Мёртвый эфир

Руслана поднялась из-за стола, и все трое — она, Игорь и Антон — вышли из студии. По коридору, мимо вымытых стен и пахнущих хлоркой углов, они направились к кабинету редактора. У дверей уже выстроилась небольшая очередь из других сотрудников радиостанции — кто-то мял в руках телефон, кто-то нервно листал ленту новостей, кто-то просто стоял, уставившись в одну точку. Давали показания все — даже те, кого не было на работе в день убийства. Очередь медленно таяла. Из их компании первым вошёл Игорь — пробыл внутри минут пятнадцать, вышел с каменным лицом и сразу ушёл в сторону буфета, ни на кого не глядя. Затем настала очередь Антона. Руслана заметила, как он спокойно, без тени волнения перешагнул порог. Словно шёл не на допрос, а на скучное совещание. Словно не был ни в чём замешан. Руслана прислонилась к стене, скрестив руки на груди, и попыталась уловить хоть обрывок разговора. Но сквозь массивную дверь доносился только глухой гул голосов — его низкий, спокойный тембр и размеренный, официальный тон следователя. Ни повышений, ни пауз, ни намёка на давление. Через двадцать минут дверь открылась. Антон вышел — как ни в чём не бывало, даже не взглянув на Руслану, и направился обратно в студию, слегка покачивая плечами. Спокойствие, с которым он двигался, было почти оскорбительным. — Руслана Руслановна? — из кабинета выглянул полицейский в форме. — Заходите. Она вошла. За столом, на месте Лены, сидел следователь — мужчина лет сорока, в круглых очках, с аккуратной русой бородкой и коротким ёжиком волос. Перед ним лежали бумаги и работающий диктофон — маленький красный огонёк горел неумолимо, записывая каждое слово. — Рубинштейн Руслана Руслановна, — чётко прочитал он, сверившись с документами. — Сейчас будет начат допрос с применением звукозаписи. Вы предупреждены об ответственности за дачу заведомо ложных показаний… Он перечислил её права, статьи, обязанности — всё по регламенту, сухо и безлико. Спросил дату рождения, должность на радиостанции, стаж работы. Его голос звучал ровно, как откалиброванный прибор. — Между 19 и 20 часами шестнадцатого февраля вы находились на рабочем месте? — спросил он, подняв на неё глаза из-под стёкол очков. — Да, — ответила Руслана без колебаний, ни на секунду не задумавшись. Вопрос за вопросом следователь выстраивал хронологию того вечера. Где она была, что слышала, что видела, куда пошла, кого встретила. Руслана отвечала ровно то, что нужно — всё, как было на самом деле, но без единого упоминания об Антоне, следах на его руках, его странном поведении. Она не врала — она просто умалчивала. И это было главное. Во время допроса, глядя в усталое, но цепкое лицо следователя, она вдруг отчётливо поняла: расскажи она про следы от зубов, про странную бледность, про его внезапный уход из её квартиры — и её саму начнут проверять. На предмет зависимости, на вменяемость. Поведут на анализы. Период выведения морфина из организма мал, но мал — не значит нулевой. А если копнут глубже, заглянут на дом, найдут блистеры, переписку с Петром… тогда ей самой будет не до смеха. Она держала лицо. Отвечала чётко, холодно, без лишних эмоций. Когда последний вопрос был задан, и диктофон выключили, Руслана кивнула, подписала протокол и вышла. На ватных ногах добрела до буфета, взяла привычный пластиковый контейнер с салатом и банку энергетика. Ела механически, даже не чувствуя вкуса, запивая шипучей кислятиной. Допрос прошёл. Но после него ощущение контроля, которое она так старательно лелеяла, внезапно испарилось, оставив после себя липкую, гадливую пустоту. Где следы на его руках? — думала она, жуя безвкусные листья салата. — Куда они делись? Неужели в состоянии ломки у меня начались галлюцинации? Она одёрнула себя. Не важно. Хоть какой-то рычаг давления у неё есть. Его уже допросили, теперь начнут проверять. Рано или поздно правда всплывёт. Эфир после обеда продолжился в том же почти неживом темпе — новости, заявки, пара песен, скупая обратная связь. Когда лампочка погасла в последний раз, Игорь молча выключил микрофон, поднялся и, даже не сказав «до завтра», вышел из студии. Просто взял куртку и ушёл, сгорбившись, будто нёс на плечах неподъёмный груз. Руслана осталась одна. Нет — не одна. Они остались вдвоём. Антон всё это время сидел за пультом, почти не двигаясь, и смотрел на неё. Она чувствовала этот взгляд спиной, затылком, каждым нервом. Но не оборачивалась. Вместо этого уставилась в монитор, открыла новый сценарий и начала набивать текст — просто чтобы занять руки, чтобы погрузиться в привычную колею, забыться в этой механической работе. Тишина между ними стала почти осязаемой — плотной, как вата. — Тебе страшно? — вдруг нарушил молчание Антон. Голос был низким, без той добродушной нотки, которая была раньше. Руслана медленно перевела взгляд на него. Её лицо не выражало ничего — ни страха, ни гнева, ни удивления. Только лёгкая усталость и пустота. — От чего? — спросила она. — Меня, — ответил он мгновенно. В его голосе больше не было тех самых весёлых, дружелюбных ноток. Только голый, неприкрытый факт. Сердце пропустило удар. Где-то под рёбрами разлилась быстрая, острая волна, но Руслана подавила её усилием воли. Она контролировала даже собственное дыхание — ровное, почти незаметное. Ни одного лишнего движения. Чтобы не показать ему то, чего он, возможно, так ждёт и чем хотел бы насладиться. Нет уж. Пусть ему станет по-настоящему скучно. Она позволила себе на пару секунд рассмотреть его лицо — правильные черты, тёмно-зелёные глаза, обрамлённые длинными дреды. Он был дьявольски хорош собой, как бы она ни отрицала это. И это «дьявольски» сейчас звучало почти буквально. — Мне пофиг, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — И думаю, вместо того, чтобы томить друг друга ожиданиями и тупыми гляделками, я скажу прямо, как есть. — Такой подход мне нравится, — он ухмыльнулся и откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. — Говори. — Если это ты, то я не сообщила им, — её голос звучал ровно и чётко, как в лучшие эфирные дни. — Но ты не думай, что я тебя прикрываю. Я могу и анонимку написать в отделение. В том случае, если решишь и меня грохнуть. Или сказать своим друзьям, которые этим занимаются, если ты не один. — Опасно, — с его губ не сползала ухмылка, но в глазах мелькнуло что-то новое — уважение? Интерес? — Но тебя не ждёт такая участь. Он выдохнул, провёл пальцами по дреду, и улыбнулся шире. — Мы с тобой нормально не поговорили. Я ведь отлучился. Ты рассказала о себе, а я — нет. Это довольно нечестно с моей стороны. Было бы неплохо продолжить знакомство в той же атмосфере, что и в прошлый раз. — Ко мне домой? — Руслана выгнула бровь, не меняя выражения лица. — Зачем? — Твой комфорт превыше всего, — произнёс он, и его голос вдруг стал серьёзным, без тени насмешки. — Я же сказал, что тебя не ждёт такая участь. А я свои обещания выполняю. — Я взяла телефон следователя, — сказала Руслана, не повышая голоса. — Одна кнопка — и ты уедешь отсюда прямо в наручниках. Она вытащила из кармана джинсов мобильник и демонстративно сжала его в ладони. Экран не горел, но палец лежал на кнопке разблокировки — в любой момент могла набрать «02». Антон даже не взглянул на телефон. Он смотрел только на неё — спокойно, почти отстранённо. Без тени страха. — Если тебе от этого легче, — произнёс он, медленно поднимаясь из-за стола. — Едем? — Да, — отрезала Руслана и выключила монитор. Она накинула куртку, проверяя, что ключи от машины на месте, и они вышли из здания. Вечерний воздух ударил в лицо ледяной колючестью — ветер гнал позёмку по асфальту, фонари дрожали в морозной дымке. Руслана завела машину, села за руль. Антон занял место рядом, даже не поморщившись от холода. Она скользнула взглядом по его пальто — тонкому, почти осеннему, накинутому поверх всё той же футболки. Он даже не застегнул его. Не дрожал. Ему словно было всё равно на этот адски ледяной вечер. — Вообще не холодно так? — спросила она, выруливая со стоянки. — Нет, — ответил он спокойно. — Не холодно. Руслана закинула в рот никотиновую жвачку, резко разжевала, и они тронулись с места. В салоне автомобиля разносился его запах — она ощутила его ещё глубже, чем в прошлый раз. Горький, слегка фруктовый, с металлическим оттенком, который въедался в ноздри и не выветривался. Запах, похожий на свежую кровь и старые монеты. Они снова шли по лестничной клетке. Руслана то и дело озиралась на Антона, который спокойно, без спешки, поднимался следом. В голове пульсировала одна и та же мысль: какая же она идиотка, что второй раз впускает его в дом. Хотя, с его настойчивостью, он мог бы и сам прийти — и заставить. Выбор был невелик. Проще разговорить его, вытянуть хоть какой-то точный ответ, чтобы не гадать на кофейной гуще, что он может с ней сделать. Дверь открылась. Они прошли на кухню, сбросив верхнюю одежду. Всё было ровно так же, как и в прошлый раз: тусклая лампочка под потолком освещала небольшое помещение с окошком в ванную и старым кухонным гарнитуром, на столешнице которого до сих пор остались пятна от пролитого кофе. Холодный воздух из прихожей тянулся следом, но Руслана уже не замечала этого. Она прислонилась к столешнице, скрестив руки на груди, и смотрела на Антона. Тот стоял у окна, слегка развернувшись к ней боком, и не спешил начинать разговор. — Ты на чём-то сидишь, да? — решила она начать первой. Прямо, без обиняков. — Нет, — ответил он монотонно, не отводя взгляда. — Я не буду томить, — произнесла Руслана, делая шаг вперёд. — Ты убил Михаила и охранника? Она сжала в руке банку энергетика, которую взяла по пути из машины. Металл приятно холодил пальцы. — Я, — ответил он, глядя на неё не мигая. Руслана почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Но лицо осталось каменным. — Нахрена? — Оплошность, — продолжал он тем же ровным тоном. — Не имел ничего личного против них. — Если ты не наркоман, то это у тебя такой фетиш? Убивать, оставлять следы? — Руслана отпила энергетик, обжигая горло. — Мне не то чтобы есть дело, просто стрёмно оказаться на их месте. Особенно когда я сама не лезла в это дерьмо. Знаешь, как несправедливо выйдет? — Фетиш? — Антон усмехнулся — коротко, безрадостно. — Ты сравниваешь меня с психически больными людьми. Нет. — Ты сказал, что расскажешь мне, а ты уклоняешься, — прыснула она. — Мне эти игры в угадайку не нужны. — Ты задаёшь вопросы — я отвечаю, — вновь на его лице застыла лёгкая ухмылка, но глаза оставались серьёзными. — Нет, я не наркоман. И не имею таких наклонностей. — Тогда кто? — спросила Руслана, сделав ещё шаг вперёд, почти вплотную к столу. Её голос звучал ровно, но внутри всё дрожало — не от страха, от напряжения. Антон медленно поднялся с места. Подошёл к ней так близко, что в нос снова ударил его запах — металлический, сладковатый, чужой. Он смотрел на неё, не отрываясь: на лицо, на волосы, на губы. Подмечал каждую деталь, будто запоминал. Его лицо не выражало ничего — ни злобы, ни вожделения, только холодное, изучающее любопытство. Он сделал ещё полшага. Руслана инстинктивно потянулась к телефону, лежащему на столе — чтобы схватить его, показать, что готова вызвать полицию. Но пальцы не слушались. Тело оцепенело, будто кто-то нажал на невидимую кнопку паузы. Антон медленно вдохнул запах её волос — короткий, глубокий вдох. Затем прикрыл глаза и выдохнул громко, почти шумно, запрокидывая голову назад. Его кадык дёрнулся, на шее вздулась жилка. — Смотри, — прошептал он, едва шевеля губами. И она посмотрела. Он открыл глаза. На тёмно-зелёной радужке, вокруг зрачка, проступил красный ободок — тонкий, но чёткий, словно кто-то аккуратно обвёл каймой. Красные нити вплелись в зелёный цвет, делая его глаза ещё более неестественными, чем прежде. Они горели — в полумраке кухни этот красный отблеск казался почти раскалённым. Антон сглотнул. Слегка приоткрыл рот. Клыки стали длиннее и острее — настолько, что нижняя губа едва прикрывала их. Они не были похожи на голливудские вампирские клыки — они выглядели реальными, живыми, с едва заметной желтизной у основания и острыми, как иглы, кончиками. В голове Русланы закрутился калейдоскоп из обрывков: его улыбка до этого вечера, странный цвет глаз, который она списывала на линзы, следы от зубов на руках, которые зажили за три дня, то, как он не чувствовал холода… и новости про обескровленные тела, про «следы от зубов на шее». «Не может быть, — пронеслось в голове. — Это бред. Вчерашний морфин. Галлюцинации. Что угодно, только не это». Но её собственные глаза не врали. Она видела то, что видела. Тишина, плотная, тягучая, как смола, длилась несколько секунд. Никто не дышал. Антон первым отстранился. Моргнул, провёл рукой по лицу — и когда снова открыл глаза, они стали прежними. Тёмно-зелёными, без красного ободка. Клыки тоже исчезли — обычные человеческие зубы, ровные, белые. Будто ничего и не было. — Что за черт… — выдохнула Руслана. Голос сел, прозвучал хрипло и глухо. В голове всё ещё роились варианты: галлюцинация, морфиновая ломка, игры разума. Но глубоко внутри, в той части сознания, которая отвечает за инстинкты, она уже знала правду. И это знание было холоднее любого зимнего ветра. — Это я, — произнёс Антон просто, без пафоса, без улыбки. И замолчал, давая ей время переварить увиденное. — И что ты такое? — Руслана прищурилась, впиваясь взглядом в его лицо, пытаясь разглядеть хоть что-то человеческое в этих правильных, но теперь чужих чертах. — Вампир? Слово прозвучало глупо. По-детски. Как из дешёвого ужастика, который крутят по телевизору глубокой ночью. — Я не знаю, — произнёс он без тени эмоций, и в этом «не знаю» было что-то более жуткое, чем если бы он назвал себя Дракулой. — Я питаюсь кровью. — И сколько тебе? — спросила она, всё ещё не веря, что на полном серьёзе обсуждает это на своей кухне, при тусклом свете старой лампочки. — Немного больше ста, — ответил Антон, глядя куда-то сквозь неё, в стену за её спиной. Руслана невольно задержала дыхание. Сто лет. Он выглядел на двадцать пять, от силы на двадцать семь — та же идеальная линия челюсти, те же острые скулы, те же дреды. Только глаза выдают. Не цвет — а то, что в глубине. Пустота, которую невозможно нафаршировать никакими эмоциями. — А следы на руках? — она кивнула на его предплечья, сейчас скрытые тканью футболки. — От чего? Она помнила эти укусы. Багровые, глубокие, похожие на змеиные. Тогда она подумала: наркоман, грызёт себя в ломке. Теперь картинка складывалась иная. — Я вынужден был голодать, — ответил Антон, и его взгляд вновь задержался на её лице. — И пить свою кровь. — То есть ты кусал сам себя? — Руслана поморщилась. — И что, это помогает? — Это яд, — сказал он просто. — Я отравляю себя, если нет возможности убивать. Но чем дольше я так делаю, тем сильнее теряю контроль. Она замолчала, переваривая информацию. Тишина на кухне стала плотной, как застывший сироп. Где-то за стенкой сосед сверлил стену — звук доносился приглушённо, словно из другого мира. — И что, — Руслана усмехнулась, растягивая губы в невесёлую улыбку. — Сейчас ты убьёшь меня, потому что я всё знаю? Тебе, как я понимаю, даже полиция не страшна. Она сказала это с вызовом, но внутри всё сжалось. Она вдруг отчётливо поняла, что сидит в одной комнате с существом, для которого человеческая жизнь — просто еда. И никакой диктофон, никакая анонимка не остановят его, если он решит. — Я мог бы убить тебя раньше, — сказал Антон ровно, и в его голосе не было ни хвастовства, ни угрозы. Только констатация. — Но не сделал этого. Так что нет. — И сколько тебе нужно убить, чтобы… напиться, я не знаю… — она допила энергетик одним глотком, смяла банку и отставила в сторону. — Достаточно одного человека средней комплекции, — ответил он как ни в чём не бывало, будто речь шла о калорийности обеда. — Но после истощения нужно больше. — Как я до такого докатилась, — Руслана усмехнулась — почти тепло, как над удачной шуткой. Но глаза остались холодными. — И что, проклятия и оборотни тоже существуют? — Это фольклор, — Антон слегка ухмыльнулся, и в этой ухмылке впервые за вечер промелькнуло что-то человеческое. — Нет, не проклятие и не мистика. Просто другая биология. — Ладно, сменим тему, — Руслана выпрямилась, возвращая себе привычную бесстрастную маску. — Из тебя невозможно всё щипцами выбивать, по одному вопросу за раз. Зачем тебе я? Она произнесла эти слова и сама удивилась тому, как спокойно они звучат. Будто спрашивала не у вампира, а у коллеги, почему тот пересел за другой стол. — Изначально я хотел убить тебя, — сказал Антон тоном, каким говорят о погоде. — Но потом мне стало интересно. Интересно, куда ты зайдёшь со своим мировоззрением. — Ты за сто лет, наверняка, разных людей видел. Вопрос тот же: почему я? — её глаза впились в его лицо, пытаясь уловить намёк на ложь. — Редко встретишь человека, у которого есть своя «набивка», — Антон вновь ухмыльнулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Особенно в это время. Однотипные личности, шаблонные мысли, стандартные реакции. А ты… другая. И моё долголетие позволяет мне изучать новое дольше, чем обычному человеку. — Интерес, — Руслана выдавила сдавленный смешок. — И что же будет, когда твой интерес иссякнет? — Ничего, — отрезал он, продолжая смотреть на неё, не мигая. — Не убьёшь? — она выгнула бровь, проверяя его. — В этом нет необходимости, — Антон осмотрел её с ног до головы — спокойно, изучающе, как экспонат. — Ты от чего-то зависима. Если и расскажешь кому-то, то спишут на это. Или на психическое расстройство. Кто поверит в вампира, если свидетель — девушка с морфином в крови? Руслана скривилась, как от зубной боли. — Я ни от чего не зависима, — отрезала она, хотя они оба знали, что это неправда. — Но хорошо, что хоть не убьёшь. Да и болтать мне нет смысла. Не потому, что я тебя как-то уважаю. Мне просто плевать. Она отодвинула пустую банку и встала, опираясь руками о столешницу. Взгляды встретились. В её — ледяная решимость. В его — спокойная, почти уютная уверенность. На миг ей показалось, что она стоит на краю пропасти, а он протягивает руку. Не чтобы спасти — просто чтобы посмотреть, полетит она вниз или отойдёт обратно. — Плевать, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Вот это я и называю «набивкой». — Ты таким родился, или что? Другие есть? — Руслана двинулась в сторону комнаты, не дожидаясь ответа. Ей хотелось сменить обстановку — эта кухня внезапно стала слишком тесной, слишком душной. Антон беззвучно шёл за ней, ступая так мягко, что половицы не скрипели. Его взгляд скользил по интерьеру квартиры — дешёвые обои, старенький диван, стопка книг на подоконнике — с отстранённым, почти скучающим интересом. Будто он рассматривал не жильё, а вскрытый механизм часов. — Нет, — ответил он, останавливаясь в дверях её спальни. — До двадцати четырёх лет я был как ты. Мог есть, спать, старел — как все нормальные люди. Антон сделал паузу, давая словам осесть в комнате. — Есть другие, — продолжил он, и на слове «другие» его лицо вдруг скривилось — не гримаса боли, а что-то вроде брезгливости, будто он вспомнил неприятный вкус во рту. — Но я их убираю со своей территории. — Те первые массовые убийства? — Руслана хмыкнула, складывая кусочки мозаики. Тела у стройки. Тридцать шесть человек. Следы зубов. И этот странный, чужой запах металла, который она тогда приняла за глюки. — Да, — ответил он спокойно, без тени раскаяния. — Животные. Не умеют делать всё чисто. Он тихо усмехнулся — сухо, одними уголками губ. — Но и я терял контроль. В последние моменты… когда мне хотелось тебя убить. Руслана опустилась на край кровати и замерла на секунду. Внутри что-то ёкнуло, но лицо осталось непроницаемым. Она позволила себе лишь короткий выдох — и усмешку. — Будем считать это комплиментом, — бросила она, открывая ящик прикроватной тумбочки. Пальцы нащупали календарик — тот самый, расчерченный её собственной рукой, с галочками, крестиками, аккуратными пометками на полях. Она сверилась с датами. Всё чисто. Идеально. Через два дня можно повторить приём. Никаких срывов, никакой слабины. Руслана достала из ящика блистер зубсольва, вытолкнула таблетку и проглотила её насухо, даже не поморщившись. — Что это? — Антон кивнул на календарик, который она всё ещё держала в руке. — Фиксация терапии, — ответила она, захлопывая ящик. — Я держу себя в узде, в отличие от других. Она подняла на него глаза и усмехнулась — той же холодной, циничной усмешкой. — А я-то думала, что ты на чём-то плотно сидишь. С такими-то симптомами. — Мы похожи в этом, — констатировал он, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на удовлетворение. — Я не позволяю себе убить больше необходимого в неделю. Чтобы не стать окончательно тупой псиной, потерявшей интеллект. — Так ценишь чужие жизни? — Руслана прищурилась, и уголок её губ слегка дрогнул в почти искренней улыбке. — Нет, — ответил он скучающе, проведя пальцем по корешку книги на подоконнике. — У нас и так перенаселение планеты. В жизнях нет ценности. Давно уже. Он замолчал на секунду, подбирая слова. — Если убивать больше положенного, то перестаёшь думать о чём-то другом. Только о мясе и крови. Это прозябание. Сравнимо с тем, когда «плотно сидишь на чём-то», как ты выразилась. — Надо же, — Руслана тихо, почти тепло рассмеялась — впервые за этот долгий, выматывающий вечер. — А я уж думала: очередной вампирчик, как из фильмов, который не хочет убивать людей из-за проснувшейся совести. Антон медленно перевёл на неё взгляд. Его лицо не выражало ничего, но в глазах — в этих тёмно-зелёных, с красноватой искрой, которая уже почти погасла, — промелькнуло одобрение. — Другие бы отреагировали иначе, — сказал он тихо. — Приводили бы аргументы против, говорили о ценности жизни. А ты — нет. Он замолчал, ожидая её ответа. Руслана пожала плечами и отвернулась к окну, за которым медленно таял серый февральский вечер, переходя в ночь. — Завтра опять эфир, — произнесла Руслана ровно, констатируя факт, будто говорила сама с собой. — Нужно готовиться ко сну. С моей-то бессонницей. Она не смотрела на него. Взяла с тумбочки пульт от телевизора, повертела в пальцах, положила обратно. Жест — не нервный, скорее рассеянный. Внутри всё ещё гулял тот странный, почти наркотический шум после всего, что она увидела и услышала. — Тогда до встречи на работе, — произнёс Антон. Он повернул ручку окна — не плавно, а резко, одним движением, — и распахнул створку настежь. Ледяной воздух ворвался в комнату, как невидимый зверь. Он пах снегом, морозной пылью и далёкой, промёрзшей улицей. Руслану обдало таким холодом, что она замерла на месте, не в силах пошевелиться — только дыхание вырывалось изо рта белыми клубами. Волосы взметнулись, закрутились вокруг лица. Антон уже забрался на подоконник. Легко, будто делал это сотни раз. Свесился вниз, держась за край одной рукой, и в последний раз посмотрел на неё. В его глазах снова мелькнул красный ободок — всего на секунду, короткой вспышкой, которую невозможно было не заметить. На губах застыла лёгкая, почти ласковая ухмылка. Без злости. Без угрозы. Так смотрит фокусник перед последним трюком. Он отпустил руку и спрыгнул. Руслана — почти инстинктивно, на полусогнутых ногах — подбежала к окну и свесила голову вниз, туда, где на асфальте горел тусклый свет единственного фонаря. Антон приземлился на обе ноги — бесшумно, как кошка, даже не согнув колени. На секунду замер, отряхнул рукав футболки и, не оборачиваясь, побежал прочь — легко, длинными прыжками, быстро растворяясь в темноте. Сначала силуэт, потом тень, потом ничто. Только снег под ногами скрипнул напоследок и затих. Руслана захлопнула окно, дёрнула щеколду и быстрым шагом, почти бегом, забралась под одеяло, натянув его до самого подбородка. Холод уже въелся в кожу, засел в костях, и одеяло не грело — только замедляло дрожь, но не останавливало её. Она лежала на подушке, глядя в тёмный потолок, на котором плясали бледные отблески уличных фонарей. В голове крутился этот разговор — обрывками, фразами, интонациями. И последний взгляд Антона. Красный ободок. Лёгкая ухмылка. Она вдруг поймала себя на мысли, которая пришла неожиданно и некстати: она хочет новой встречи. Не чтобы доставить, не чтобы выведать тайны. Просто — хочет. Впервые за долгое время одиночества, когда никто не был ей нужен, когда она сама себе казалась достаточной, а любой чужой человек — лишним раздражителем, внутри что-то шевельнулось. Тихо, осторожно, как зверёк, который выглянул из норы и не знает, идти ли наружу. Руслана закрыла глаза и усмехнулась в темноту — беззвучно, только уголками губ. «Докатилась, — подумала она. — Сто лет не скучала ни по кому, а теперь — по вампиру с красными глазами и проблемами с самоконтролем. И это я ещё себя контролирую». Она перевернулась на бок, поджала колени к животу и заставила себя дышать ровно. Сон не шёл — как и всегда. Но теперь это была не просто бессонница. Теперь в ней жило странное, тревожное и одновременно жадное ожидание. Завтра. Эфир. Его взгляд.