Мёртвый эфир

Смена закончилась. Вместе с последними словами розыгрыша и фальшивыми пожеланиями «хорошего вечера» слушателям. Руслане казалось, что из неё вытянули все силы — те, что и так сегодня были на пределе. Она держала улыбку, как маску, держала голос, как канат над пропастью. Теперь мышцы лица ныли от напряжения, а связки саднило. Она сняла наушники, положила их на стойку, взяла пакет с мокрыми джинсами и вышла из студии. В коридоре остановилась у зеркала, натягивая пуховик. Осмотрела себя — привычно, без надежды увидеть что-то хорошее. Зимой невозможно выглядеть нормально, по-человечески. А в этом проклятом городе зима тянется бесконечно: ноябрьские сумерки плавно перетекают в мартовскую слякоть, и кажется, что солнца не было никогда. Она поправила шапку, выпустив асимметричную прядь, которая падала почти на лицо — чтобы скрыть синяки под глазами, хотя бы немного. Вроде нормально. Сзади бесшумно подошёл Антон. Она заметила его отражение в зеркале — он был одет в лёгкое пальто, почти осеннее. В таком можно было простыть до костей за пять минут. — Я вызвал такси, — сказал он, подходя ближе. — Скажешь водителю свой адрес. Руслана кивнула, не оборачиваясь. Машина подъехала быстро, будто дежурила у входа. Они сели на заднее сиденье, и такси нырнуло в снежный, серый город. На дорогах был почти час пик — сплошные красные огни хвостовых фонарей, — но водитель виртуозно петлял по дворам, и они успели прорваться к её району раньше, чем она ожидала. Водитель высадил их у знакомой пятиэтажки с облупившимся рисунком лебедей на торцевой стене. Район считался криминальным — стоило указать его в анкете сайта знакомств, как диалог сворачивался сам собой. Руслана к этому привыкла. Типичные неженки, которых мамочка кормила с ложечки до двадцати лет. Может, и этот Антон сейчас увидит, где она живёт, и отвалится. Только быстрее. Они вышли из машины — и ветер сразу же ударил в лицо колючей снежной крупой. Руслана передёрнула плечами, втянула голову в воротник. Она всегда старалась находиться либо в машине, либо в помещении: стоять на улице для неё было пыткой. Антон же, казалось, не ощущал холода вовсе. Шёл бодро, плечи не поджимал, даже не щурился. Шагал по сугробам, как по асфальту в июле. — Вот моя машина, — указала Руслана на блестящий синий седан. Сегодня она как раз была с мойки — хотелось хоть немного света в этой серости. — Популярная модель, — Антон обошёл автомобиль, осматривая его со всех сторон, словно врач пациента. — Можно ключи? Она кивнула, протянула брелок и ключ. Сама тут же нырнула внутрь салона, чтобы спрятаться от холода. Антон возился снаружи: открыл капот, залез под него, потом в багажник за инструментами — у неё там был набор на всякий случай, хотя она не понимала в механике ничего. Он хмурился, что-то проверял, крутил, заводил — и снова глушил. Где-то час он провозился на морозе, почти не заходя в машину, не греясь. Стоял в своём тонком пальто, и, казалось, ему было всё равно. Руслана смотрела на него из тёплого салона и думала: «Закалённый до мозга костей. Или дурак». Наконец, когда она уже начала мёрзнуть даже в машине, Антон повернул ключ — и двигатель ровно заурчал. — Неужели, — выдохнула Руслана вслух, высовываясь из окна. — Благодарю. — Но лучше сними гараж или хотя бы арендуй бокс на зиму, — сказал Антон, поправляя дреды, которые растрепал ветер. — В нашем климате такие машины быстро выходят из строя. Конденсат, перепады — всё летит. — Тебя подбросить домой? — предложила она. Жест доброй воли, не более. — Ты же говорил, что автобус ходит редко. — Я дойду, не нужно, — ответил он монотонно. А потом, чуть помедлив, добавил: — Могу подождать у тебя следующий рейс? — Да, конечно, — кивнула Руслана и вышла из машины. Замок щёлкнул, сигнализация мигнула фарами. Они зашли в подъезд. Внутри ещё не до конца отмыли следы вчерашнего убийства. На грязных ступеньках осталась ярко-алая лужа, затёкшая в трещины плитки. Запах — смесь крови, дешёвого пива и мочи — висел плотным, почти осязаемым облаком. Руслана краем глаза наблюдала за лицом Антона. Он не дрогнул. Ни от вида крови, ни от вони. Так же, как и она, прошёл мимо, даже не замедлив шаг. Замок её двери щёлкнул сухо и надёжно. Дверь — из светлого дерева, единственная дорогая вещь в этой квартире — открылась. Внутри пахло кофе, старым табаком и чем-то химическим — тем самым, что въелось в её одежду и волосы. Её дом. Место, куда она за эти годы впервые впустила постороннего. — Я не убиралась, если что, — произнесла она равнодушно. Ей было всё равно, но формальности соблюсти надо. — Кофе будешь? Антон молча осмотрел интерьер: дешёвая кухонная гарнитура, одинокий стул, заляпанная плита, которой явно пользовались редко. Он сел за стол — небольшой, пластиковый, с царапинами — и посмотрел в окно, где уже темнело февральское небо. — Нет, благодарю, — ответил он. Помолчал. Повернул голову к Руслане. — Странное у нас знакомство, не находишь? — Мы коллеги, — она поджала губы и отпила глоток воды из кружки, которую не мыла с утра. — Так что не сказать, что странное. Она продолжала смотреть на его лицо, постепенно отогреваясь. И заметила то, что не видела в студии: под глазами Антона залегали глубокие тени, а кожа — ещё час назад казавшаяся здоровой — теперь приобрела какой-то сероватый, землистый оттенок. Будто маска сползла. Руслана уже жалела, что позволила ему войти. Её взгляд скользнул по его лицу, по ухмылке, по сильным рукам, лежащим на столе. Она быстро отвела глаза, ощутив внутри сосущее, не вовремя проснувшееся желание. «Недотрах даёт о себе знать, — подумала она с досадой. — Но нельзя. Он и так уже знает, где я живу». — Твоя квартира? — спросил Антон, вернувшись к ней взглядом. — Снимаю, — ответила сухо. — Своей нет. Отчим отжал. — Он имеет доли, или как? — парень чуть нахмурился, в зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Мать, больная раком, под его манипуляциями переписала всё на него, — объяснила Руслана с пугающим спокойствием. — Типичная история. Ничего такого. — И ты не думала оспорить это в суде? — У нас это бесполезно, — усмехнулась она, коротко и горько. — Плевать уже. Лишь бы не писал и не звонил. А если сдохнет или его этот маньяк прикончит — вообще сказка. — У тебя в подъезде убили людей, — произнёс Антон, отводя взгляд куда-то в сторону, на заиндевевшее окно. — А ты даже никому не сказала. Поехала на работу. — А мне плакать? — Руслана выгнула бровь. — Район не самый приличный. Одними отбросами меньше. Антон помолчал. Потом медленно перевёл на неё взгляд — и сказал тихо, почти доверительно: — Тебе ведь не только на это всё равно. Она замерла. — В целом, — продолжил он, — снимать квартиру в этом районе, вести шоу, пить тонны кофеина и жить на нервах… Удивлён, что с такой реакцией ты вообще человек. — А кто ещё? — хмыкнула Руслана, чувствуя, как в груди разрастается тупое раздражение. — Не собака и не кошка же. Он не ответил. Свёл брови, выдохнул, поправил дреды — жест, который стал уже привычным. — Другие отреагировали бы иначе, — произнёс ровно. — В эфире ты совсем другая. — Это рабочая этика. Ничего более. — До работы здесь я иногда слушал эту волну. Ты хорошо лжёшь, — в его глазах зажглись какие-то странные, почти весёлые чертики. — Я не буду с тобой говорить о философии, — закатила она глаза. — А чтобы жить — нужно врать. — Это верно, — кивнул он. — Но кому-то приходится врать в два раза сильнее. Психика должна быть подходящей. — Что же, значит, у меня талант, — бросила Руслана с натянутой улыбкой. Она потянулась к пакету с мокрыми джинсами, вытряхнула их в стиральную машину. Запустила быстрый режим, нажала кнопку. — Что с ними случилось? — спросил Антон спокойно, наблюдая. — В снег упала по дороге, пришлось купить новые, — соврала она без тени эмоций, на автомате. — Да, снега в этом году много, — кивнул он. И в его голосе не было ни намёка на недоверие. Или ему было всё равно? Руслана повернулась к нему. Машина за спиной зажужжала, заливая воду. И тут она заметила: Антон снова смотрел на неё тем самым взглядом. Но лицо его — ещё минуту назад казавшееся просто усталым — теперь исказилось чем-то более глубоким. Под глазами залегли чёрные круги, а зрачки расширились, почти съедая зелёную радужку. Он смотрел так, будто видел её насквозь — сквозь кожу, сквозь рёбра, до самого нутра. И этот взгляд был… голодным. Давящим. Поглощающим. Руслана внутренне смутилась — так, как не смущалась уже много лет. Но внешне осталась бесстрастной. Ни тени эмоций. Только лёгкое напряжение в плечах. Антон вдруг задышал чаще, глубже — как человек, которому не хватает воздуха. Он резко встал из-за стола, едва не опрокинув стул, и начал натягивать пальто дрожащими, почти судорожными движениями. — Опаздываю, похоже, — бросил он, не глядя на неё. Голос сел, стал ниже и хриплее. — Тогда до завтра, — произнесла Руслана спокойно, как ни в чём не бывало. Она проводила его до двери. Замок щёлкнул, Антон вышел на лестничную клетку — и даже не обернулся. Просто исчез в полумраке подъезда, растворился в запахе крови и дешёвого пива. Руслана закрыла дверь, повернула ключ. Прислонилась спиной к косяку и тихо усмехнулась. «Что это с ним? — подумала она. — Нервы сдали? Или член оттопырился в штанах — и застеснялся?» Она пожала плечами. Впрочем, не важно. Главное — своё дело он сделал, машину починил. Остальное не имеет значения. Руслана прошла на кухню, взяла банку энергетика, открыла и сделала долгий, жадный глоток. Глаза скользнули по столу — там, где только что сидел Антон. На столешнице осталось едва заметное тёмное пятно. Она потрогала его пальцем. Влажное. Она поднесла палец к носу. Запах металла. Крови. Но Руслана даже не вздрогнула. Просто вытерла руку о штанину и пошла в ванную, дожидаться, пока закончит стиральная машина. Завтра на работе она всё равно его увидит. Так что, в сущности, можно радоваться: он ушёл сам, не пришлось выпроваживать, не придумывать унизительных отговорок и не чувствовать себя ещё более одинокой после того, как захлопнется дверь. Машинка противно запищала, возвещая конец стирки. Руслана выгрузила мокрые джинсы, развесила их на сушилке — они свисали тяжёлыми, бесформенными тряпками, как будто сами стеснялись утреннего позора. Затем она быстро дожевала остатки вчерашней пиццы — холодной, с засохшим сыром, который противно хрустел на зубах, — и рухнула на кровать. Тело отозвалось глухой, разлитой болью. Каждая мышца ныла так, будто её вчера переехал грузовик. И ещё эта странная зябкость — в квартире будто стало холоднее на несколько градусов, хотя батареи были горячими. Руслана натянула одеяло до подбородка, но озноб не проходил. Симптомы ломки. Почти как в Гугле, только хуже — потому что не отмотать назад, не закрыть вкладку. Она стиснула зубы, чувствуя, как по позвоночнику пробегает липкая волна тошнотворного напряжения. — Сука, — прошипела она сквозь зубы и с силой ударила кулаком по матрасу. Пружины жалобно скрипнули, но боль в пальцах хотя бы на секунду перекрыла внутреннюю дрожь. Рука сама потянулась к тумбочке. Пальцы нащупали упаковку зубсольва, вытряхнули таблетку. Руслана проглотила её насухо, поморщившись от горечи, и несколько секунд сидела неподвижно, ожидая, когда лекарство хотя бы чуть-чуть притупит острую резь в суставах. «Ничего серьёзного, — уговаривала она себя, закрывая глаза. — Я не подсела. Это просто досадная оплошность. Небольшая. Не более». С каждым вздохом она вслушивалась в себя: симптомы не усугубились, но где-то на периферии сознания пульсировала тревога — вдруг станет хуже? Вдруг эта лёгкая дрожь перерастёт в судороги? Завтра снова смена. Нужно прийти в себя. Нужно просто пережить эти дни, как переживают грипп или отравление. Всего несколько дней — и она снова будет контролировать ситуацию. Она начала считать в уме: через сколько можно принять следующую дозу, чтобы не сорваться окончательно? С учётом сегодняшнего превышения… четыре дня минимум. Лучше — неделя. Всего неделя. Семь коротких дней. Она справится. Но сегодня — сегодня её ждёт бессонница. Руслана знала это уже по первому покалыванию в затылке, по той неестественной бодрости, которая приходит, когда организм слишком измотан, чтобы уснуть. Никакой энергетик завтра утром бодрость не вернёт — это будет лишь химический удар по и без того изношенным нервам. Она с трудом поднялась с кровати, прошлёпала босыми ногами в ванную. Открыла зеркальный шкафчик, достала блистер с морфином. И замерла. Одна таблетка. Всего одна. А она и не заметила, как закончились. Руки задрожали — мелкой, предательской дрожью, которую невозможно было остановить. Блистер выпал из пальцев, звякнул о край раковины и упал на пол. Руслана нагнулась за ним, сжала пустые ячейки с такой силой, что пластик хрустнул. — Вот же… чёрт возьми, — прошептала она. Голос сел, стал чужим. — Блять… Быстрыми шагами она вернулась в комнату, села на край кровати, обхватив себя руками. Взяла телефон — экран ослепил белым светом, пришлось сощуриться. Открыла чат с Петром. Тем, кто давал ей таблетки. Пётр был мерзким, сальным человеком. Она помнила его ещё из больницы, когда водила мать на химиотерапию. Он работал то ли фармацевтом, то ли кем-то вроде санитара с доступом к лекарствам — точно она не знала, да и не хотела знать. Но он всегда смотрел на неё так… липко. Раздевал глазами. И когда мать начала угасать, а Руслана тайком стащила первые таблетки, чтобы заглушить боль, Пётр оказался тут как тут. Словно ждал. Она и сама винила себя. Ещё тогда, у постели матери, она ела её лекарства — пряталась в туалете, давилась горькими крошками, чтобы не разрыдаться в голос. А мать, оказывается, всё это время улыбалась ей в лицо и тихо переписывала квартиру на отчима. Предательство пришло не снаружи — оно проснулось внутри, в этих маленьких белых таблетках, которые сначала помогали, а потом потребовали плату. Пётр всё это время был рядом. Тут как тут. Руслана сглотнула и напечатала: «Морфин закончился. Когда встретимся?» Ответ пришёл почти мгновенно — будто он сидел с телефоном в руке и только и ждал этого сообщения. Как паук в центре паутины. Пётр: «Лучше в воскресенье. Кафе „Жасмин“, где мы были». Руслана сжала телефон так, что побелели костяшки. Глубоко выдохнула — носом, ртом, стараясь не закричать. «Два блистера. У меня плотный график в этом месяце, даже на выходных не будет времени». Коротко, сухо. Чтобы он не подумал, что она готова торговаться или унижаться. Пётр: «Это отмазка, чтобы сократить количество наших встреч? Так не годится, Руслана. Я даю тебе сертифицированный препарат, а не палёный из даркнета. Не разочаровывай меня». Челюсть свело судорогой. Внутри вскипела такая ярость, что на секунду потемнело в глазах. Она швырнула телефон на тумбочку — тот глухо ударился о дерево и отскочил на пол. Поджала губы так, что они побелели. — Старый хуй, — прыснула она в пустоту комнаты. Теперь от Петра не отделаться. Она сама себя загнала в клетку, и ключ был у него. С другой стороны… иметь с ним дело выгодно. Даст морфин — и не надо тратить свои деньги, не надо рыскать по даркнету, не надо бояться, что вместо лекарства подсунут отраву. Он даже купит что-нибудь иногда — кофе, например, или какой-нибудь дешёвый салат. Словно с него не убудет. Ничто другое не радовало. Только эта возможность — не платить. Она вдруг задумалась: а что если просто перестать принимать морфин? Прекратить — и всё. От этого ничего не изменится. Ведь это не зависимость. Это… контроль состояния. Она контролирует дозу, частоту, всё. Она сильнее, чем какая-то химия. Начать ходить к психологу, пить антидепрессанты? Руслана рассмеялась вслух. Смех вышел коротким, горьким, похожим на кашель, и разнёсся по пустой комнате, ударившись о стены. Да, стать «проработанной» идиоткой, которая будет вести блог на тему «психолог и антидепрессанты — это геройский подвиг и комфорт психического здоровья». Платить незнакомому человеку за то, что он будет делать вид, будто ему не всё равно. Сидеть в душной комнате с пластиковыми цветами и рассказывать, как ей обидно, что мать всё отписала отчиму. Да если бы не эти ярлыки на самые простые вещи, психологам бы никто не платил. Бывший говорил, что у неё ОКР, — из-за того, что она каждый раз, когда приходила домой, протирала телефон спиртовой салфеткой. «Ты ненормальная», — сказал он тогда, даже не улыбнувшись. Как будто гигиена — это диагноз. Какая же это всё неточная наука, как и астрология. Полный бред, на который люди ведутся, потому что боятся остаться одни со своей головой. Она закинула в рот никотиновую жвачку, резко, почти агрессивно разжевала, чувствуя, как приторно-сладкий вкус заполняет рот. Включила телевизор — первый попавшийся сериал, где кто-то бежал по коридору, кто-то кричал, а на заднем плане играла безликая, бодрая музыка. Руслана уставилась в экран, но не смотрела. Картинка мельтешила за стеклянной пеленой усталости. Всё равно нет смысла спать. Сон не придёт. Бессонница уже устроилась на краю кровати, как молчаливый, терпеливый гость, который знает — она никуда не денется. Она вытянулась на спине, положив руки вдоль тела, и стала считать вдохи. Один. Два. Три. В ушах шумело — то ли от никотина, то ли от усталости, то ли от той пустоты, которая разрасталась внутри, заполняя собой все щели, оставленные морфином, отчаянием и этой бесконечной зимой.