Мёртвый эфир

Руслана быстро приняла душ — тёплая вода скользила по коже, но не согревала. Она вытерлась насухо, натянула старую футболку и легла в кровать, укутавшись одеялом почти до подбородка. И всё равно было холодно. Словно уличный мороз пробрался не сквозь щели в окнах, а глубже — под кожу, влился в вены и теперь медленно циркулировал вместе с кровью. Завтра никуда не нужно. Как и следующие три дня. Эта мысль принесла с собой странное, почти забытое облегчение. Можно будет передохнуть. Никуда не спешить. И главное — обдумать всё. Неторопливо, без лишней суеты. Но обдумать предстояло кое-что поважнее выходных. Нужно ли рассказывать полиции о своих подозрениях? Или всё же держать их при себе — чтобы держать Антона на поводке? Она лежала на спине, глядя в потолок, и перебирала варианты, как чётки. Если расскажет на следующем допросе, её вряд ли защитят. Она не в кино, где свидетелей прячут по гостиницам и выдают новую личность. Она знала, как работают правозащитники — точнее, как они не работают. Много кого убивали преступники после того, как выходили на свободу. Никто никого не защищал. И тут будет так же. Им плевать на свидетелей. Им нужна информация, поймать маньяка, стать героями. И поймают — возможно. Но она к тому моменту может уже гнить в могиле. И её, наверняка, упомянут в каком-нибудь тру-крайм-канале. Очередная жертва «Дракулы», девушка, которая работала на радиостанции. Красивая история. На один выпуск. Она понимала: эту ночь она тоже не уснёт. В голове шумело, но не от усталости — от тревоги, которая вибрировала на низкой, почти неразличимой частоте. Морфин принимать нельзя — иначе организм окончательно привыкнет, и она станет не лучше Антона. А этого она себе не могла позволить. Никогда. Руслана включила телевизор. Какое-то глупое реалити-шоу: люди с нарисованными улыбками ссорились из-за пустяков под неестественно ярким светом софитов. Она смотрела, не отрываясь, хотя мозг почти не обрабатывал картинку. Она просто смотрела — чтобы отвлечься. Чтобы пережить эти несколько дней неизвестности, когда даже работа не поможет уйти от реальности и навязчивых мыслей. Она ненавидела неопределённость. Всё должно быть точно спланировано, просчитано, предсказуемо наперёд. А сейчас — одна сплошная неизвестность. Руслана сжала ладонь в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Боль отрезвила, но ненадолго. Всё непредсказуемо. И её судьба зависит от того, как хорошо будут искать менты. А они, судя по скорости, всё не могут его найти. Два конца у одной проблемы. Расскажет — ему ничего не стоит перед тем, как сесть, убить её. Не расскажет — будут дальше гадать и искать, а он останется на свободе. Где-то рядом. Но у неё будет козырь. Пусть и хлипкий, но козырь. Ещё и эта глупая ошибка: она рассказала ему про отчима, про мать. Всё выложила, как на духу. Можно было бы соврать — сказать, что у неё гиперопекающие родители, которые следят за каждым шагом, что убить её под шумок просто не выйдет. Но нет. Ляпнула правду. И теперь он знает, что она одна. Совсем одна. Руслана села на кровати, спустила ноги на холодный пол и побрела в ванную. Открыла ящик с таблетками, перебирая блистеры. Мелатонин. Слабая артиллерия, но вдруг поможет. Она вытряхнула две таблетки на ладонь, проглотила насухо, поморщившись от лёгкой горечи, и вернулась в комнату. Выключила телевизор — комнату поглотила тишина, нарушаемая только отдалённым гулом машин за окном. Она лежала, вслушиваясь в себя, ожидая действия снотворного. Оно не подействовало. Руслана уснула только под утро — провалилась в тяжёлое, без сновидений забытьё, а проснулась ближе к вечеру. Солнце уже садилось, и комнату заливал тусклый, неживой свет. Телефон молчал — ни звонков, ни сообщений. Она была почти рада: никому не нужна, никто её не беспокоит. Так прошли эти три дня. Она не выходила из дома. Даже не заказывала доставку — ела то, что было в холодильнике, маленькими порциями, без аппетита, просто чтобы заглушить голод. Дверь оставалась закрытой на все замки — даже днём, даже когда она просто переходила из комнаты в кухню. В рабочем чате телефона гудели уведомления: все паниковали. Лена написала, что полиция придёт на работу после выходных — всех допрашивать. В новостях уже пестрили заголовки. «Убийство на радиостанции: новые жертвы местного Дракулы». «Двое сотрудников "Мотор FM" погибли в стенах студии». Естественно, никакое шоу не шло эти три дня. Слушателей предупредили: технический перерыв. Руслана читала комментарии — кто-то выражал соболезнования, кто-то требовал расстрела, кто-то писал про заговор. Она закрыла приложение и положила телефон экраном вниз. На третий день она достала из тумбочки календарь, где аккуратно, почти каллиграфическим почерком были обозначены дни приёма. Пересчитала. Чистая неделя. Ровно столько, сколько нужно. Ни одного лишнего крестика. Это значило, что она справилась. Девушка поднялась с кровати — на этот раз легко, без утренней ломоты в костях — и направилась в ванную. Распаковала новый блистер. Достала пилюлю. Отработанный, почти медитативный ритуал: пепельница, ложечка, аккуратное растирание в порошок. Белая дорожка легла на зеркальную поверхность ровно, как взлётная полоса. Руслана замерла на секунду, глядя на неё. Выдохнула — медленно, с предвкушением. И вдохнула. Всё до единой крупицы, глубоко, с хрипотцой. Тепло разлилось по венам — не резко, а мягко, постепенно, как если бы кто-то разжал ледяные тиски, сжимавшие её грудь всё это время. Тревога ушла. Стресс ушёл. Мысли об Антоне остались где-то далеко — за стеклянной стеной, которую этот морфин только что возвёл между ней и миром. И мысли о завтрашней смене, о допросах, о мёртвом Михаиле — всё осталось по ту сторону. Было плевать. По крайней мере, в этот момент. Она позволила себе потерять контроль — специально, осознанно, как сбрасывают тяжёлый рюкзак перед долгой дорогой. Тело стало ватным, приятно тяжёлым. Веки налились свинцом. Сон — нежный, убаюкивающий, без сновидений — нагрянул почти сразу, как тёплая волна, накрывшая её с головой. Руслана вытянулась на кровати, приоткрыв губы, и провалилась в темноту, даже не вспомнив выключить свет в прихожей. Будильник разлепил веки своим противным, механическим скрежетом. После морфина просыпаться всегда тяжело — тело ватное, голова будто набита мокрой ватой, и первые несколько секунд не понимаешь, где ты и какой сегодня день. Но сегодня, к удивлению, Руслана чувствовала себя нормально. Не хорошо, нет. Но нормально — настолько, насколько это вообще возможно после всего, что случилось. Она отключила все мысли — просто щёлкнула внутренним тумблером, как отключают свет в ненужной комнате, — и принялась собираться на работу. Механически, на автопилоте: почистила зубы, натянула джинсы, заварила кофе, закинула в рот никотиновую жвачку. Машина завелась с пол-оборота. Она поехала в студию, как на очередную смену. План был — пусть и шаткий, но план. Она припарковалась на привычном месте — подальше от фонарей, ближе к выезду, — и вошла в здание радиостанции. На посту охраны сидели двое новых — ни одного знакомого лица. Старых, видимо, уволили или перевели: после убийства начальство не рисковало оставлять прежних. Само здание было вычищено до стерильного блеска — полы надраены, стены вымыты, даже запах дешёвого освежителя воздуха перебивал любые намёки на недавнюю трагедию. Словно ничего не случилось. Словно Михаил никогда не лежал на том самом линолеуме с распахнутыми глазами. Руслана не обратила на это внимания. Не позволила себе. Прошла по коридору, толкнула дверь студии — и замерла на секунду у порога. За пультом уже сидели двое. Игорь — с неизменной кружкой кофе, — и Антон, который, как ни в чём не бывало, о чём-то оживлённо болтал с коллегой. Улыбался. Кивал. Жестикулировал. Он выглядел… нормально. Сегодня на нём была та самая футболка с логотипом Marlboro, которую она запомнила ещё при первой встрече. Кожа приобрела ровный, почти здоровый оттенок — ни той болезненной бледности, ни землистых теней. Он не выглядел истощённым, как в прошлый раз, когда заявился на работу раньше срока и спорил с Михаилом. Щёки не впали, губы не посерели. И руки. Руслана невольно скользнула взглядом по его предплечьям, когда он подвинул пульт. Футболка с коротким рукавом не скрывала их. Но на коже не было ни следа тех самых укусов — ни багровых отпечатков зубов, ни корост, ни даже намёка на шрамы. Чистая, гладкая кожа, будто ничего и не было. Как такие раны могут зажить за несколько дней? — пронеслось в голове. Она тут же одёрнула себя: хватит. Не сейчас. Не отвлекаться. Руслана села за микрофон, развернула сценарий и притворилась, что читает. Сегодня их всех допросят — обещали следователя к десяти утра. Посмотрим, как Антон будет выкручиваться, если он решил остаться на работе, сидеть здесь, строить из себя невинного. Суть не меняется: либо он и есть тот самый маньяк, либо знает, кто это сделал. И то и другое — не в его пользу. Сценарий на сегодня оказался коротким — даже розыгрыша не было. Только новости, заявки от слушателей, музыка, поздравления с днём рождения. Аскетично, формально, без привычной развлекаловки. Видимо, программа тоже была на нервах. Они с Игорем начали программу. Слушатели были взволнованы — сообщения сыпались одно за другим, люди спрашивали про убийство, про то, безопасно ли теперь приходить в здание, не планируют ли закрывать радиостанцию. Игорь отвечал общими фразами, держа улыбку — не свою обычную, искреннюю, а ту, которую надевают, когда надо, но не хочется. Даже он, вечно жизнерадостный семьянин, сегодня играл роль. Руслана читала новости ровно, без единой запинки, её голос звучал спокойно и профессионально — как в лучшие дни. Но кожей она чувствовала на себе тяжёлый взгляд. Тот самый. Антон не смотрел на пульт, не следил за уровнем звука — он смотрел на неё. И на его губах застыла едва заметная ухмылка — та самая, от которой у неё внутри всё сжималось. Только сейчас это не раздражало. Это напрягало. Фоновое, давящее ощущение, будто кто-то медленно затягивает петлю. Руслана продолжала читать, не поднимая глаз, но внутренне собралась, как пружина. «Улыбайся, урод, — подумала она про себя, переворачивая страницу сценария. — В тюряге так улыбаться не будешь. Тебя скоро найдут и вычислят. И тогда посмотрим, как тебе будет весело». Она не отрывалась от эфира. Микрофон горел красным, и её голос лился в эфир — чистый, уверенный, почти убаюкивающий. Только пальцы, лежащие на столе, чуть заметно дрожали. Когда утренний эфир наконец закончился, красная лампочка микрофона погасла, и в студии повисла та особая тишина, которая бывает только после нескольких часов непрерывной говорильни. В дверях появилась Лена — редактор выглядела так, будто не спала уже сутки: под глазами залегли глубокие тени, складка между бровями стала резче, а голос звучал с хрипотцой. — Следователь уже пришёл, — произнесла она, окинув взглядом своих подчинённых. — Сейчас по одному в мой кабинет, на допрос. Пообедаете позже, если не успеете. Она развернулась и вышла, каблуки застучали по коридору — резко, отрывисто, как метроном, отсчитывающий чьи-то последние минуты. — Ну что, идём? — кивнул Игорь в сторону двери, и в его голосе не было привычной бодрости.