине треснуло полено. Эшли перевела взгляд на огонь и проследила, как искра взлетела и погасла, не долетев до решётки       На рабочем столе была фотография в старой деревянной рамке с облупившимся лаком — он привёз её из старого кабинета ещё в Сенате. Эшли, совсем маленькая, сидит у него на плечах, оба смеются. Наверное, он смотрел на фото все эти дни, пока его дочь искали. Каждый раз, когда ему докладывали об очередном тупике в поисках, он смотрел на эту рамку и думал, что однажды она останется просто фотографией. Просто воспоминанием о ребёнке, которого он не сумел защитить. Эшли набрала воздух и выдохнула медленно, как перед прыжком в холодную воду. — Я соглашусь, но при одном условии. — Всё, что пожелаешь. Он ответил сразу, не раздумывая, и Эшли поняла: он действительно готов пойти на всё, лишь бы ей стало лучше. — Тогда Леон тоже будет там. Грэм моргнул, и его пальцы, до этого спокойно лежавшие на подлокотнике, переплелись в замок. — Агент Кеннеди? — Да. — Эшли расправила плечи и продолжила, не отводя лица. — Ему нужна помощь. Может, даже больше, чем мне. Она сказала это тише, чем всё предыдущее, и, кажется, сама удивилась тому, как это прозвучало. Не как условие. Как истина. Президент помолчал, и большой палец правой руки ритмично тёр указательный. — Уверена? Он и так проходит обязательные проверки после каждой миссии. Это стандартная процедура, Эшли. Психологи, врачи, осмотры. Ты сомневаешься в их компетенции? — Нет. Я сомневаюсь в том, что он говорит им правду. Леон пройдёт все их тесты, да что угодно, если надо. Такие люди, как он, никогда не скажут, что им на самом деле плохо. — Таких, как он, не так уж и много. — Тем более. — Она не отступала. — Он не спал ещё дольше, чем я. У него дрожит правая рука — он думает, что никто не замечает, но я видела. Он прошёл через то же, что и я, и уверена, через гораздо большее до меня. Кажется, ты и так это знаешь. — Знаю, — сказал отец тихо, и замок из пальцев распался. — Тогда ты понимаешь. Ему тоже нужен отдых. Как ты говоришь — «техническое обслуживание». Грэм поднял бровь и медленно выдохнул через нос, провёл ладонью по лицу и задержал её на подбородке. Усталый, совсем человеческий жест. — Эшли, я не могу приказать агенту лечь в реабилитационный центр. Он гражданский специалист. Формально он не подчиняется военной иерархии. — Но ты можешь настоятельно рекомендовать. Ты это умеешь. Отец долго молча смотрел на неё, взял со стола свой холодный кофе, поднёс к губам, вспомнил, что он остыл, и поставил обратно, так и не сделав глотка, а потом уголок его рта дрогнул — почти улыбка, первая за эти дни. — А ты, я смотрю, научилась торговаться. — Училась у лучших. Он кивнул. — Хорошо. Я поговорю с ним. Эшли наконец-то почувствовала, как в груди чуть отпустило от того, что ещё один барьер взят.

⋆༺♱༻⋆

Четыре дня после эвакуации.

Медицинское крыло.

Леон сидел на кушетке и ждал, пока врач закончит повторный осмотр. Где-то в системе вентиляции тихо гудело, и этот звук — низкий, монотонный — вдруг напомнил ему гул лодочного мотора. Мозг зачем-то вытащил именно это воспоминание и теперь прокручивал снова и снова. Врач — молодой парень в очках, слишком старательный, с фамилией «Рид» на бейдже — уже полчаса мял его плечи, проверял рефлексы, светил фонариком в глаза и цокал языком, изучая рентгеновские снимки. Пахло спиртом и специфическим запахом казённого белья, который не выветривается никогда. На тумбочке у кушетки лежал забытый журнал трёхмесячной давности. Заголовок на обложке: «Наши ребята на передовой». Фотография — четверо солдат, улыбаются. Агент отвёл взгляд и снял невидимую ворсинку с колена: он слишком хорошо знал статистику таких улыбок. — Трещина в седьмом ребре, — бормотал доктор. — Растяжение связок правого запястья. Множественные ушибы мягких тканей — здесь, здесь и здесь. — При каждом «здесь» палец Рида упирался в новую точку на теле агента. Леон слушал этот список, как слушал бы прогноз погоды. Все эти повреждения были не первыми и, скорее всего, не последними. Он давно перестал воспринимать боль как предупреждение, и для него это был просто шум, который нужно перетерпеть, пока тело снова не заработает как надо. — Плюс следы интоксикации. Я так понимаю, вас чем-то заразили? — Паразитом, — сказал Кеннеди ровно, поднял руку и потёр висок. — Уже удалили. Рид поправил очки. Открыл рот, закрыл и решил не углубляться. — Вам нужен госпиталь, мистер Кеннеди. Минимум две недели покоя. А лучше — месяц. — Всё под контролем. — Ваша правая рука... Леон поймал своё отражение в стеклянном шкафчике с инструментами: большой палец его правой руки мелко дёргался на колене, будто нажимал невидимый спусковой крючок. И пока врач снова уткнулся в снимки, агент рассеянно отметил про себя, что его торс выглядит как топографическая карта боевых действий: старый ожог на левом боку — Раккун-Сити, косой шрам над ключицей — операция «Хавьер», свежий синяк на рёбрах — Испания, кажется, от удара о каменный парапет, он уже не помнил точно. Но тело помнило всё, даже когда голова отказывалась. Через десять секунд дрожь ушла. Через тридцать — вернулась. — Я же сказал, со мной всё нормально. Врач вздохнул и протянул ему заключение. Кеннеди взял листок, сложил вдвое и сунул в карман, не читая, а Рид проводил взглядом смятую бумагу, хотел что-то сказать, но лишь поправил очки в третий раз за минуту. — Можете одеваться. Леон натянул футболку, стараясь не тревожить запястье, и вышел в коридор. Там его уже ждала Ханниган. Она стояла, прислонившись к стене, с планшетом в руках. — Президент хочет тебя видеть, — сказала она. — Это не приказ. Но он сказал «срочно». — Срочно — это когда уже стреляют. — Срочно — это когда президент звонит три раза за утро. — Ханниган подняла бровь и оттолкнулась затылком от стены. — Поторопись. Агент кивнул и пошёл по коридору. У лифта он замедлил шаг и накрыл кнопку вызова кулаком, но не нажал. — Ингрид. Координатор подняла глаза, и планшет чуть опустился — Кеннеди редко называл её по имени. — Ты как? — Пойдёт, — сказала она. — А честно? Ханниган помолчала, потом чуть подняла планшет и прижала его к груди, как прикрываются щитом. — Паршиво, Леон. Я ничем не могла помочь, когда связь пропала. Она не добавила того, о чём думала все эти страшные сутки: сидеть перед монитором и слушать тишину, зная, что где-то там, за тысячу миль, два человека, за которых ты отвечаешь, возможно, уже мертвы. Это была своя, особая пытка. — Ты сделала всё что могла на тот момент, — твёрдо сказал он. — Без тебя я бы точно не справился. Агент вошёл в лифт, и кнопка наконец загорелась под его пальцем. Двери закрылись.

⋆༺♱༻⋆

Президент Грэм принял его без протокола: ни адъютантов, ни советников, ни секретарей. Только он, Леон и портрет первого президента на стене. Глава государства сидел у камина и жестом предложил агенту сесть напротив. Леон задержал взгляд на кресле — мягком, с подголовником, — прежде чем опуститься в него. — Чай? Или что-нибудь покрепче? — Чай, сэр. Чёрный. Грэм кивнул и сам налил ему чай из заварника на столике. Кеннеди взял чашку левой рукой; правая осталась на подлокотнике, пальцы подрагивали едва ощутимо, как эхо далёкого выстрела. Президент заметил, но ничего не сказал, только переставил чайник чуть дальше от края столика, освобождая место. — Я вновь изучал ваше досье, — начал он, когда Леон сделал первый глоток. — Не ту версию, что лежит в отделе кадров, а полную. Агент поставил чашку и провёл большим пальцем по краю, стирая каплю, которая так и не пролилась. — Слушаю вас. — За столько лет — шесть операций класса «S», из них четыре — соло, показатели выживаемости — девяносто семь процентов. Это не статистика, агент Кеннеди. Это чудо. Кеннеди молчал, и только его кадык дёрнулся — единственное движение. — А теперь посмотрите на себя. Президент откинулся в кресле, сцепил пальцы на животе и чуть развернул корпус к огню. — Вы выглядите уставшим. Ваша правая рука повреждена — я уже видел медицинское заключение. Тремор, растяжение связок, трещина в ребре, которую вы игнорируете. И это только то, что видно снаружи. — Но я в порядке, сэр. — Нет, — сказал Грэм с напором. — Вы не в порядке, и если вы продолжите в том же духе, вы станете бесполезны — даже не столько для меня, сколько для себя. Леон сжал челюсти, желваки проступили и тут же исчезли — он поймал себя на этом и расслабил лицо усилием воли. Собеседник продолжал: — Я не могу позволить себе потерять такого специалиста. Вы — один из лучших оперативников. Ваш опыт, интуиция и способность выживать там, где не выживает никто, — это невосполнимый ресурс. Вы нужны этой стране, Кеннеди. Грэм наклонился вперёд, и его локоть задел стопку бумаг на столике, и верхний лист слетел на ковёр, но ни один из них не наклонился поднять. — Но ещё больше вы сейчас нужны моей дочери. Агент замер, и его рука застыла на краю чашки. — Эшли наконец-то согласилась на реабилитацию. Я нашёл частный центр в горах — никаких утечек. Лучшие врачи по посттравматическому синдрому. — Это хорошее решение. — Да. — Президент посмотрел ему прямо в лицо и не моргнул, пока не закончил фразу. — И вы поедете с ней. Пауза. Часы на каминной полке тикнули — и только после этого Кеннеди шевельнулся. — Извините? — Я не прошу вас, Леон. Я открыто настаиваю на этом. Кеннеди только открыл рот, но Грэм чуть прищурился — едва заметно, на секунду, — и этого хватило, чтобы спецагент осёкся, так и не начав. — Выслушайте. У меня есть причины. Первая — вы нужны Эшли. Она доверяет вам, и вы единственный человек, с которым она чувствует себя в безопасности. Это не мои домыслы, это её слова. Вторая — вы нужны мне. Вы выгорели, и ещё одна миссия в вашем состоянии — и вы сломаетесь окончательно, а я не хочу подписывать бумаги о вашей непригодности через несколько месяцев. Я хочу, чтобы вы работали ещё долго. Отец Эшли сделал паузу и потёр переносицу двумя пальцами — сильно, до белого следа. — И третья. Он встал, подошёл к столу и поправил рамку на столе, совсем чуть-чуть, на миллиметр. — Я отец. Моя дочь пострадала, но вы её спасли. Я перед вами в долгу. И я не могу заплатить по этому долгу ни большими деньгами, ни званием, но я могу дать вам то же, что даю ей. Грэм повернулся, и его рука нашла край стола и осталась там, пальцы легли на дерево. — Отдых. Безопасность. Лучшее лечение. Время, в конце концов. Пора немного остановиться, пока мы не потеряли вас обоих снова.. и уже навсегда. Кеннеди молча слушал. Где-то в коридоре тихо играло радио — классика, кажется, что-то из Баха. Его правая нога начала отбивать ритм по ковру — он остановил её, прижав пятку к полу. — Я не умею останавливаться, иначе точно сойду с ума, — сказал он тихо. — Понимаю, — ответил президент. — Поэтому я рекомендую вам это — как ваш главнокомандующий и как отец Эшли. Ваше место уже оплачено. Транспорт ждёт завтра утром, и всё, что от вас требуется, — это сесть в машину. Агент опустил голову, сжал пальцы в кулак и тут же разжал, просто чтобы убедиться, что ещё может это контролировать. — Вы уже всё решили. — Да. Но я хочу, чтобы вы поняли, почему. Грэм вернулся в кресло и сел на край, оперев локти о колени. — Вы — ценный специалист, которому нужна профилактика. Вы — человек. И вы устали, и это нормально. Леон долго молчал: смотрел на огонь, потом перевёл взгляд на дверь, потом — снова на Грэма. Собеседник ждал. — Сколько времени? — спросил Кеннеди наконец. — Столько, сколько потребуется. Месяц, два, три. Вы сами поймёте, когда будете готовы вернуться. — А если я уже не буду готов никогда? Президент чуть улыбнулся, но уголок губ лишь дрогнул и замер, так и не став полноценной улыбкой. — Будете. Вы — агент Кеннеди. Вы всегда со всем справляетесь. Леон опустил взгляд на свою правую руку. Она лежала на колене ладонью вниз. Он перевернул руку ладонью вверх и провёл большим пальцем левой по линии жизни, как будто хотел что-то там прочитать. Агент нахмурил брови. — Почему вы были так уверены, что я соглашусь? — Я был уверен, что вы не бросите мою дочь. Остальное — детали. Грэм снова встал. Кеннеди тоже поднялся, и рука Леона чуть дёрнулась вниз — старая привычка поправлять кобуру, которой не было. — Завтра в восемь, — сказал президент. — Машина будет у ворот. И, Леон... ещё раз спасибо, что вернули мне Эшли. Он подошёл ближе, на расстояние одного шага, и протянул руку. Левую. Леон встретился с президентом взглядом и пожал её. Задержал на секунду дольше, чем требовал протокол. В этом молчании было больше понимания, чем во всём разговоре. — Я просто выполнял свою работу. — Вы сделали больше. Гораздо больше. Кеннеди не нашёлся, что ответить. Он кивнул и пошёл к двери, на пороге притормозил, будто хотел обернуться, но не стал.

⋆༺♱༻⋆

Тот же вечер.

Телефон зазвонил, когда Леон собирал вещи. Немного вещей — он привык жить налегке: смена белья, зубная щётка, старая книжка в мягкой обложке. Он провёл ладонью по корешку, стирая пыль. «Сто лет одиночества» — он купил её пару лет назад в букинистическом на углу, потому что зашёл туда от дождя, а уйти с пустыми руками было уже неловко. С тех пор книга стояла нетронутой: сначала было некогда, потом — незачем. Теперь он подумал, что, может быть, у него там будет время. Может быть, он даже захочет узнать, чем всё кончилось. Когда он открыл книгу, из неё выпали старые нашивки из полицейской академии — якорь и звезда, которые когда-то что-то значили, а теперь лежали в книге, которую он так и не прочитал. Он хранил их здесь и уже не помнил зачем: может, просто чтобы что-то было оттуда, из времени, когда он ещё не знал, что такое биологическое оружие. Кеннеди взял трубку. На экране высветилось «Эшли Грэм» — они обменялись номерами ещё на базе, на случай, если что-то понадобится, но за эти четверо суток трубка молчала. — Привет, Эшли. Как ты? — Ты согласился. Эшли не стала церемониться, а сразу перешла к делу. В голосе слышалась надежда, может быть. Или облегчение. — Твой отец не оставил мне выбора. — Он это умеет, — в её голосе послышалась улыбка и короткий выдох — не то смешок, не то сброс напряжения. — Я заметил. Как и ты. Он не произнёс этого вслух. Потому что президент, при всех его талантах, вряд ли стал бы вписывать агента в семейный реабилитационный тур по собственной инициативе. Леон не знал, как именно Эшли это сделала, но он знал, что без неё здесь не обошлось. И почему-то эта мысль не злила. Скорее — удивляла. Кто-то потратил на него своё право требования. Кто-то решил, что он стоит того, чтобы торговаться с президентом. Девушка фыркнула и замолчала. Тишина в трубке была не неловкой, а какой-то уютной — как пауза между двумя людьми, которым не нужно заполнять её словами. — Ты правда не злишься? — спросила она. Леон сел на кровать, и та прогнулась под ним. Он всё ещё держал книгу в руке. Потёртое золотое шитьё на нашивках, нитки кое-где разошлись. — Нет. Твой отец прав. Мне нужна... профилактика. Как какому-то оборудованию? Эшли снова рассмеялась — тихо, но искренне. Он даже не заметил, как сам чуть улыбнулся, пока не почувствовал, что мышцы лица потянуло иначе. Какая-то пружина, которую агент держал зажатой все эти дни, наконец ослабла. — Я рада, что ты едешь, — сказала девушка уже серьёзно. В трубке что-то шуршало — кажется, она теребила край одеяла. — Одна я бы там находиться не смогла. — Смогла бы. Ты сильнее, чем думаешь. — Может быть, но я не хочу проверять. — сказала она. — Тогда до завтра? — До завтра. Грэм положила трубку. Кеннеди ещё минуту сидел, глядя на телефон и на книгу в руке. Потом сунул нашивки обратно между страниц, закрыл и убрал книгу в сумку.

⋆༺♱༻⋆

Утро перед отъездом.

Серый рассвет. У ворот базы стоял чёрный седан без опознавательных знаков. Водитель — молчаливый мужчина в штатском, из тех, кто не задаёт вопросов, — грузил сумки в багажник: он брал каждую сумку двумя руками, ставил аккуратно, без стука, и закрыл багажник мягким нажатием, а не хлопком. Леон стоял у машины и ждал. Утро было холодным, с низким небом и запахом приближающейся зимы. Он поднял воротник куртки и сунул руки в карманы — левую глубоко, правую не до конца, чтобы не тревожить запястье. Эшли вышла из здания в сопровождении двух агентов, в джинсах и свитере, поправила ремень сумки на плече и подошла. — Доброе утро, Леон! — Доброе. — Ты спал? — Немного. Ты? — Тоже. — Эшли подавила зевок, прижав кулак к губам. Девушка оглядела машину, водителя, небо, запрокинула голову и несколько секунд смотрела в серую пустоту над головой. — Долго нам ехать? — Часа четыре. — Хорошо. Я люблю долгую дорогу. Положив сумку, она села в автомобиль и сразу пристегнулась — быстро, привычно, как человек, который вырос в президентском кортеже. Агент — следом: он задержал руку над замком ремня, ловя угол, потому что правая слушалась не с первого раза. Водитель закрыл дверцы и занял своё место. Машина тронулась. Ворота остались позади. Девушка смотрела в окно, и её палец чертил невидимую линию по стеклу. — Леон, — сказала девушка, не оборачиваясь. — М? — Он чуть повернул голову на звук её голоса. — Спасибо, что согласился. Он ничего не ответил. Но через минуту его ладонь легла на её плечо и мягко похлопала. В зеркале заднего вида база становилась всё меньше, пока не превратилась в серую точку, а потом исчезла совсем. Водитель включил печку, и тёплый воздух зашуршал где-то под панелью. Спустя время Эшли наконец закрыла глаза. Ресницы подрагивали — кажется, она ещё не спала, но уже балансировала где-то на грани. Впереди серпантин уходил в горы, где не знаешь, что ждёт за поворотом. Наверное, впервые за долгое время это не пугало.