Пик

      Тонкая струйка алой крови тянется за ногой, которая практически волочится за подростковым четырнадцатилетним телом. Окровавленные белые конверсы, на которые будто намеренно добавили красивые красные подтёки, с трудом ступают наверх по подъездной лестнице, потому что лифт как на зло ехал вниз очень медленно, а кровь из ноги текла как на зло очень быстро. Прикусив нижнюю губу, девочка тихо всхлипывает, еле подтягивая себя руками по периллам наверх, чтобы наконец подняться на этаж с дверью, которая ведёт домой.       Кьяра знает, что дверь в квартиру сейчас не заперта. Потому что у одного из очень важных людей в её жизни сегодня выходной, и она точно знает, что этот человек уже привык жить в Финляндии, где входную дверь принято не запирать на замок, потому что к тебе попросту никто не вломится. Окровавленная рука взялась за дверную ручку, и тело ввалилось на последних силах в квартиру, пачкая стекающей по ноге кровью придверный коврик.       — Ан... — крикнуть получилось не сразу, потому что она уже успела наораться от боли пока ковыляла до дома. — Ан-тоооооон!!!!       Из кухни послышались торопливые шаги, а сразу после — в коридоре показалась пара испуганных зелёных глаз. Шаст опешивши бегал взглядом по окровавленному юному телу, из правой ноги которого торчит ржавая металлическая толстая спица. Девочка, стоящая перед ним в облегающих светлых синих джинсах, подвёрнутых на щиколотках, и белом худи, которое теперь уже не совсем белое, была вся испачкана в крови, хотя рана явно находилась ниже пояса.       — Боже, Кьяра... — сорвавшись с места, зеленоглазый и позабыл, что он очень даже боится вида крови, да и в принципе в подобных ситуациях он предпочитает стоять поодаль и не являться главным спасающим звеном, но Арсения сейчас дома нет, а делать что-то, судя по ситуации, надо срочно.       Она держалась до последнего, но когда увидела приближающегося к себе Антона, позволила себе быть слабой. Слёзы хлынули из светло-голубых глаз с новой силой, и крик боли заполонил всю квартиру. Сильные руки подхватили её, когда она уже начала клониться к полу, осторожно прижали к груди, и понесли в кухню, туда, где находится аптечка.       В слезах и тошнотворно-сильной боли Кьяра почувствовала приятный запах только что приготовленной пищи, ещё шипящей на сковороде. А ещё она почувствовала приятный запах Антона. Человека, к которому она успела привыкнуть за эти годы, человека, который стал ей братом, другом, отцом, товарищем. Юный носик прижался к широкой груди взрослого, будто, если в этом мире и есть защита, то только там — между шеей и ключицей двухметрового Антона. Больше нигде. Только там. На груди Шаста.       Антон нёс её очень осторожно, старался лишний раз не давать ране тряску, потому что и так с каждым новым шагом видел на лице ребёнка новую болезненную гримасу, на которую он был не в силах повлиять. Закрыв за собой дверь в кухню, Шаст намеренно оставил за ней любопытного Джека, который взволнованно махал хвостом, ничего не понимая. Посадив Кьяру на стул, шатен заметался по кухне, панически ища свой телефон, чтобы вызвать скорую. Но не успел он набрать номер, который ещё бы и вспомнить надо было по-хорошему, потому что почему-то именно в такие моменты из головы вылетает всё, что только можно, — на экране высветился контакт «Арсюша», и Антон не раздумывая сразу снял звонок:       — Ну что, радость моя, как дела с ужином? Всё получилось? — спокойный голос в трубке зазвучал раньше, чем Кьяра снова закричала, и сердце отца сжалось по ту сторону телефона.       — Арсюш, у нас тут ЧП, — стараясь держать в себя в руках, дрожащим голосом выдал себя шатен, присаживающийся перед ребенком на корточки, и принимающийся рассматривать спицу, торчащую из ноги. Из-за штанины, которая насквозь пропиталась кровью, было весьма сложно понять что-то большее. — Кьяр, тише, всё хорошо, сейчас, — парень отвлёкся от телефонного разговора, пытаясь хоть как-то успокоить перепуганную девочку. — Арс?! Арс, слышишь меня?!!!       — Да, слышу, — резко и взволнованно ответил Попов. — Что у вас там происходит? Почему она дома?       — Я не знаю! Я услышал крики в прихожей, выбежал, а там она с проткнутой ногой!!! Тут много крови, Арс, я не знаю, что делать... — Шаст опустил глаза прямо на лужицу алой жидкости, которая уже успела собраться возле стула прямо на ламинате, а потом и на свою левую руку, которая уже тоже успела испачкаться в крови. В глазах мгновенно помутнело.       — Так, успокойся, Тош.       — Арс, ей так больно... — сквозь дикие крики Попов еле расслышал голос Шаста.       — Антон, успокоился! — строго крикнул брюнет, зная, что действовать надо быстро и с холодным рассудком. — Чем у неё проткнута нога?       — Какой-то спицей ржавой.       — Ржавой?       — Да.       — Блять, — «хуёво», подумал про себя Попов, знающий, что такое столбняк. Оставалось надеется, что эта ржавая хуйня не лежала где-то в почве. — Так, слушай меня внимательно. Ничего из её ноги не доставай! Открой верхний шкафчик с аптечкой. На самом верху будет стоять упаковка с ампулами и рядом должны лежать шприцы. Ломаешь одну ампулу и набираешь целиком в шприц. Вколи ей всё это в бедро. Это обезболивающее. И ещё, — в трубке послышались шорохи, повисло недолгое молчание. — Ещё мне ей придется сейчас соврать, а ты должен будешь поддержать мою ложь. Иначе она ничего не даст себе сделать. А только после обезболивания можно будет наложить жгут.       Пока Арсений надиктовывал инструктаж по технике введения внутримышечной инъекции в бедро, Шаст быстро рыскал по полкам, наконец нащупал ампулы, прочитал вслух название, чтобы убедиться в правильности препарата, и после подтверждения, что это точно то, что надо, прижал телефон плечом к уху и начал подготовку к самой стрессовой инъекции в своей жизни. Нет, он много раз делал уколы. В том числе и самому Арсению, но Кьяре... Эта участь всегда была отдана Попову, а Шаст в этот момент обычно всегда сидел в другой комнате и ревел вместе с ней, понимая, что по-другому порой болезни не лечатся.       Пока Кьяра ревела во весь голос за спиной, крича то «мне больно, Антон, сделай что-нибудь!!!», то «не надо уколов!!!», парень с ума уже начал сходить, и еле попал иголкой в горлышко ампулы, переворачивая её, чтобы набрать препарат.       — Слушай меня, Тош, концентрируйся только на моём голосе и на том, что ты делаешь, — спокойный бархатистый голос, за которым скрывается ещё большая паника, потому что всегда намного страшнее быть в центре всего происходящего совершенно не видя, что там происходит в реальности, надиктовывал парню в трубку каждое действие медленно и последовательно.       — Я набрал!       — Хорошо, теперь подними шприц иглой вверх, и несколько раз ударь по пластику ногтем, чтобы все пузырьки поднялись к игле.       — Постучал!       — Теперь медленно выпусти весь воздух из шприца.       — Выпустил!       — Хорошо. Теперь возьми спиртовую салфетку, она должна быть на той же полочке. Нашёл?       — Да, нашёл! Но... зачем она?..       — Протереть место инъекции.       — Но... Арс, там... она в джинсах.       — Понятно, тогда колоть будешь прямо сквозь штанину, ничего не снимая. Иди к Кьяре и ставь телефон на громкую.       Когда Антон обернулся, то охуел. Лужа крови стала в разы больше той, что была изначально, и зеленоглазый округлил глаза, поджимая губы, ставя при этом всём параллельно телефон на громкую связь, как и было наказано:       — Арс... — ошарашенно произнес шатен, и Попов как-то сразу и без лишних слов понял, что Шаста достаточно сильно испугала картина, которая вновь предстала перед ним уже в новом виде.       — Всё хорошо, Антон, продолжаем. Кьяра, ты меня слышишь?       — АААА!!! БОЛЬНО! МНЕ БОЛЬНО, ПАПА! НЕТ, АНТОН, УЙДИ, НЕ НАДО!!! НЕТ!!!!!       — Кьяра, пожалуйста, послушай меня, — подростковый вой стал сразу на тон ниже, она пыталась услышать то, что ей говорит папа, но боль разливалась по ноге нестерпимым огненным пламенем, вынуждая время от времени вскрикивать. — Ты даже не почувствуешь, как то, что Антон держит сейчас в руках, вколется в болящую ногу. Дай ему помочь тебе. От болевого шока человек может умереть. А если и не умрёшь от него, то истечёшь кровью, потому что как раз в этом месте проходит множество венозных сплетений. Чтобы он мог в дальнейшем помочь тебе, ему надо обезболить тебя. Я обещаю, что...       — Папа, нет!!! — перебила дочь отца, рукой отталкивая руку Антона, тянущуюся к её ноге с шприцем.       — Кьяра, я тебе обещаю. Больно не будет. Тебе сейчас намного больнее. Укол сразу снимет боль. Дай Антону помочь тебе, пожалуйста, — на фоне разговора Арсения было слышно, как он садится и заводит в машину, видимо, быстро сорвался с репетиции в театре, и поехал домой. — Просто отвернись и не смотри на то, что Антон делает, ладно? Ты же у меня самая смелая девочка, правда?       — Правда, — ребёнок поджал подбородок, пуская градинки слёз по щекам. — Это точно не больно? — она посмотрела на Антона с вопросом.       Шастун опешил. Детям врать нельзя. Это он очень хорошо помнит. Но Арсений попросил его сделать это. А Арсений никогда не просит сделать что-то во вред, тем более, ему Антон доверяет больше, чем самому себе. Губы зеленоглазого разомкнулись, уверенно произнося:       — Точно.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Кьяра кошачьими глазками посмотрела на испуганного Антона, который в трясущейся руке держит шприц и жёстко стрессует перед тем, что ему предстоит сделать. Держать главный свой страх в руке, намереваясь уколоть этим ребёнка, который тоже боится не меньше — верх жестокости. Но жестокость порой надо перешагивать, чтобы спаси кого-то. Ради Кьяры Антон готов на всё. Ради неё, и ради Арсения. Только ради них.       — Хорошо, — через дрожь девочка развернулась к двери, чтобы ничего не видеть, и плотно сжала челюсти, руками хватая себя за локти, чтобы случайно не помешать Антону в его действиях.       — Моя умничка, — зазвучало из телефона. — Антон, делаем всё, как я тебе до этого сказал. Кьяра, дыши спокойно и слушай меня...       Пока Арсений что-то говорил дочери, отвлекая её от всего происходящего, Антон трясущейся рукой сделал складку на окровавленном бедре прямо вместе с тканью джинс чуть выше торчащей спицы, и, услышав стон боли, одним движением быстро ввёл иглу в мышцу, слыша истошный крик. Ручки дёрнулись в направлении источника новой боли, и второй рукой Шасту пришлось их перехватить. Об этом его ещё на этапе набора вещества из ампулы предупредил Арсений. Дети, подростки, да чего уж греха таить, даже взрослые, могут себя не контролировать в момент пика сильной боли.       — Кья-я-яра, — тепло и спокойно тянул голос Попова имя дочери. — Кьяра, спокойно, уже всё, уже всё, — конечно Арсений сразу понял, когда иголка вошла в ногу Кьяры. — Не мешай Антону, только не мешай ему.       Но слушаться отца было сложно. Тем более обида быстро вспыхнула в подростковом сердце, потому что, что папа, что даже Антон — её только что обманули. Заговорщики! Предатели! Пытатели!       — Вы обещали... вы обещали... вы же обещали!       Поршень дошёл до первой рисочки, и иголку так же резко достали, как и вкололи. Антон выдохнул, отбрасывая шприц далеко и подальше. Правда, рано выдохнул.       — Теперь жгут. Возьми любой ремень и затяни его максимально к паху.       — Кьяр, сейчас, посиди секунду.       Длинное тело стартануло на поиски ремня. И только почему в такие моменты все ремни резко куда-то подевались? Хоть бы один валялся бы где-нибудь на полу, или висел бы на стуле, да хоть где-нибудь! Но идти всё же пришлось до самой дальней точки. До шкафа. Распахнув дверцу, Шаст увидел первый попавшийся ремень, по всей видимости Арса, сейчас так и не отличишь, потому что уже несколько лет все их вещи лежат и висят вместе, и бегом побежал обратно на звук плача.       Попов уже что-то снова говорил Кьяре, то ли хвалил за стойкость, то ли успокаивал, что скоро подъедет, Антон не слушал. Он слышал лишь биение своего сердца, которое бьётся так же быстро, как и у зайца, за которым бежит волк. Плюхнувшись на пол прямо на пятую точку и расставив свои ноги как можно шире, Шаст начал аккуратно просовывать ремень под ногой ребёнка, жмурясь от новых криков, звучащих ему прямо на ухо. Повторяя, словно какую-то мантру, он то и дело говорил: «Прости, прости, прости...».       — Посильнее затягивай, — донёсся совет из телефона.       — Больноооо!       — Ещё сильнее, Антон.       — Я вроде нормально затянул.       — Нащупай артерию. Пульсирует?       — Щас, — пальцы быстро скользнули по разным частям ноги в попытках прощупать хоть что-то. — А в каком месте? Я ничего не чувствую.       — Так, — послышался тяжёлый вздох. — Кровь перестала течь?       — Вроде... — изумруды внимательно посмотрели на рану. — Да! Перестала.       — Хорошо, ты молодец, Тош. Вы оба молодцы. Я уже подъезжаю. Ещё минуты три. Воды дай ей, и ничего больше не трогай.

***

      В длинном плохо освященном больничном коридоре эхом отдалённо раздаются голоса. Антон уже как час сидит с утонутым в своих ладонях лицом, и даже белый халат, накинутый на плечи, не спасает его от холода, морозящего грудь. На сетчатке глаз будто отпечаталось всё то, что случилось несколько часов назад, а в ушах до сих пор стоит крик. Её крик. Крик Кьяры...       За эти годы он ещё больше полюбил её. Порой он даже забывает, что это не его дочь, а дочь Арсения. И, наверное, причина этого в том, что этот ребёнок не делит двух взрослых людей между собой. Да, папу она называет папой, а Антона — Антоном, но оба эти человека совершенно и абсолютно для неё равны. Когда она говорит «мы», она имеет в виду их троих, а не о двоих. Она всегда покупает в магазине всё на троих, всегда ждёт, пока третий вернется с работы, чтобы именно втроём посмотреть очередной фильм про Гарри Поттера, которые они пересматривают уде миллион раз.       И сейчас на Шаста обрушилось всё. Его страхи и то, как он наплевательски о них забыл. Забыл, как панически боится крови после всего того, что пережил, живя с самым профессиональным киллером под одной крышей, забыл, как боится, когда чья-то жизнь зависит от его действий. Но сейчас он сидит полностью обляпанный в крови, а буквально несколько часов назад пытался сделать всё необходимое для спасения жизни этого прекрасного юного человека.       — То-ша, — по слогам, спокойно и медленно проговорили его имя, и вынудили упереться виском в такой же белый халат, накинутый на обычную одежду, в которой Арсений спешно торопился из театра домой, чтобы самостоятельно в экстренном порядке доставить дочь в больницу, потому что ждать скорую помощь они будут точно дольше.       — Что с ней? — взволнованные изумруды резко посмотрели наверх, в то время как голова парня обессиленно продолжила лежать на Арсении.       Он смотрел в них, смотрел в эти любимые океаны, которые весь этот час не могли находиться с ним рядом лишь потому, что Попов находился в предоперационной, откуда наблюдал за тем, как врачи извлекают из ноги дочери эту сраную спицу, чудом не задевшую важные сосуды и артерии. Антон очень хотел стоять там же, в этой ужасной комнате, из которой хотя бы есть возможность точно знать, что с Кьярой всё в порядке, но по закону там можно находиться лишь одному человеку. Отцу. А отец — Арсений, но не Антон. Да, Шаст по документам является мужем Попова, но он не является отцом Кьяры. И это сильно ранит.       — Всё хорошо, — Попов ласково похлопал парня по спине, прижимая к себе. — Спицу достали, всё, что нужно вкололи, ей ничего не угрожает.       Шаст выдохнул, прикрывая глаза. Опустив голову, он как кот поластился об стоящего рядом Арсения. Ласковая рука старшего моментально зарылась пальцами в русой шевелюре, тепло улыбаясь своему уставшему, вымотавшемуся изумрудику:       — Ты молодец, всё сделал правильно. Ситуация действительно была стрессовая.       — Я ей не отец, — одними губами отрешённо вылетело из парня.       — Что, прости? — брюнет сделал брови домиком и слегка наклонился, будто не расслышав сказанное.       — Я Кьяре не отец. И никогда им не буду. Поэтому в такие моменты я всегда буду за дверью.       Послышалась легкая усмешка, и мужчина вдруг вынудил отлепиться от него головой, а после, высокая фигура тут же опустилась на корточки перед расстроенным человеком.       — Тош, — рука ласково взяла подбородок парня, слегка приподнимая его. — Посмотри на меня, — океаны дождались контакта с блестящими изумрудами, покрытыми слезами печали. — Ты для неё больше, чем отец. Ты тот, кто помог нам с ней снова быть вместе. Ты тот, чье имя она произносит в первую очередь, когда просыпается. Ты тот, с кем она играет в прятки дома, тот, у кого она любит сидеть на руках, и с кем она ест с одной тарелки любую еду, даже самую ненавистную ей, — брюнет слегка придвинулся, и взгляд Антона упал на любимые губы. — Она любит тебя, Антон. И я даже не уверен, любит ли она так же сильно меня.       Попов усмехнулся. Последняя фраза, сказанная им самим, не прозвучала грустно, даже наоборот — он будто действительно готов уступить место Антону в такой сильной любви. Потому что сам его безумно любит.       — Арс, она так плакала... — из изумрудных глаз по щекам скатились небольшие слезинки.       — Я знаю, Тош...       — Я взял её, а она так кричала, Арс...       — Я знаю, хороший мой...       — Я понимал, что от иголки, вколотой рядом с раной, ей станет сильно больнее, но обманул её, она же меня простит?.. скажи, что простит!!!..       — Тош, простит конечно, ну, ты чего? — плачущего Антона крепко обняли, утешительно целуя в щеку. Попов утирал его слёзы, тихонечко шепча на ухо.— Ты такой молодец, ты не растерялся, ты сделал всё, как надо.

***

      С наступлением ночи Антон и Арсений оказались дома. Джек, встретивший их у порога, ласково ткнулся мокрым носом каждому в руку, и будто опешил от того, что за двумя высокими кожаными, в квартиру не вошёл маленький кожаный человек, к запаху которого он с щенячества привык, кажется, больше.       Шаст с огромной тяжестью в глазах посмотрел на испачканный кровью придверный коврик, которые не сильно отличается сейчас от его одежды. Сглотнув, он расстроенно снял обувь, наступая на пятку каждого кроссовка, а после — стянул с себя окровавленную кофту, бросая её возле коврика. Отстирывать этот ужас он даже пытаться не хочет. Это ужасно. Парень без слов скрылся в ванной, и судя по звукам расстёгивающейся пряжки ремня на чёрных джинсах, решил принять успокаивающий и расслабляющий душ, который станет неплохим завершением этого ужасного дня.       Попов же был более стрессоустойчив к таким ситуациям. Быть может, поэтому он спокойно свернул кровавое пятно в прихожей и аккуратно сложил в угол вместе к кофтой Тоши, разулся, повесил свою кофту на вешалку, и поправил кроссовки торопыжки, через которые перед этим успел споткнуться. Пройдя мимо ванной, в которой уже шумел душ, он направился в кухню, где ненадолго замер, распахнув дверь. Её он закрыл тогда, когда Антон уносил Кьяру из кухни на руках до машины. Зная интерес Джека ко всему, что разливается на полу, он точно знал, что эта лужа крови расползётся по всей квартире в качестве собачьих следов.       Решив последовать прошлому своему действию, он снова прикрыл дверь и быстренько метнулся к шкафчикам, ища там все тряпки, которые есть. Развернув мусорный пакет, он делал достаточно методичные и повторяющиеся движения: протёр — выкинул, протёр — выкинул. Тряпки быстро впитывали в себя кровь, и отец старался не думать о том, что вытирает с пола кровь собственного ребёнка, которого он сегодня оставил в больнице после операции совсем одного. Остаться там вместе с Кьярой не разрешили даже за деньги. В такие моменты волей-неволей вспоминаешь Питер и Димку, который порой делал слишком много для Арсения и его семьи, а порой даже и сверх этого.       Кровь привычно забивалась под ногти и так же привычно застывала на руках. Такая холодная и абсолютно ничем не пахнущая. Единственное, что было непривычно, так это то, что эта кровь была кровью одного из самых любимых людей Арсения. А у него их всего двое. И на этот раз эта кровь принадлежала Кьяре.       Попов спешил. Спешил вытереть всё начисто, пока Антон плескается в душе и отходит от всего произошедшего. Брюнет знает, как это сложно. Сложно действовать быстро, сложно сталкиваться с чем-то впервые, и сложно переступать через себя, по локти окунаясь в кровь. Когда Попов вбежал в квартиру и распахнул дверь в кухню, он был удивлён увиденной картине. Кьяра больше не плакала. Она разместилась на руках Антона, который сидел вместе с ней на кухонном стуле и покачивался из стороны в сторону, рассказывая ей что-то. И несмотря на то, что ей уже четырнадцать, несмотря на то, что с ней бывает достаточно сложно найти общий язык, она лежала у него на груди и слушала. Слушала всё, что говорил ей Антон. В то мимолётное мгновенье Арсений ещё раз убедился, что не ошибся. Не ошибся ни в ком и ни чём. Они и есть его семья. Его настоящая семья.       Дотирать кровь пришлось влажной тряпкой. Вскоре на ламинате не было уже ни единой капли, напоминающей об ужасных событиях, произошедших на этом месте несколько часов назад. И только Попов успел завязать мусорный пакет, выкинув его в ведро, только он успел вымыть руки, насухо вытирая их полотенцем, как дверь в кухню резко открылась.       На пороге стоял Шаст с полотенцем на бёдрах. С его мокрых русых волос капали капельки воды. И сейчас, даже при всём этом стрессе, этот парень был до одури красив всем, что в нём есть. Красив своими чистыми ребячьими глазами, в которых даже сквозь столько тьмы и боли остался тот самый блеск, который Попов так сильно полюбил. Красив своей вздымающейся грудью и каждым неловким движением, делающимся его двухметровым неосторожным телом.       — Кушать будешь?       Вопрос, заданный Арсением, пролетел будто мимо Антона. Он замер, смотря лишь на то самое место, где теперь нет и следа от всего кошмара.       — Тош, – голос зазвучал очень близко, и рука старшего ласково коснулась плеча. — Переключаемся.       Взгляд Шаста резко изменился. Растерянный вид исчез, и он будто приобрёл чёткость в этом мире. Будто он протрезвел от одного лишь голоса близкого и родного человека. Этот голос — одно из самого ценного в Арсении. Когда Антон его слышит, то перестаёт волноваться. Он перестаёт быть в этом мире жертвой, а начинает жить. Этот голос работает как заземление. Необходимое Антону заземление.       — Кушать будешь? — повторил свой вопрос Попов, понимающий, что отказаться парень от еды всё равно не сможет, иначе его уговорят поесть.       — Буду.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

      Закончив с поздним ужином, Антон посмотрел на опустошённую тарелку Арсения, и решил встать из-за стола с целью помыть посуду раньше, чем это сделает его муж. И пока Попов был погружён в свои мысли, которые отражались в кружке его чая, парень быстренько забрал свою тарелку и тарелку брюнета, отворачиваясь к раковине. Мысли обоих сейчас скатались в спутанные клубки, которые припорошило снегом. И теперь будто надо подождать, пока этот снег растает и нитки наконец можно будет распутать. И этим снегом было время. Время до завтрашнего утра, когда они оба смогут приехать к открытию больницы и ввалиться в палату к Кьяре. А клубок спутанных ниток — это их собственные безосновательные переживания. Хотя обоим кажется, что переживания их очень даже основательные.       Закончив с тарелками и вилками, Шаст выключил воду и развернулся к столу. Впервые за весь вечер он подумал не о себе и своих переживаниях, но и увидел эти переживания в Арсении, который, между прочим, очень долго старался не подавать вида. Он спокойно говорил по телефону, подбадривал и Антона, и Кьяру, он спокойно зашёл в квартиру, и так же спокойно отнёсся к тому, что Антон сам захотел нести Кьяру на руках до машины, а потом и сам совершенно хладнокровно отнёс её, прижимающуюся к груди, до приёмного покоя, потому что Шаст уже обмяк и ничего не мог сделать из-за стресса. Он молча находился целый час на операции в маленькой комнатке один. Совершенно один. А потом, когда вышел оттуда и увидел страдающего Антона, просто прижал его к себе, давая поддержку. А всё почему? Все потому что он привык переживать всё в себе. Всегда в себе, и очень редко перед Антоном.       Покраснев от стыда и обматерив самого себя несколько раз, шатен тихо подкрался со спины и скользнул руками по крепким плечам, целуя мужа в темечко, а после склонился к его уху, чтобы прошептать:       — Прости меня...       Брюнет ласково накрыл своей рукой сцепленные запястья парня, и недопонимающе сдвинул брови к переносице:       — За что, Тош?       — Я так сильно зациклился на себе, что совершенно забыл, какого было тебе видеть свою дочь в таком виде...       — Ты опять? — немного повернув голову, мужчина сощурился. — Она ценна тебе так же, как и мне, Антон. И не я с ней тут возился сорок минут, останавливая кровотечение.       — Ты бы справился быстрее? — уже игриво поинтересовался младший.       — Я опытнее.       — Опытнее наносить раны, а не перетягивать их жгутом.       — Жгут не лечит рану. Он лишь на время останавливает кровотечение. Порой, чтобы рана зажида, её надо расковырять и убедиться, что в ней нет ничего лишнего, и уже после наложить тугую повязку, перед этим сшив мягкие ткани нитью и острой иглой.       Антон опешил. Рука сидящего за столом мужчины потянулась к его подбородку и вынудила наклониться к губам, целуя их. Попов ловко встал, ни на секунду не разрывая поцелуй. Нежный, ласковый, любящий. Так целоветь может трлько Арсений. Страстно и властно, но так аккуратно, что Шаст до сих пор теряется в этом наплыве чувств.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

Арс!..

Арс!!!..

АРС!!!

      Подовавшись в постели, Антон хватал воздух ртом и пытался уследить глазами за крупицами образа, который только что был перед ним, но так быстро исчез. По лбу стекал холодный пот, а дышать было настолько сложно, что каждый вдох был настолько мучительным, будто на нём прямо сейчас, в эту самую секунду, лежит огромная бетонная плита.       — Тоша?.. — рядом достаточно быстро показался силуэт, очертания которого Шаст не сразу смог разглядеть из-за охватившей его паники. — Тош, я тут.       Его мягко заключили объятия и уже по запаху Антон понял, что прямо сейчас его обнимает Арсений. Тот самый Арсений, который несколько мгновений назад во сне, который уж слишком сильно казался явью, говорил ему, что уходит от него навсегда.       Подобные эпизоды случаются с каждым годом всё реже, но иногда Шасту всё же приходится просыпаться вот так, посреди ночи, разрывая душу на части от пронизывающего страха потерять того, кто дорог ему больше всего на свете. И хоть на одной его руке надето обручальное кольцо, а на второй — то самое кольцо премирения, он каждый раз верит этому сну и идёт на поводу у своего кошмара. Это единственный кошмар, который они с Поповым не в силах побороть спустя столько лет совместой жизни. И как бы Арсений не утешал шатена в такие моменты, тот успокаивается лишь в его объятиях, чувствуя запах любимого человека, слыша его дыхание и ощущая на себе сильные руки, которые, кажется, никогда в жизни его больше не отпустят.       Антон часто ищет подтверждение любви. Дежурная фраза по типу: «Арс, а ты любишь меня?», — звучит слишком часто, чем постоянно раздражает Попова, который всё никак понять не может, к чему этот вопрос задаётся. Шаст же прекрасно знает, что любит. Ну не может же человек, который не любит, максимально долго не открывать шторы в их совместный выходной день, потому что кое-кто, любящий спать до часу дня, все ещё дрыхнет? Точно так же не будет же он нежно зацеловывать всё тело, как только они останутся наедине друг с другом? Не будет встречать с работы на машине, не будет готовить еду, стирать его вещи и аккуратной стопочкой укладывать в шкаф? Не будет прислушиваться к его «хочу» и к его «не хочу». Не будет вместе с ним смотреть мультики по ночам, потому что этот кто-то засыпает только так, и никак иначе.       Арсений любит его, и Антон это прекрасно знает. Только почему-то продолжает задавать этот вопрос, тут же смущенно хихикая, будто заигрывает, как кот, который знает, что драть диван нельзя, но все равно смотрит в глаза и впускает острые коготки в самую красивую мебельную обшивку, вынуждая нитки трещать и рваться.       Обычно такие ночные пробуждения в панике случаются после сильного эмоционального потрясения, а вчера они как раз с Антоном и произошли. Лужа крови и руки, испачканные в алой жидкости до сих пор стоят даже у Арсения перед глазами. Наверное, психике надо привыкнуть к тому, что надо принять как факт. Это уже случилось. Это не изменить. И в этой ситуации Антон помогал, а не вредил. Но это сложно. Шасту сложно. Потому что он — ангел, который пытался испачкаться в криминальной грязи, но не смог.

***

      Дверь в красивую, современную, одноместную палату открылась тихонечко, будто тот, кто сейчас заглянет в эту большую и светлую комнату, очень боится нарушить сон человека, обитающего в ней. И опасения были не напрасты. Кьяра действительно спала. Спала, потому что ночью так и не смогла сомкнуть глаз.       Финская больница хоть и была лучше всех тех, в которых она когда-то была в России, но Кьяра впервые была в больнице одна. Впервые на неё так сильно давили эти стены, впервые она смотрела на окно из своей постели и вспоминала отца, с которым они когда-то вместе сидели и смотрели на первые снежинки, падающие с неба.       А еще ей было страшно. Очень страшно. Страшно, потому что она слишком хорошо знает своего отца. И если он ничего у неё не стал спрашивать после того, как она пришла в себя после наркоза, то это ещё не значит, что он не спросит об этом на следующий день.       Тихонечко обогнув кровать, держа в руках люпины, такие же статные, как и сама Кьяра, но такие же порой ядовитые и опасные, как и та, кому предназначены эти цветы, Арсений поставил их на прикроватнкю тумбу в вазе, в которую ещё до прихода в палату сам набрал воды. Вскоре рядом появились фрукты, которые очень тихо достали из шуршащего пакета.       Попов посмотрел на нетронутую больничную еду, которую даже больничной назвать-то стыдно, потому что это далеко не та недосоленая пища, которая сразу всплывает в голове. Это вполне красивая овсянка с бананами и какой-то сок с надкушенным бутербродом, который, видимо, пытались поесть.       Закончив с разбором фруктов, Арсений повернулся к спящей дочери. Ей уже давно не три года, но она всё ещё такая маленькая. Она даже не подозревает насколько она похожа на своего отца. Зато он это видит. Прекрасно видит. Видит, сколько в ней нерастопимого льда, который никак не может даже слегка подтаить. С каждым днём эта маленькая крошка, которая считает своей обязанностью каждый раз громко заявлять о том, что она уже давно не ребенок, отдалятся от них с Антоном всё сильнее. Они всё меньше времени проводят вместе, и все чаще попытки его провести приводят к ссорам. Кьяра хочет самовырожаться, а Арсений категорически присекает любое её желание. Его строгость порой переходит все границы, и смягчать их приходит уже Антон. Только ему подвластно быть с ней на ровне. Они порой как сверстники сидят и собирают лего, смотрят сериалы и хихикают на кухне. Шаст стал ей другом, но Арсений им ей стать не сумел. Он отец. Строгий отец, не разрешающий проколость пупок и перегородку в носу.       Осторожно присаживаясь на край кровати, мужчина вдруг понял, что спящее тело дёрнулось, и, приоткрыв глаза, попыталось резко приподняться на руках:       — Тих-тих, Кьяр, — отцовские руки слегка коснулись юного тела через одеяло, прося не дёргаться.       Наконец, когда сон начал отступать и рассыпаться между пальцев, девочка поняла, что рядом сидит отец. На её лице тут же появился покой, и она расслабленно положила голову на подушку, выдыхая.       — Ну, как ты?       — Нормально.       Чуть отодвинувшись назад, Попов подцепил край одеяла и откинул его.       — Пап, не надо...       — Я просто посмотрю, — голубые глаза бегали по немного окровавленным бинтам, но ничего страшного они не подметили. Всё достаточно неплохо.       — Пап, а где Антон? — этот вопрос уже второй раз звучит в этой палате. Первый раз девочка задала его как только пришла в себя после наркоза вчера вечером.       — Он... — Попов укрыл ногу одеялом. — Он дома.       — Дома? Он не захотел поехать ко мне?       — Хотел. Очень даже хотел. Но у него ночь была сложная, — брюнет не стал вдаваться в подробности ночи, потому что Кьяре итак известно о эпизодах, которые случаются у Шаста.       — Опять кошмары?..       — Мгм.       Удрученно вздохнув, Кьяра посмотрела на свою тумбочку, которая успела преобразиться за время её сна. Любимые люпины не могли не радовать. А от принесённых папой фруктов заурчал желудок, и Арсений это будто услышал.       — Почему не поела?       — Не хочу потому что.       — Ну... — он опустил глаза на ее живот. — Я же слышу, что хочешь.       — Я не могу есть эту еду, — резко проговорила девочка, отворачиваясь.       Тяжело вздохнув с опущенным взглядом, Попов приподнял брови, зная избирательность в еде, которой страдает его дочь. За эти годы он едва ли не силой заставляет её есть полезную пищу, порой это походит на те же попытки насильственного кормления, какие были раньше с Тошей. Дотянувшись до банана, он с щелчком открыл его, снимая кожуру, и протянул малоежке.       Вертеть носом она не стала. Взяла фрукт из рук отца и прялась уминать за обе щеки. Оказывается, не так уж она и не хочет есть.       — Так, – выдохнув, Попов решил начать разговор, который Кьяра вообще-то надеялась избежать, и о котором со страхом думала всю эту ночь. — Ну, а теперь, — он будто намеренно делал давящие паузы. — Теперь расскажи мне всё «от» и «до». Как так получилось, что в твоей ноге оказалась толстая спица?       Дожевав, намеренно это делая как можно дольше по времени, чтобы хорошенько подумать над ответом, Кьяра опустила глаза на накусанный банан в своей рука, а затем резко подняла взгляд:       — Пап, я честно не хотела, правда! — пока оправдательные речи вылетали из детского рта, Арсений ухмыльнулся, встал на свои две, и пошел в сторону окна, прекрасно слыша накатывающий страх в детском голоске. — Я просто... просто паркур – это моё новое увлечение, кто же знал, что там будет эта спица в бетонной плите торчать?!..       — Пар... что!? — обернувшись, мужчина сощурился. — Какой паркур, Кьяр? Какие плиты?!       — Обычные... на заброшке...       — М, на заброшке, значит, — снова отвернувшись к окну, он дал ей возможность продолжить рассказ без тяжёлого взгляда бушующих океанов.       – Я неудачно упала и соскользнула, летя в щель между двумя плитами. В одной из них и торчал этот прут, который потом обломился под моим весом.       Спокойствие, которое так сильно пытался в себе сдержать Попов, рассосалось в секунды. Он за пару шагов преодолел расстояние до кровати, вынуждая Кьяру резко оттолкнуться от матраса и привстать, воя от боли, которая разлилась от резкого движения в раненой ноге.       — Значит, ты попёрлась одна на заброшку паркурить, упала в щель прямо на штырь, и лишь благодаря тому, что он обломился, смогла вернуться домой, я правильно понял?       Сглотнув ком страха под натиском нависающего над ней отца, дочь кивнула.       — Пап, я...       — А ты не думала, что это как бы опасно? Что ты как бы умереть можешь?! Чем ты думала, скажи мне, чем?!!!       Чем выше становился голос у Арсения, тем сильнее Кьяра вжималась в кровать.       — А если бы он не обломился? Так бы так и висела на нём, как шашлык, пока кровью бы не истекла?! Кто бы тебя на этой заброшке нашёл?! Какого хуя ты вообще пошла туда?! А если бы тебя изнасиловали? Что, если бы тебя похитили или убили?.. И давно ты вообще шляешься по таким местам?!       — Полгода...       — Ах, полгода!       Еле сдерживая свой пыл, мужчина оттолкнулся от кровати и встал к дочери спиной, проходясь ладонями лицу, которое в данный момент в таком шоке, что и представить страшно. Арсений уверен, что детей бить нельзя, но некоторых детей в некоторых ситуациях бить очень даже хочется. Один раз. Но так, чтобы запомнилось на всю жизнь, и что вся дурь выбилась.       — Пап, я обещаю, я больше не буду, — за спиной послышался сдавленный всхлип. — Я сама испугалась... я не хотела... просто паркур стал мне интересен, я ловила адреналин во время этих прыжков. Но больше не буду... обещаю.       — Пообещай мне, что больше никогда не будешь шляться по заброшкам, — спокойно, но требовательно попросил разворачивающийся Арсений.       — Обещаю.       Отец приблизился.       — Ты мне слишком дорога. Любишь экстрим? Занимайся профессионально, под контролем тренера, в специально оборудованных местах. Но никаких паркуров на заброшках или где бы то ни было, я ясно выразился?       Кьра кивнула.       — Хорошо. Доедай давай, — носом указав на уже сдавленный в юной руке банан, брюнет снова опустился на прежнее место, успокаивая родительский пыл, который невероятно можно успокоить.

***

      Перешагнув порог дома, Попов тут же понял, что его Тоша уже точно проснулся. Понял он это по запаху еды, который тянется из... спальни. А хотелось бы, чтобы из кухни.       Устало вздохнув, Арсений разулся и повесил свою лёгкую летнюю ветровку на вешалку, решая сначала помыть руки в ванной. Стоило ему лишь включить свет в этой комнате, как в глаза бросилось упавшее мокрое полотенце Антона, бритва, лежащая не там, где надо, и куча всяких баночек, расставленных в хаотичном порядке. Вот что-что, а приучить к порядку Попов его так и не смог. Столько скандалов было по этому поводу, и всё равно итог вот такой.       Полотенце с пола брюнет поднял и повесил на полотенцесушитель, баночки поправил, бритву положил на положенное ей место. В умывальнике зажурчала вода, он намылил руки и смыл пену, проходясь прохладной влагой по своему лицу. Посмотревшись в зеркало, он недолго пронаблюдал за тем, как капли стекают по его щетине, а потом умело поправил волосы, зачёсывая их набок, и выключил воду.       Кухню Арсений проигнорировал. Было ясно, что Антон сейчас не там. Его шаги были направленны в спальню. В их общую спальню. Спальню, откуда тянутся ароматы пищи. Ну хоть кто-то из этих двух малоежек сегодня поел.       Картина весьма раздражающая предстала перед глазами. Шаст в одних боксерах валяется на кровати звездой, ковыряясь в своём телефоне. Между его ног было варварски скомкано белое одеяло, на котором балансировала пустая тарелка из-под спагетти, в которой осталось немного жидкого соуса. Посмотрев на неё, голубоглазый уже увидел, как она с лёгкостью переворачивается на белоснежную простынь и всё безвозвратно впитывается в матрас, который заебёшься отстирывать.       — Тош, — снисходительно вздохнув, брюнет сделал несколько быстрых шагов до кровати, и подхватил тарелку, которая уже начала соскальзывать с одеяла.       — Ой, Арс, я забыл про неё, прости... — Шаст приподнялся на локти, будто чем-то этим помог явно раздраженному Попову. — Только не ругайся...       Арсений лишь цокнул и на несколько секунд удалился из комнаты. Было слышно, как он поставил посуду в раковину и залил ее водой, впервые моя её не сразу, а оставляя это дело на потом. Послышались торопливые шаги обратно. По пути брюнет уже начал стягивать с себя футболку.       — Арсюш, ну не злись... — телефон отложили в сторону, жалобно смотря на спину человека, вешающего футболку на спинку стула.       — Я не злюсь. Кто сказал, что я злюсь? — мужчина развернулся.       — Я вижу.       — И что ты видишь?       — Что ты злишься.       — На что злюсь, Тош?       — На то, что я тарелку не убрал сразу.       — Та-а-ак, — протянул Попов, намекая, чтобы перечисление продолжалось.       — Ну, и то что ел в постели...       — Мгм.       — И то, что в ванной всё разбросал после душа...       — Ах, вот как. Так это было намеренно сделано?       — Я... я просто спешил погулять с Джеком.       — Ах, ты спешил... — ухмыльнувшись, старший занялся своим ремнём на джинсах, принимаясь его расстёгивать.       Юный взгляд ненароком упал на звенящую пряжку, которая своим звоном прям заставляла обратить на себя внимание. Шаст аж сглотнул.       — Я... — зазвучал растерянный голос, за которым не последовало продолжения.       — Ну, что «ты»? Чего замолчал, Тош? — дальше руки перешли к ширинке, расстегнули её и сняли джинсы, педантично складывая их на стул.       — Почему ты меня не разбудил? — резко сменил тему Антон, понимая, что оправдаться не сможет, а этот вопрос стоит в его голове достаточно остро.       — Я тебе записку на тумбочке оставил.       — Я видел. Я не об этом сейчас спрашиваю.       — Лучшая защита — это нападение, радость моя? — закончив с одеждой, брюнет развернулся и, откинув одеяло в сторону, начал медленно надвигаться на Антона, заползая на него сверху, как туча.       Тот резко сдвинул ноги и чуть подполз к изголовью. Видеть эти игривые голубые глаза, которые горят недосыпом и немножечко злостью на беспорядок, который его Тоша успел навести за время его отсутствия, было сложно. Но они так манили и завораживали.       Поставив руки и ноги по обеим сторонам от юнца, Арсений с усмешливой улыбкой приблизился кончиком носа к носу Антона.       — Любого другого бы убил за это игнорирование моих таких простых просьб, — опаляюще проговорил старший чуть ли не в губы, не отводя взгляд от изумрудов.       — А меня?.. — на юных губах уже начала появляться улыбка, потому что обладатель этих прекрасных губ очень хорошо знает своё положение, а ещё он знает, что ему всё всегда сходит с рук.       — А тебя я могу только наказывать.       — Наказывать? И как же?..       — А сейчас увидишь, — голубоглазый подмигнул и отдалился.       Он быстро сполз в ножной конец кровати, взял ноги парня и подтащил его к себе поближе, чтобы тот ровно лег на кровати во весь рост. Антон не чувствовал абсолютно никакой вины: хохотал и показывал язык пыхтящему от возбуждения Арсению, у которого глаза горят желанием поиметь его так, как он не имел его уже давно.       С тех пор, как с ними живёт Кьяра, их сексуальная жизнь стала тихой и зачастую происходила лишь тогда, когда она была в школе или гуляла на улице. Но из-за работы они оба редко когда оставались дома вместе.       — И всё? — оторвав голову, Антон посмотрел на Арсения.       — Нет, Тош, не всё, — сильные руки подтянули парня ещё ближе к себе, а затем схватили, беря на руки.       — Арс?.. — обхватив мужа за шею, Шаст не совсем понимал, что происходит.       — Раз уж ты решил, что спальня – это место для еды, то местом для ебли у нас станет кухня.       Шаста бережно донесли до кухонного стола и усадили сверху. Руки старшего быстро взялись под коленями и вынудили упасть на поверхность стола спиной, чуть ли не стукаясь об неё затылком.       — С каких пор ты стал секс еблей называть? — игриво продолжил неугомонный.       — Обычно мы с тобой занимаемся именно им, но сегодняшний день станет исключением, потому что я намерен тебя как раз таки ебать, — облизался Попов.       — Се-е-еня, — игриво протянул шатен, чувствуя, как с него умело стянули боксеры, под которыми плоть уже начала наливаться кровью.       — Ты решил довести меня сегодня?       Антон запрокинул голову, улыбаясь так широко, как только может. По его животу пошло приятное тепло, движущееся прямиком к паху. Он чувствовал на себе легкие поцелуи, внимал ласковые слова, которые ему шептали на ухо, а потом почувствовал легкое скольжение и чувство распирания изнутри. Это уже не новое ощущение, поэтому пугаться его уже было бы странно. Но напрячься этому Антон почему-то никогда не забывает.       — Тош, ну и чего это мы? — нависнув над парнем, смотрящим на него как на Бога, Попов не отводил своего взгляда от изумрудиков, переливающихся истинным желанием.       — К наказанию психологически подготавливаюсь.       Нижнюю юную губу слегка прикусили.       — Ой, не еби мне мозги, радость моя. К наказанию он готовится, — цокнув, Шаста взяли за бедра и подтянули к себе поближе, так, чтобы его ягодицы слегка свисали со стола, а потом вошли чуть глубже, но это «чуть», отозвалось легким вскриком Антона и звёздочками, появившимся в его глазах.       Весь мир растворился в приятной дымке. Тело стало ватным и непослушным. Единственное, на что у Антона хватало сил это изредка поднимать голову, смотреть на лицо Арсения, выстанывать его имя и снова теряться в изгибах его прекрасного тела, в его холодом голубоглазом взгляде, и опалающе-прекрасном дыхании, перемешивающимся с запахом тела. Прекрасным запахом прекрасного тела Арсения.       Руки Шаста скользили по бархатистой коже, усыпанной родинками, каждую из которых он наизусть выучил за эти годы.       А Попов смотрел на своего мальчика, смотрел, и понимал, что никого прекраснее в этой жизни не видел и никогда не увидит. Не видел таких же непослушных русых волосков, сбивающихся в кудри, не видел таких же прекрасных изумрудных глаз, в которых он легко может прочесть всё, что пережили эти глаза, в том числе и по его собственной вине. Он никогда не ощущал настолько роскошного запаха тела, столько приятных прикосновений и столь вредного характера, который дёргает за нужные ниточки.       Их секс никогда не был похож на что-то обычное. Это всегда было настоящим произведением искусства. И сейчас это тоже восхитительно чудо, во время которого две души, ровно, как и два тела объединяются воедино изгибами, дыханием, чувствами и тактом.       Антон чувствует, как по нему начинают бегать непослушные мурашки. А как им не бегать, когда тебе на ухо шепчут: «Хороший мой... Родной мой... Тебе хорошо?.. А вот так хорошо?.. Мне ускориться?.. Не больно?..». Шаст чувствует на себе сильные руки, даже не успевает осознать, как уже лежит на животе, прижавшись щекой сначала к поверхности стола, а чуть позже — лежит уже на предплечье Арсения, бережливо подложившего под юную голову свою руку, чтобы тому было удобнее.       В спальню они всё же вернулись. Правда, Антон снова толком не понял как. Его просто подхватили и часто-часто целовали, а он сильно-сильно вцепился в мужскую шею, дыша с Арсом одним воздухом на двоих.       — Тоша... Тоша... — продолжая двигаться в одном темпе, Попов смотрел на Антона, нависая над ним сверху, и придерживая того одной рукой за затылок.       — Да, Арс, да... — дыхание сбивалось, Шаст еле собирал буквы в слова, впиваясь обеими руками в мокрые волосы брюнета, с кончиков волос которого на него капает самый приятный пот в мире.       — Тоша... ммМ!!! — впившись в губы младшего, он прижал его всем телом, чувствуя свою разрядку и разрядку Антона. Тело под ним в миг напряглось, и резко расслабилось, наконец вспоминая, как дышать.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

      Нежно поглаживая кончиками пальцев грудь, на которую Антон улёгся головой, он постепенно приходил в себя. Дыхание восстанавливалось, тело вдруг понемногу начало быть ему подвластно. Слыша биение сердца Арсения, он понимал, что тот тоже почти пришёл в себя после столь бурной встречи.       — Сюш?..       — М? — лёжа на своей согнутой руке, удобно уложившейся под брюнетистой головой, Попов второй рукой игрался с мальчишечьими русыми кудряшками, то накручивая их на палец, то зарываясь в них всей рукой.       — Ты не ответил на мой вопрос. Почему ты меня не разбудил?       — Потому что ты заснул за полчаса до момента, когда мне надо было вставать.       — Но ты ведь тоже не спал.       — Спал, — соврал голубоглазый. — Тебе надо было выспаться, а не то это будет повторяться каждую ночь. Тем более, к Кьяре мы ещё вечером сегодня поедем. Она там ничего не ест. Хорошо хоть фруктов по дороге ей купил, как знал...       — Как она там? Я хотел позвонить ей, но побоялся разбудить, мало ли что, человек вчера операцию с наркозом перенёс.       — Всё у нее нормально. Хотя следовало бы дать ей ремня за произошедшее.       Антон перевернулся, кладя голову подбородком на вздымающуюся грудь, как кот.       — Она рассказала?       — Рассказала, — недовольно буркнул Попов, отводя взгляд на шторы. Он был явно недоволен произошедшим, так ещё и по его реакции стало понятно, что Кьяра жёстко накосячила. — Она полгода занималась паркуром на заброшках. Сама. Одна. Экстрим ей видите ли нравится!       — Паркуром?.. Но... когда? У неё то танцы, то школа, то мы её привозим и отвозим...       — Я не знаю, Тош, — осторожно сняв с себя ногу парня, Арсений начал вставать с кровати. — Она баланс не удержала и упала в какую-то щель прямо на эту спицу, которая чисто по доброй воле судьбы обломилась от бетонной плиты!       Попов вскипал. Он встал на свои две, и начал расхаживать по комнате, для чего-то перекладывая вещи с места на место.       — Арс, она ребёнок... — снисходительно произнёс Шаст, усаживаясь в кровати на пятую точку.       — Ей четырнадцать! Она уже не ребёнок, Тош! — раздраженно выплюнул старший. — Я в душ, а потом будем готовить ей что-то, пусть только попробует не поесть, я ей на голову это надену!       Брюнет покинул спальню, а Антон ничего не стал говорить ему вдогонку. Прекрасно зная Попова, выучив его за эти долгие годы совместной жизни наизусть, он уже давно понял, что этому человеку надо давать время остыть. Вскипает Арсений за секунды, и обычно первые несколько минут властно себя контролирует, а вот стихать этому цунами приходится долго. Но он справится. Антон знает, что справится.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

      — Ну-ка, Джек, принеси мячик, — стоя на просторном газоне неподалеку от их дома, Шаст хорошенько замахнулся, и со всей силы бросил маленький резиновый зелёный мячик как можно дальше.       Золотой пёс погнался за целью на всех порах. Это особый вид кайфа: видеть, как твоя собака играет с тобой. Да, именно она. Антон никогда не против с ним поиграть в догонялки или прятки. Приносить какие-то вещи по типу палки, мячика или носка — любимые игры Джека. Так они и играют целыми днями. Какое-то время они даже ели одну еду на двоих, пока ветеринар и Арсений жёстко не присекли подобную самодеятельность.       Шаст любит проводить с ним время. Любит купать его после того, как тот весь изваляется в грязи, любит, когда огромная моська этой красоты ложится на его ноги и греет их во время просмотра ночного фильма. Он бы и на кровати с ним очень в кайф бы лежал, вот только Арсений это всё пресекает. Роскошный максимум — диван в гостиной, и базовый минимум — его собственная, огромная, мягкая лежанка, на которой в лёгкую уместился бы ещё один такой пёс.       Джек любит, когда ему чешут пузо. Очень часто он тыкается Антону в руку и показательно падает на пол, делая щенячьи глазки. Тогда Шаст сдаётся. Он не особо-то и хотел бороться, признаться честно.       Из всех троих людей, живущих в квартире, Джек выбрал на роль главного хозяина именно Антона. Наверное, это правильно. Как-никак, собака была подарена в первую очередь именно ему. Кьяру этот пёс тоже безумно любит. Сидит с ней часами, наблюдает, что та делает. Даже гулять часто вместе ходят, так обоим новоиспеченным отцам проще отпустить эту взбалмошную девчонку куда-то без собственного присмотра. Особенно Арсению, с его манией всеобщего контроля и недоверия к чужой стране. Сколько бы они не жили в Финляндии, эта страна всегда ему будет чужой, как и для Антона с Кьярой. Они не обсуждают это, но каждый это всегда чувствует.       Арсения Джек побаивается. Потому что именно тот отучил его ссать в обувь и стоять при входе прямо на дверном коврике, пока его на руках не затащат в ванну мыть лапы. Именно он никогда не сжалится, смотря в эти хитрые попрошайничьи глазёнки, умоляющие дать им тот самый лакомый кусочек курочки. И это не потому что Арсений такой плохой и безжалостный. А потому что у собаки есть специальное питание, а ещё собаку надо воспитывать. Балованный пёс берёт вверх над хозяевами, а это, по логике Попова, в корне неверно.       Перед посещением больницы, Антону было поручено погулять с Джеком и хорошенько его утомить, чтобы по приходу домой тот лёг спать и не заметил их несколько часовой пропажи. Утром Арсений не смог долго посидеть у Кьяры. Во-первых, у неё были назначены обследования, на которые её увезли сразу, после его ухода, а во-вторых, если бы он не ушёл вовремя, то на этого ангелочка обрушился бы трёхэтажный мат со всеми вытекающими. Простить ей эту халатность Попов ну никак не может.

***

      Путь до больницы в этот раз оказался не настолько длинным, как в прошлый, когда ревущая Кьяра лежала у Антона на руках с окровавленной штаниной, а он гладил ее по голове и говорил, что все обязательно будет хорошо. Хотя Шаст не был уверен, что всё будет хорошо. Он в принципе не может быть в этом уверен. Но для успокоения истерики пришлось врать. Снова. Точнее не врать. Обманывать.       Вытащив из багажника пару пакетов с едой и одеждой, отцы-кормильщики отправились к входу к больницу. Госпиталь, а тут это называется именно так, выглядел очень внушающе: огромное многоэтажное здание, растянутое в три стороны с яркими рисунками и всякими фигурками, которые явно зазывают пройти внутрь и ничего не бояться. Всё это Антон вчера не рассматривал. Не до этого ему немного было. Зато сейчас есть отличная возможность осмотреться и сравнить те больницы, в которых лежал он в России, и эту. Достаточно милые отличия.       — Нам сюда, — свернув, Арсений повёл Антона по той дороге, по которой они в прошлый раз не шли.       В прошлый раз они шли через приёмный покой, сразу встречая на своём пути медперсонал, который откуда-то выкатил каталку, куда Кьяра ни в какую ложиться не хотела, но Антон уговорил, а Арс додавил.       Сейчас же в этом месте абсолютно комфортно и спокойно. Они вошли в какой-то холл и сразу свернули на лестницу, поднимаясь на отделение Кьяры, как Шаст вдруг услышал тихую мелодию своего смартфона.       — Сюш?.. — хлопая рукой по карманам, Антон не мог нащупать большой прямоугольный предмет.       — Чего? — остановившись на лестнице, Попов через перилла посмотрел на поднимающегося за ним парня с одним из пакетов в руке.       — Мой телефон звонит. Он не у тебя?       — Бля, прости, ты его в салоне забыл, когда из машины выходили, отдать забыл,— похлопав себя по карманам ветровки, мужчина нашёл звонящий смартфон. — Да, Ань?..       Пока они выясняли в чьём кармане телефон, времени прошло достаточно, и из страха, что абонент скинет трубку Попов решил ответить сам. Тем более, за последнее время это для обоих стало нормой. Какая разница, кто ответит? Они итак практически всегда вместе. Кроме работы, конечно.       Движение вверх по лестнице продолжилось. Шаст лишь по ответам Арса понимал, о чём там говорит Аня, познающая про ситуацию с Кьярой.       — Да ничего, паркущица она ебучая, — запыхавшись, Попов старался ответить на все вопросы Ани. — Ну что-что? Не удержала равновесие и упала на спицу, торчащую из бетона. Так и спица ещё и ржавая, естественно...       Антон шёл молча, почему-то улыбался ответам мужа и его раздраженному тону.       — ...конечно всё сделали. Я утром уже у неё был, с раной всё вроде бы нормально, но тогда ещё перевязки не было, её после моего ухода должны были отвезти на неё как раз. Сейчас поднимемся, и я к врачу загляну... ага, давай, — толкнув массивную дверь, они вошли на отделение.       Медсёстры, сидящие на посту, видимо запомнили голубоглазого красавца, поэтому Попову было достаточно просто кивнуть им, чтобы их с Антоном пропустили в детскую палату без лишних слов. Конечно, до этого он дал им на руку неплохую сумму, потому что тут, как и в России, нельзя приезжать в больницу и проведывать родных тогда, когда вздумается. Просто так нельзя. А с денежкой можно. Правда, тут далеко не всё можно с денежкой. В этом случае сработало.       Коснувшись двери, брюнет осторожно её толкнул, заглядывая в палату. Кьяра сладко сопела. В связи с этом Антону была команда заходить максимально тихо.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

      Слегка приоткрыв глаза, Кьяра не увидела пустой палаты. Вместо этого она увидела сидящего на её кровати Антона, держащего её худенькую ручку, в кисти которой стоит катетер. Именно через него время от времени и капают какие-то капльницы с непонятными для неё растворами.       Шаст нежно поглаживал кожицу на её костяшках, уважительно не шумя, чтобы случайно не разбудить настрадавшуюся девчушку, увлечённо ковыряясь в своем телефоне. Он и за руку её боялся брать, но будто не смог побороть в себе это желание. Уж слишком сильно он соскучился по этой крохе, которая уже давно не кроха. Чувство вины за вчерашнее сдавливало его горло. При всём понимании слова «надо», ему не по себе было всё это делать. Наверное, потому что сам ни единожды оказывался на её месте.       — Ан, — Кьра с улыбкой сонно сглотнула. — Анто-о-он.       Шаст поднял глаза на девочку, улыбнувшись ей в ответ. Было сильно приятно не видеть в её глазах страха и обиды.       — Как ты? Нога болит?       — Всё хорошо. Мне капают что-то, поэтому нет, не болит. А где папа? Он не приехал?..       — Приехал, просто к врачу пошёл узнавать всё про тебя. Мы вот, — Антон потянулся рукой к контейнеру, стоящему на тумбочке. — Еду тебе домашнюю привезли. Арс сказал, что ты тут ничего не ешь.       — Я съела его банан, — немного приподнявшись, видя мгновенное желание Антона помочь в этом нелегком деле, она жестом показала, что не стоит. Эта девочка, как и Попов, привыкла справляться сама по максимуму.       — Это, конечно, хорошо. Но банан всё же не является едой. Надо что-то посытнее поесть. Пока я с Джеком гулял, Арс приготовил тебе пюре с котлетами.       — Я не... — девочка заглянула в контейнер, чувствуя тошноту.       — Что?       — Я не хочу.       Еду вернули обратно Шасту в руки.       — Как Джек? — перевела тему Попова-младшая.       — Очень даже хорошо, — с досадой ответив, Антон накрыл контейнер крышкой и поставил на тумбочку, уже зная, что Попов такое не оценит по возвращению.       — Я домой хочу.       — Надо поесть, — стоял на своём Шаст. — Будешь хорошо есть, быстрее домой вернёшься. Организму силы нужны, а откуда ему их брать, если ты ничего не ешь?       — Антон, ну не хочу я...       — Выбирай, либо по-хорошему, и ты ешь сама, либо сейчас придёт Арс.       — А он что?       — Узнаешь. Но лучше не надо тебе этого знать.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

      Рассматривая анализы, напечатанные на отдельных листках, Попов во второй руке держал телефон, и на ходу фоткал результаты Димке, который явно в этом понимает лучше его. А ещё он перевёл на русский всё лечение, которое производится Кьяре в этих стенах. Позов же финский не знает, приходится немного помучиться со всем этим.       Нажав «отправить», брюнет тихонечко толкнул дверь и, отвлёкшись от телефона и бумаг, поднял взгляд на проснувшуюся дочь, рядом с которой сидит Антон. По глазам второго сразу стало ясно, что что-то пошло не так, а нетронутая еда стала тому подтверждением, поэтому, ему даже объяснять ничего не надо.       — Ну, дитя, ты как? — сунув телефон в карман, Арсений обошёл кровать, подошёл и чмокнул дочь в щёчку.       — Всё хорошо, нога не болит.       — Ещё бы она болела, — хмыкнул отец, показывая листок бумаги. — Судя по препаратам, тебя очень даже неплохо тут обезболивают, я рад.       — Арс... — осторожно начал Антон, смотря на выпрямляющегося в полный рост мужа. — У нас тут проблема, — изумруды посмотрели на еду, которую ему так и не получилось впихнуть в малоежку. Ну, как впихнуть? Антон ни в кого ничего не впихивает. Он пытался уговорить поесть.       — Какая? — будто намеренно игнорируя взгляд младшего, Попов посмотрел на дочь, которая молча смотрела на него опасающимся взглядом.       — Она есть не хочет, — Шаст понимал, что выглядит предателем в её глазах, но всё же сказал, что должен.       — Что значит «не хочет»? — зыркнув сначала на Антона, который еле выносит свою предательскую речь, мужчина посмотрел на Кьяру, которая ещё сильнее сползла по подушке вниз, вжимаясь в кровать.       Рука дотянулась до контейнера, еда в которой успела остыть. А ведь они её даже в фольгу заворачивали, везли сюда на всех порах, чтобы Кьяру чем-то тёплым накормить...       — А почему не хочешь, я могу узнать? Ты же любишь пюре. Да и котлеты тоже. Мы специально готовили то, что ты любишь.       Но в ответ на все вопросы донеслась лишь тишина. Только лишь пустая тишина. Неблагодарная и избалованная тишина. Арсений очень терпелив. Ко всему. Антон тому подтверждение. Сколько раз этот парень пытался вывести его из себя, но навыки киллерского хладнокровия очень сильно помогают в такие моменты. Но сейчас он раздражён. Очень и очень раздражён.       — Хорошо, — контейнер поставили на тумбочку. — Тогда, — Арсений снова нагнулся, нежно поцеловал всё ту же щёку, и снова выпрямился, беря сидящего на кровати Антона за руку. — Тош, поехали домой, — он потянул Шаста на себя, вынуждая подняться. — Завтра приедем.       В голубых глазках, смотрящих с кровати на две родные души, которые не хочется вот так быстро терять в этой больничной пустоте, вспыхнул резкий страх. Кьяра дёрнулась, зашипела от боли в ноге и, пересиливая себя, дотянулась до контейнера с принесённой едой, начиная быстро запихивать в себя пюре, сквозь панику смотря на покидающих её людей.       — Папа, нет! — давясь едой, которую она ещё не успела прожевать и проглотить, девочка спешила и не знала, как остановить происходящее. Ведь, не ела она действительно не столько из-за отсутствия аппетита, а из вредности. Хотелось, чтобы её ещё немного поупрашивали съесть эти несколько ложек. Вот только она забыла, что отец упрашивать никого не привык. Он либо заставляет силой, либо делает вид, что ему пофиг.       Шаста тянули из палаты, а он то и дело оборачивался, смотрел на Кьяру, которая наверняка бы сейчас встала и побежала в след за ними, если бы не нога, но... она до сих пор скулит из-за резкого необдуманного движения. И Антону её дико жалко.       — Арс, она ест, слышишь?.. Арс?! Давай останемся, она же начала есть?       — И что? — холодно спросил брюнет, продолжая тащить Антона за собой практически насильственно.       — Ну зачем ты так? Арс, она болеет!       — Она мозги ебёт, а не болеет. И да, у неё нога была проткнута, я напомню тебе. А это не является болезнью.       — Арс! — руку вырвали из сильного хвата.       Антон остановился, и Попову пришлось обернуться на него, вопросительно смотря то на его руку, которая больше не в его руке, то на его злые зелёные глаза, которые такими бывают крайне редко.       — Научись справляться с эмоциями! Ты здравый взрослый человек! А ведёшь себя как деспот!       Шаст развернулся на пятках, быстрым шагом направляясь обратно в палату, а Попов какое-то время ещё постоял и посмотрел ему в спину, а потом потёр свой щетинистый подбородок, и направился в сторону выхода.

***

      В квартире уже несколько часов подозрительно тихо. К этой тишине Попов не привык от слова совсем. Он отвык от тишины. А ведь когда-то, когда он не расставался со своим оружием, живя в большом и красивом Петербурге, ему нравилась тишина и одиночество. Но всего несколько лет совместной жизни с Антоном изменили большинство жизненных установок, а Кьяра, появившаяся в этих стенах чуть позже появления Антона, стала последней каплей к необратимому процессу.       Весь вечер Арсений провёл в одиночестве. Правда, совсем не в гордом. Немного убрался, чтобы занять руки и голову от лишних мыслей, которые всё равно упорно лезли и не давали покоя. Особенно не давали покоя слова, выплюнутые Шастом в порыве злости и... даже обиды какой-то:

...Научись справляться с эмоциями! Ты здравый взрослый человек! А ведёшь себя как деспот!..

      Сложно понять, что Арсения так сильно задело в этих словах. Но за несколько часов одиночества и тишины, он и взаправду поверил, что стал деспотом. А что? Он ведёт себя порой как тюремный надзиратель, следящий за порядком и правильным поведением. Послабления он даёт крайне редко, и то, страшно признать, что послабления эти больше даются Антону. Ну, потому что Шаст — взрослый человек. Да и муж он его. А Кьяра — ребёнок, как бы громко она не заявляла о своей взрослой личности, ей четырнадцать. И обязанность Попова, как отца, следить за её жизнью.       Нет, а в чём он, собственно, не прав? В том, что шляться по заброшкам, а уж тем более паркурить там — это изрядно хуёвая идея? Или в том, что любому организму, а в особенности тому, что лежит в больнице, необходимо питаться? Где не прав-то?..       Сидя в гостиной на просторном диване, Арсений уже устал названивать Антону, игнорирующему его сообщения и звонки. Зато, за эти долгие часы, тянущиеся так вязко и трудно, он успел переговорить с Димкой и Серёжей в их общем чате под названием «Питерские козлы», а потом и с Аней и Тёмой в чате «Финские козлы». Во всех этих чатах Шаст тоже есть, но он и там умудрился молчать. Он в принципе не появлялся в сети с момента их расставания, и данное поведения Попова не то что бы раздражало, оно его бесило.       Крайним мероприятием на этот вечер одиночества стало посещение комнаты Кьры, вход в которую им с Антоном строго-настрого воспрещён. Начинается всё с таблички, висящей на дверной ручке, где красным маркером написано: «Не входить! Частная территория!».       Раз уж Кьяры дома нет, Попов позволил себе нарушить все советы психологов, говорящих о бережном отношении к личным границам подростков. Тем более таким, как их с Антоном дочь.       Дверь распахнулась. Свет в тёмной комнате зажёгся. Кругом — плакаты BTS. Конечно же Арсению, как и Антону известно об увлечении этими парнями. Известно, потому что на всякие штучки, связанные с этими корейскими мальчишками, у них у обоих уходит приличная часть зарплаты. Всё, буквально всё кругом усыпано поклонению этим семерым парням.       Попов прошёл вглубь комнаты, нашёл какие-то книги. На этих книгах были весьма романтичные обложки, связанные с этими мальчиками. Пальцы пролезли между страниц, но брюнет тут же поборол своё желание влезать в жизнь дочери настолько глубоко. Потому что если эти книги то, что он думает, ему потом будет сильно не по себе смотреть Кьяре в глаза.       На рабочем столе было ещё больше всяких приколюх, начиная от колец, самых разнообразных форм и размеров, заканчивая какими-то рисунками, рукописями и статуэтками. Радует лишь одно: в комнате идеальный порядок. Видимо, передалось от отца. Хотя и Алёна была очень чистоплотным человеком, в этом они с Арсением были очень схожи.       В комнате дочери Попов провёл не так много времени, как планировал. Он старался практически ни к чему не прикасаться, смотрел лишь глазами, как в музее. Увлечение дочери он уважает, хоть и не понимает. Для них с Антоном это исключительно «БЭТЭСЭ», а эти мальчики — все на одно лицо.       От прошлой комнаты нежной девочки не осталось и следа. Единственное, что не вписывалось в это чёрно-фиолетовую атмосферу — лис и ночник Антона, подаренный когда-то им самим Кьяре. С этими двумя вещами девочка не расстаётся даже по мере взросления.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

      Входная дверь, тихо захлопнувшаяся в первом часу ночи, разбудила спящего Арсения, подрывающегося в кровати. Он не гасил свет в спальне, всё ждал, когда его чудо домой вернётся. Всё смотрел на цифры времени, сменяющиеся на своём телефоне, но в скором времени тишина взяла своё.       Джек, спящий в своей лежанке фыркнул, услышав шевеление в прихожей, и тихо поднялся, сонно плетясь на источник звука. Уже через несколько секунд раздался тихий голос Антона, сюсюкающийся с любимым псом. С этого момента взволнованная грудь мужчины немного успокоилась, и он упал на подушку, отворачиваясь от двери лицом, чтобы его звезда, заявившаяся домой ночью, не сразу раскрыла его не спящее состояние.       Шаст достаточно долго не заходил в спальню. Сначала сходил на кухню, чем-то там пошуршал, потом зашёл в ванную и принял душ, а уже после — его влажные ноги потопали по ламинату в направлении спальни, в которой почему-то горит свет.       Арсений ничего из того, что происходит за его спиной, не видел. Он лежал с открытыми глазами и старался дышать ровно, хоть и хотелось обернуться, чтобы убедиться в том, что с его бунтовщиком точно всё в порядке. Но игра на то и игра, чтобы играть до самого конца.       Свет в комнате потушили, включив под потолком традиционный нежно-фиолетовый свет. Судя по всему, из ванной комнаты Шаст вышел голым, что подпитывало интерес Арсения к подглядываю, но он старался держать себя в руках и проявлять все свои актёрские способности.       Попов «спал» на покрывале, заняв свою половину кровати. Поэтому трогать покрывало Шаст не решился. Вместо этого послышался звук открывания купейной дверцы шкафа, а потом на тело «спящего» брюнета был максимально бережно и аккуратно накинут плед, сделанный под шкуру какого-то животного. Это их любимый плед. Тёплый, но не жаркий, легкий и приятный. Это дежурный плед их квартиры. Когда кто-то где-то засыпает, его укрывают именно им.       Матрас с противоположной стороны прогнулся, и второй конец пледа зашевелился. Стало тепло. Тепло и спокойно.       Без шевеления Арсений долго пролежать не смог. Как только дыхание Антона выровнялось, он, затаив дыхание, стал тихонечко невзначай переворачиваться на другой бок, как это обычно делают люди, уставшие спать на одном боку полночи.       Нос неожиданно мгновенно уткнулся в кудрявую шевелюру. Шаст лежал ближе, чем думал Попов. И лежал он к нему спиной. В голове всё моментально поплыло. Поплыл и сам Арсений. Игра окончена. Игра проиграна. Проиграна Поповым.       Его рука скользнула под одеялом, обхватывая Шаста за живот, прижимая к себе поближе. Ещё ближе, чем тот лежал. И тот послушно поддался. Слегка приполняв голову, старший увидел моргающие реснички, и стало абсолютно ясно, что его любовь всё ещё не спит.       — Злишься на меня?.. — тихонечко прошептал он в юный загривок.       — Нет, — спокойно ответили, продолжив смиренно лежать и касаться ягодицами чужого, но такого родного паха.       — Обижаешься?..       — Нет.       Абсурдно нахмурившись, Попов встал на один локоть и перегнулся через юное плечо, заглядывая в глаза того, кто и тут оказался довольно податлив.       — Тош?! — внимательно высматривая хоть какую-то реакцию в изумрудах, Арсений не мог её найти.       — М?       — Где ты был?       — Сначала у Кьяры, а потом у Ани с Тёмой.       — То есть... — брови старшего удивлённо взмыли. — То есть, в то время, когда я писал им в чат, ты сидел рядом?       — Да.       — И они тебя не сдали, продолжая со мной общаться так, будто тебя там нет?       — Да.       Почему-то Арсений усмехнулся. Вот только чему, Антон так и не понял. Ловкие пальцы голубоглазого подхватили завиток, спавший Шасту на лоб, и очень красиво принялись накручивать его себе на палец, посматривая то в ничего не понимающие изумруды, то на то, что он накручивает.       — Она поела? — вопрос прозвучал сдержанно.       — Поела, — Шаст сглотнул, смотря на Попова так, будто тот держит лезвие ножа у его красивой шеи.       — Тош, да что с тобой? — прядь упала из руки Арсения.       — Я боюсь.       — Чего?       — Она становится всё больше похожей на тебя.       Брюнет отстранился, давая парню чуть больше пространства. Тот выполз, усаживаясь у изголовья кровати с видом побитой собаки.       — Я боюсь, что в какой-то момент она решит взяться за то же самое, за что когда-то взялся ты.       — Чушь, — лицо бывшего киллера резко изменилось, в нём появилось опасение, хоть словами он всё это отрицал.       — Её тянет ко всему подобному, Арс!       — Я не допущу этого.       — Но она уже начала. Неужели ты не видишь, какой она становится? Холодной, отстранённой, порой жестокой! Ей нравится экстрим. Паркур – это лишь начало!       — Ей нет смысла заниматься киллерством.       — Она сказала мне, что видела у тебя пистолет, когда была маленькой. А ещё сказала, что ты часто приезжал к ним с Алёной уставшим.       — Она не могла его видеть... я... не... — Арсений хмурился. Он пытался вспомнить, был ли он аккуратен в этом вопросе. Перед Алёной ему было нечего скрывать, она итак всё знала, но вот Кьяра. Она была такой малышкой, что казалось, будто она ничего этого не заметит, а если и заметит, то никогда не вспомнит. Вот только с оружием ему приходилось ходить всегда, ради своей же собственной безопасности. Даже до дома дочери с женой.       — Арс... — переживающие изумруды посмотрели на брюнета. — Я прошу тебя. Если вдруг у нас хоть где-то есть что-то, что является свидетельствованием твоего прошлого, избавься от этого раньше, чем это найдёт она. Прошу тебя...