Мёртвый эфир

К утру Руслана уже смотрела на часы. Не просто смотрела — впилась взглядом в электронный циферблат, ожидая, когда будильник наконец даст команду вставать. Она не сомкнула глаз ни на минуту. Ни на секунду. Глаза жгло, веки стали тяжёлыми, как свинцовые пластины, но сон не приходил. Усталость валила с ног — такая глубокая, что, казалось, рухни она сейчас на пол, то не встала бы уже никогда. Но тело, предавшее её вчера, сегодня продолжало упрямо держаться на грани. Хорошо, что сегодня опять затишье. Ничего экстраординарного: обычные розыгрыши, стандартные новости, дежурная развлекаловка для слушателей, которым плевать, кто сидит у микрофона. Лишь бы голос звучал бодро. Секунда перевалила за минуту, и будильник издал свой характерный звук — противный, механический, словно кто-то скрёб металлом по стеклу. Руслана мгновенно выключила его, даже не глядя на экран, и с трудом оторвала тяжёлое тело от постели. Пол под ногами показался зыбким — пришлось на секунду ухватиться за спинку стула, чтобы не качнуло. На кухне она механически включила кофемашину. Чёрное кофе полилось в чашку — густая, пахучая струя, от запаха которой на секунду стало чуть легче. Затем щёлкнула крышка банки с энергетиком. Сладкая, приторная жидкость полилась следом, смешиваясь с горьким кофе. Руслана смотрела на эту бурлящую смесь без единой эмоции. Она влила в себя адский коктейль большими глотками, даже не поморщившись. Вкуса она не чувствовала — только обжигающе-холодное тепло, разливающееся по пищеводу. А вот от мысли о еде организм взбунтовался. Едва она представила кусок хлеба или ложку каши, как желудок скрутило резким рвотным позывом. Пришлось зажать рот рукой, переждать, медленно выдохнуть через нос. Машина завелась с пол-оборота — сегодня не подвела. Джинсы за ночь высохли, правда, стали жёсткими, как накрахмаленные, но это не имело значения. Руслана собралась на скорую руку: быстро натянула одежду, кое-как расчесалась, бросила в сумку ключи и телефон. В машине, на светофоре, она поправила волосы в зеркале заднего вида. Волосы торчали мелкими, аккуратными «бесами» — плойка постаралась, спиральки легли равномерно, но какой в этом смысл? Она с детства ненавидела свои волосы. Они были слишком тонкими, слишком непослушными, вечно путались и выглядели так, будто она только что встала с дивана, даже если провела час перед зеркалом. Ей хотелось сбрить их — собственно, как и сейчас. Но общество диктует свои правила. Женщина должна быть с длинной прической — так принято. Поэтому уже который год она стрижёт их до плеч и безжалостно завивает плойкой, превращая в идеальные, одинаковые локоны. Мыть можно реже, ухода меньше. Лишь бы от них отстали, лишь бы сожрали этот дурацкий образ — если его вообще можно назвать таковым. Стиль? Нет. Просто практичность. Других атрибутов для внешности она не использовала. Косметика — пустая трата времени и денег. В её возрасте (сколько там? двадцать два? — уже не юная, но и не старая) можно пока не наносить на лицо эту бессмыслицу в виде тональников и теней. Нравиться мужикам она не собиралась. Собственно, и без этого нравилась — что Петру, что тем немногим, кто попадался на пути. Но это их проблемы. Приехав в студию, Руслана быстро прошла к своему месту, плюхнулась в кресло и пробежалась глазами по программе эфира. Рядом уже сидел Игорь, задумчиво шевеля губами — зачитывал свой сценарий, как всегда, с показной серьёзностью. На месте диджея сегодня сидел мужчина из другого отдела. Михаил. Молчаливый, вечно сосредоточенный, с вечно мятой рубашкой. Его ставили за пульт, когда кто-то из постоянных не мог выйти. Затычка на все случаи жизни. Антона не было. Руслана невольно бросила взгляд на его пустой угол. «Уволился? Или просто не пришёл?» — промелькнуло в голове. Спросила без особого интереса, просто чтобы не гадать: — А где Антон? — На больничном, — ответил Игорь, даже не отрываясь от бумаг. — Главное, нам не заболеть. Она кивнула. Видимо, вчера ему уже стало плохо у неё дома. Она вспомнила, как он резко поднялся, как задышал глубже и чаще, как лицо покрылось серой бледностью. Тогда она подумала: «Нервы, или просто член оттопырился». А сейчас — понимание: человек болел. Похоже, уже тогда, за столом. И молчал. Руслана внутренне передёрнула плечами. Главное, чтобы она сама ничего не подцепила от него. Иммунитет и так на пределе. Организм ослаблен морфином, кофеином и бессонницей — стоит любому вирусу подобраться поближе, и всё рухнет. А болеть сейчас никак нельзя. Эфир не ждёт, коллеги не прикроют, Лена будет недовольна. «Пусть сам загибается от своей болезни, — подумала она жёстко. — Лишь бы меня не коснулось. Идиот: если чувствуешь, что заболеваешь, сиди дома, не заражай людей». Она выдохнула, прокашлялась — в горле всё ещё першило от утренней кофейно-энергетической смеси, — и включила микрофон. Эфир пошёл по накатанной: приветствие, новости, шутки Игоря, розыгрыши призов, музыка. Никаких происшествий. Никаких странных новостей про маньяка — на сегодня тема ушла, уступив место вчерашней аварии на трассе и открытию нового торгового центра. День казался на удивление заурядным. Предсказуемым. Почти скучным. И Руслана впервые за долгое время почувствовала не раздражение от этого, а почти благодарность. Пусть будет так. Пусть ничего не случается. Она не помнила, как добралась домой. Морок проглотил дорогу целиком — только смутные пятна фонарей за окном, скрежет дворников по сухому стеклу и этот ватный, липкий звон в голове. Дома она машинально заварила дешёвую лапшу из местного супермаркета — залила кипятком, подождала три минуты, съела, не чувствуя вкуса. Пластиковые пакеты захрустели под ногами, когда она побрела в комнату. Руки трясло мелкой, противной дрожью — такой, что она дважды пролила мимо рта остатки бульона. Первые два дня всегда самые тяжёлые. Но первые сутки уже прошли. Завтра выходной. Всего один день без необходимости надевать маску и выходить в эфир. Именно с этой мыслью она и уснула. Но ненадолго. Ровно на сорок пять минут и двадцать шесть секунд — она машинально глянула на часы, когда проснулась. Тело продолжало гудеть. Глухо, низко, как трансформаторная подстанция за стеной. Каждый сустав ныл, мышцы выкручивало, и в глубине, где-то под рёбрами, пульсировало назойливое, тоскливое: возьми, просто возьми, станет легче. На тумбочке, на выцветшей салфетке, лежал блистер с той самой последней таблеткой. Руслана смотрела на него, лежа на боку, и пальцы сами тянулись вперёд. Принять её сейчас — значит признать, что она зависима. А зависимой она не хотела быть. Это контроль, — напомнила она себе. — Сейчас — проверка. Пережить чёртову ломку. Не сломаться раньше времени. Она с трудом села, взяла с тумбочки никотиновую жвачку, закинула в рот. Приторно-сладкий, вяжущий вкус заполнил нёбо, вызвав короткую тошноту, но дрожь чуть утихла. Руслана откинулась на подушку и уставилась в потолок. Дожить. Чего бы это ни стоило. Всю ночь и следующий день она пролежала в постели, сворачиваясь клубком и снова вытягиваясь, когда судороги отпускали. Выходной день растянулся в бесконечную серую ленту — шторы задёрнуты, телевизор включён на минимальную громкость, какой-то сериал бормочет о чужой жизни. К вечеру второго дня стало легче. Не то чтобы хорошо — просто перестало ломать. И удалось уснуть. Целых шесть часов. Почти роскошь. В воскресенье Руслана поднялась рано. С утра переделала все домашние дела — механически, как робот: протёрла пыль, загрузила посудомойку, выбросила просроченные продукты из холодильника. В какой-то момент она просто наводила порядок, чтобы не думать. Чтобы руки были заняты. Потом приняла ванну — горячую, почти обжигающую, с дешёвой пеной, которая пахла синтетической сиренью. Вымыла волосы, уложила их плойкой в привычные локоны, посмотрела на себя в зеркало. «Выгляжу, на удивление, хорошо.»— Это не была гордость. Скорее холодная констатация факта: синяки под глазами чуть побледнели, кожа не такая серая, губы не трескаются. Она усмехнулась своему отражению, глянула в телефон. Сообщение от Петра пришло ровно в момент, когда она взяла трубку: Пётр: «Заеду за тобой через час» Руслана быстро выпила чашку чёрного кофе, натянула привычную форму — худи и те самые джинсы, которые постирала и привела в порядок, — и вышла из подъезда. Но пошла не к дороге, а в сторону соседнего квартала. Она всегда так делала: врала Петру про адрес. Называла другой дом, в пяти минутах ходьбы от её настоящего. Просто подстраховка. Мало ли. Он не должен знать, где она живёт. Она скользнула в подъезд новостройной многоэтажки — пахло свежей краской и пластиком, — встала у мутного окна и стала ждать. Через десять минут телефон пиликнул: «Я здесь». Руслана вышла из подъезда, сделав вид, что закрывает дверь ключом — нажила привычку, чтобы никто не догадался, что она тут чужая. На парковке у газона стояла его машина. Автомобиль среднего класса, но новый — тёмно-серый седан, стёкла тонированы. Руслана открыла дверь и скользнула на переднее сиденье. В салоне пахло чем-то кислым — перегаром, что ли, или застоявшимся потом, — вперемешку с приторным ароматизатором «морской бриз». От этого сочетания закладывало нос. Пётр сидел за рулём. Когда она выходила из подъезда, он уже смотрел — через зеркало заднего вида, — и провожал её взглядом до самой машины. Его взгляд был липким, маслянистым, как пятно на асфальте. Он был одет в бежевую парку, под которой угадывался свежевыглаженный костюм. Костюм сидел почти нелепо на его одутловатом теле — пуговицы на рубашке натягивались, брюки топорщились в районе колен. Голова выбрита почти до кожи, но кое-где угадывались островки облысения, которые он пытался скрыть этой агрессивной короткой стрижкой. Борода — ухоженная, но явно призванная скрыть второй подбородок и недоразвитую, чуть скошенную челюсть. Его карие глазки уже впились в неё. Уголки губ поднялись в сальной, предвкушающей улыбке. — Привет, дорогая, — произнёс он и потянулся к ней за поцелуем. Его вонючая пасть коснулась её губ, затем щеки, оставив влажный, тёплый след. Руслана не поёжилась. Не отстранилась. Ответила механически — чистым, отточенным движением, без единой эмоции. Как марионетка, которой дёргают за нитки. — Ну что, поехали? — улыбнулась она, сделав голос мягче, теплее — тем самым, который звучал по утрам в эфире. Дежурная ласка, за которой — пустота. — Уже кушать хочешь? — улыбнулся он игривым, заигрывающим тоном. — Хорошо, сейчас покормим нашу львицу. Он развернул машину, и они тронулись по шоссе в сторону ресторана-отеля — того самого, где проходили все их встречи. Каждый раз одно и то же. Один и тот же маршрут, одно и то же меню, одни и те же разговоры. Руслана смотрела на проплывающий мимо город — серые многоэтажки, обледенелые ветки, редких прохожих, кутающихся в воротники, — и на её лице не было ни тени эмоций. Это как шоу. Как развлекать слушателей в эфире. Только здесь она играет не голосом, а собой. И слушатель сегодня — один. Они подъехали к ресторану — уютному, с приглушённым светом и тяжёлыми портьерами. Руслана скользнула внутрь следом за Петром, и они заняли своё излюбленное место у окна: полукруглый диванчик, откуда видна парковка и часть заснеженной улицы. На входе уже пахло едой — жареным мясом, специями, свежим хлебом. И впервые за последние дни желудок отозвался настоящим, живым аппетитом. Не тошнотой, не спазмом, а глухим урчанием, напоминающим, что она не ела нормальной еды очень давно. Не той дряни, которую она обычно кидала в себя на бегу, от которой потом мутило. Они заказали быстро — как всегда, одно и то же: стейки из мраморной говядины, спагетти с морепродуктами и креветки в чесночном соусе. Пётр откинулся на стул, растянув губы в масляной улыбке, и принялся разглядывать её — медленно, смакуя, будто она была следующим блюдом. — Слушал всю неделю твой голос по радио и ждал, когда уже напишешь, — сказал он, не сводя с неё карих, бегающих глаз. — И как? — спросила Руслана, подавшись вперёд, сложив руки на столе — поза вовлечённости, отработанная до автоматизма. — Как всегда, сочно, — хмыкнул он, и его язык на секунду облизал нижнюю губу. Еду принесли почти сразу. Руслана набросилась на стейк, как голодный зверь — с неприличной жадностью, отрезая большие куски и проглатывая их почти не жуя. Говядина, прожаренная до идеальной корочки, с розовым соком внутри — мясо, которого она практически не видела в своей повседневной жизни. Вкус взорвался на языке, и на секунду она прикрыла глаза, позволяя себе это маленькое удовольствие. Пётр ел быстро, небрежно, пачкая бороду соусом. Чавкал, хрустел панцирями креветок, разрывая их пальцами, и откладывал шелуху на край тарелки. Руслана старалась не смотреть, но краем глаза всё равно видела, как капли стекают по его подбородку, как он облизывает пальцы. — Кого-то уже думаете пригласить на следующей неделе? — спросил он, жуя с открытым ртом. — Пока нет, — ответила она, проглотив кусок. — Гостей надо смотреть. Но мы с Леной обсуждали — хотим послать приглашение одному исполнителю кальянного рэпа. — Это кому же? — его глаза загорелись любопытством. — Ник вроде «Баобаб». По радио его песни иногда играют, — пожала плечами Руслана. — Так я его слушаю! — Пётр вытер рот салфеткой, оставив на белой ткани жирное пятно. — Песни у него за жизнь, для народа, можно сказать. Душевные. — Это да, — Руслана натянула улыбку. — Не сразу оценила, но сносно. Она солгала. Ей был глубоко безразличен этот исполнитель — его тексты вызывали у неё скорее смутную смесь отвращения и желания усмехнуться. Но клиент есть клиент. — Я взял два блистера, подумав над твоим предложением, — произнёс Пётр и полез в сумку. Его толстые пальцы извлекли заветные упаковки. Один блистер он положил на стол, аккуратно, почти торжественно. Второй — зажал в кулаке и поднял, демонстративно, как козырь. — Но второй ты получишь, если порадуешь меня наконец. — Чем? — Руслана взяла первую пачку, спрятала в карман худи и подняла глаза на его бегающий, маслянистый взгляд. — Ты очень хорошо работаешь на своей станции, — сказал он почти мечтательно, подавшись вперёд. — Твой голос… который издаёт твой прекрасный ротик. — Он улыбнулся, обнажив жёлтые зубы. — Можем ограничиться этим. Или, если захочешь, чем-то большим. Номер я уже забронировал. Руслана задумалась на секунду. Глядя в его лицо, на второй блистер, который так и остался в его мясистой ладони. Сценарий просчитался мгновенно: немного задержаться, сделать всю грязную работу за один день — и не видеть его несколько недель. Это звучало выгоднее, чем дробить встречи на мелкие, унизительные порции. — Конкретнее? — спросила она ровно. — Я с уважением отношусь к твоему забитому графику, — он слизал соус с указательного пальца, не спеша, с присвистом. — Твой ротик. Или, если ты так устала, то то, что прячется за этой безликой одеждой. Которая, кстати, совсем не украшает твоё милое личико. Руслана на секунду выгнула бровь — ни один мускул на лице не дрогнул. Внутри пронеслось: «Секс с ним — идея спорная. После его тела мне захочется отмыть с антисептиком все свои внутренности, куда он залезет. Нет, не годится». Она мысленно усмехнулась, внешне оставаясь бесстрастной. «Обойдётся минетом, хрен старый», — подытожила она. — Первый вариант вполне устроит, — сказала Руслана спокойно, ни тени эмоций. — Можем идти в номер. — Знал, что захочешь, — улыбнулся он, поднимаясь. От его самодовольства затошнило сильнее, чем от утренней ломки. Он отошёл к стойке ресторана, расплатился за ужин и внёс оплату за номер — Руслана видела, как он достал карту, как портье вежливо кивнул и протянул ключ-карту. Они прошли к лифту. Двери закрылись, и она почувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, кисловатое. Он не прикасался, только дышал. Номер был дорогим. Лепной потолок, хрустальная люстра, кровать, застеленная с такой идеальной гладкостью, что казалось, на ней никто никогда не спал. Тяжёлые шторы скрывали окна, и воздух пах синтетической чистотой. Пётр сбросил парку, оставшись в рубашке, которая натянулась на животе, и подошёл к ней вплотную. Руслана смотрела на него сверху вниз — на низкого, толстого урода с короткими ногами и жирными щеками. Мысли отключились, как по щелчку тумблера. — Не замечал, какая ты высокая, — произнёс он, проведя шершавой ладонью по её подбородку, затем по щеке. — Придётся нагибаться на коленях, милая. Руслана опустилась на пушистый ковролин рядом с его ногами, даже не вздохнув. Его руки тут же оказались на её лице — гладили, мяли, затем полезли в волосы, спустились ниже, под ворот худи, сжали грудь. Она чувствовала его учащённое дыхание, видела, как в брюках медленно, некрасиво набухает возбуждение — тугой бугорок, приподнимающий ткань. Пётр расстегнул ширинку, спустил бельё. В нос ударил резкий, кислый запах немытого тела и старого пота. Руслана взглянула на короткий, бледный орган в куцых волосах, сжала челюсть, чтобы не закашляться. Она видела и хуже. Намного хуже. — Давай, не стесняйся, львица, — выдохнул он, уже на пределе, стоя над ней, как полураздетый колосс на глиняных ногах. Руслана обхватила его рукой — уверенно, механически, без нежности. Задержала дыхание, как в детстве, когда перед ней ставили тарелку с ненавистной кашей. И взяла в рот, начав однообразные, отработанные движения, упираясь лицом в его пах и свисающий живот. Пётр застонал — противно, с присвистом. Его тучное тело вздымалось в такт каждому её движению, ноги чуть подкашивались. Рука опустилась на её затылок, сжала волосы так сильно, что защипало кожу, и он начал направлять её голову — резче, глубже, заставляя брать почти до корня. Руслана на секунду вдохнула через нос, чтобы не задохнуться, и усилием воли подавила рвотный рефлекс. Язык нажимал на спинку, создавая нужное давление. Не сейчас. Тело не должно подвести — это провалило бы всю задачу. Он задвигался сам — короткими, неловкими толчками, продолжая тянуть её за волосы на себя. Его живот трясся, дыхание сбилось на хрип. Напряжение достигло пика, и он простонал — громко, как раненый зверь. Рот Русланы наполнился вязкой, солёной жидкостью. Вкус отвращения — тепло, соль, горечь. Она проглотила сразу, не раздумывая, чтобы весь ужин не оказался на дорогом ковролине, и подняла глаза. Всё ещё стоя на коленях, она смотрела на него снизу вверх. Пётр поправил брюки, застегнул молнию и улыбнулся. Погладил её по голове, как провинившуюся, но исполнившую приказ собаку. — Молодец, львица, — произнёс он довольно, всё ещё часто дыша. — Очень хорошо. И протянул второй блистер. Руслана взяла таблетки, бесшумно положила в карман. Поднялась с пола, вытирая губы тыльной стороной ладони — медленно, без брезгливости, просто механически. Ни тени эмоций. Ни ненависти, ни отвращения, ни облегчения. Пустота. — Отвезешь? — спросила она. — Возьми на такси, и на покушать, — сказал он, вытянув из кармана брюк пачку купюр. Отсчитал несколько, сунул ей в руку. — Не хочу, чтобы ты худела на своей работе. Совсем формы потеряешь. Руслана кивнула, вышла из номера и уже в коридоре открыла приложение такси. «Щедрый куш на сегодня, — подумала она, спускаясь на лифте. — Может, чаще врать насчёт графика?» Тут же одёрнула себя: нет, он не тупой. И нельзя приучать его к тому, что это будет каждый раз. Пусть остаётся привилегией, а не базовым минимумом. Привыкнет — перестанет достойно платить. А так хотя бы сам будет на мушке. Помучается.