Мёртвый эфир

Время пришло. Руслана быстро собралась, натянула привычную одежду — худи, джинсы, тяжёлые берцы, — и, не глядя в зеркало, вышла из дома. Она направилась к чужому подъезду, который стал её «точкой сбора» с Петром. Там, в тусклом свете разбитой лампочки, она ждала, прислонившись к холодной стене, считая удары пульса — ровные, спокойные. Когда знакомая машина припарковалась у тротуара, Руслана выдохнула (не облегчённо, а скорее сбрасывая напряжение) и широким, уверенным шагом направилась к ней. Дверца открылась, она скользнула на переднее сиденье, вдохнув привычный, до тошноты знакомый коктейль: перегар, дешёвый ароматизатор «морской бриз» и кислый запах старого пота. Её лицо, впрочем, не дрогнуло. — Добрый вечер, милая, — Пётр улыбнулся, обнажив жёлтые зубы. — Уже кончился морфин? — Да, что-то не рассчитала, — произнесла она мягко, добавив в голос оттенок притворного смущения. Опустила ресницы — тот самый приём, который он так любил. — Смотри, лисица, аккуратнее, — хмыкнул он, выруливая со стоянки. — Не то совсем без тормозов останешься. Руслана молча кивнула и начала осматривать салон — забитый бардачок, из которого торчали какие-то чеки и пустые упаковки от лекарств, пакеты на заднем сиденье, его потёртая сумка на полу. «Где он держит запас?» — подумала она, не подавая вида. — Мы можем в этот раз, как тогда? — поинтересовалась она, косясь на его оплывшее лицо, освещённое тусклым светом приборной панели. Глаза блестели — масляно, предвкушающе. — Как тогда? — переспросил Пётр, не скрывая ухмылки. — Мне нужно больше, — твёрдо произнесла Руслана, глядя ему прямо в глаза. — Тогда и мне нужно больше, милая, — сказал он почти ласково, поглаживая руль. Его голос сочился слащавой заботой, от которой хотелось блевать. — Три пачки, — отрезала она. — На эти две недели. — А ты нарастила аппетит, — он улыбнулся шире, похлопав себя по животу. — Три пачки. Но что будет мне? Будешь продолжать стесняться? — Нет, — отрезала девушка, сжав челюсть. — Как ты захочешь — так и будет. Мне правда нужно. — Я эстет, моя ты лисица, — Пётр хмыкнул, выезжая на главную дорогу. — Ты носишь что-нибудь помимо этого балахона? В его голосе прозвучал откровенный намёк. — Нет, всё уходит на аренду, — сказала Руслана, не отрывая взгляда от его профиля. — Тогда я хочу видеть тебя в другом, — он постучал пальцами по рулю, придумывая сценарий. — Не хочешь устроить быстрый шоппинг? Магазин женского белья. Что-нибудь откровенное. Руслана просчитала варианты за секунду. «Играть, — решила она. — Пусть думает, что ведёт». — Давай, — она натянула фальшивую улыбку, тёплую и смущённую. — Но ты сам выбери. Как неожиданность. — Это хорошая мысль, — он почесал бороду, довольно кивая. — Ну вот, можешь же, когда захочешь. Значит, так: сначала едем в магазин, потом уединяемся. — Я подожду тебя, — Руслана опустила глаза, отыгрывая смущение. — Сама хочу такого… опыта. — Скажи только, какой у тебя размер, — спросил Пётр, паркуясь у витрины магазина с неоновой вывеской «Secret Lingerie». Он оглядел её — медленно, раздевая взглядом. — Хотя нет, я на глаз вижу. Сделаем из тебя настоящую лисицу. Он подмигнул, вышел из машины и, сутулясь, направился к витрине, исчезнув за стеклянной дверью. Руслана дождалась, пока его тень скроется в глубине торгового зала, и действовала быстро. Включила фонарик на телефоне, сунула его в зубы — так удобнее, — и начала рыться. Сначала бардачок: мусор, окурки от сигарет, жирные салфетки из ресторана. Пакеты на заднем сиденье — сменный медицинский халат, дешёвая аптечка, какие-то бумаги. Ничего. Осталась его сумка — поношенный кожаный портфель на молнии. Руслана залезла внутрь, пальцы нащупали пластиковые упаковки. Четыре. Четыре блистера морфина. Она вытащила их, подсветила фонариком — тот самый, с удвоенной дозой. Её глаза сузились. «И дальше меня травить хотел, козёл, — пронеслось в голове с ледяной ясностью. — Не на ту напал». Она быстро распихала пачки по карманам худи — по два в каждый, нащупала заодно пару купюр, завалявшихся в отделении — не глядя, сунула их следом. Щёлкнула замком сумки, открыла дверь, выскользнула из машины и хлопнула дверью — не слишком громко, чтобы не привлекать внимания, но достаточно, чтобы дверь закрылась наверняка. Холодный воздух ударил в лёгкие, обжигая. Снег скрипел под подошвами, мороз тут же принялся кусать щёки и пальцы. Руслана не глядя бросилась через дорогу, туда, куда глаза глядят — в лабиринт кварталов, гаражей и тёмных дворов. Она бежала, не разбирая пути: перепрыгивала сугробы, скользила на ледяных пятнах, сворачивала в подворотни, огибала мусорные баки. Позади ни криков, ни топота погони — только её собственное дыхание рваными клубами вырывалось в морозный воздух. Холод проникал под одежду, забирался под худи, леденил живот и спину, но она словно не чувствовала его — адреналин жёг всё внутри, превращая каждую мышцу в тугую пружину. Куш — четыре упаковки, целых четыре, — пьянил не хуже дозы. Телефон в кармане завибрировал, потом зазвонил — резко, навязчиво. На экране высветился контакт: «Пётр». Она сбросила звонок, не глядя. Холодными, красными пальцами разблокировала экран, зашла в контакты и заблокировала его — везде: в мессенджерах, в телефоне, даже в почте, если получится. Пусть бесится. Ей уже всё равно. Она услышала звук — словно по крышам гаражей кто-то бежал, не сбавляя темпа. Шаги — лёгкие, быстрые. Руслана ускорила шаг, сжимая в карманах пачки с морфином. Стать ещё и жертвой какого-нибудь маргинала с её добычей в карманах? Нет уж. Она перешла на бег, но тут же поняла: сзади кто-то идёт. Скрип снега — размеренный, уверенный, без попытки скрыться. Руслана скосила глаза, не поворачивая головы. В темноте проступил знакомый силуэт: длинные дреды, тонкая джинсовка под которой была только футболка — и эта неестественная, хищная лёгкость движений. Антон. Она остановилась, не дыша. Он нагнал её мгновенно — рывком, незаметным глазу, — и оказался рядом, на расстоянии вытянутой руки. На его губах зияла тень ухмылки. — Ты следил? — она выгнула бровь, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Город очень мал, чтобы я не заметил, как ты бежишь, — произнёс он спокойно, как ни в чём не бывало, и его голос не выбивался из ритма, будто он и не бежал вовсе. — Нет, не следил. Просто оказался рядом. Руслана перевела дыхание, чувствуя, как холодный воздух обжигает горло. Она взглянула на него — на спокойное лицо, на дреды, рассыпавшиеся по плечам, на тонкую куртку, на которой не было ни снежинки, ни следа мороза. «Просто оказался рядом», — мысленно повторила она. — «Конечно. Кто бы сомневался». Она не ответила. Молча развернулась и зашагала дальше — не так быстро, но всё же быстрее обычного. Антон пошёл следом, не обгоняя, не замедляясь. Скрип двух пар сапог по свежему снегу — единственный звук, нарушавший тишину. Руслана быстро сориентировалась: свернула к подземному переходу, который выводил к автобусной остановке — оттуда можно было доехать до дома. Антон молча последовал за ней. Ступеньки встретили их эхом собственных шагов — каждый звук отражался от бетонных стен, множился, затихал где-то в глубине тоннеля. Внутри было почти безлюдно. Только редкие прохожие — торопливые тени в дальнем конце — и тусклая, мигающая лампа под потолком, которая бросала на лица неровный, болезненно-жёлтый свет. Руслана остановилась, тяжело дыша после бега: пар клубился изо рта, щёки раскраснелись на морозе, а внутри всё ещё колотился адреналин. Она прислонилась плечом к влажной плитке стены, закрыла глаза на секунду, пытаясь выровнять дыхание. Антон замер рядом — так близко, что она чувствовала его присутствие спиной, затылком, каждой клеткой, хотя он не касался её. В мигающем свете лампы их две фигуры отбрасывали длинные, искажённые тени, которые ползли по полу, сливаясь в одну. Руслана открыла глаза, медленно подняла на него взгляд. Сделала шаг вперёд. Ещё один. — Об тебя можно согреться? — спросила она, и голос её прозвучал чуть хрипло — не то от холода, не то от чего-то ещё. — Попробуй, — ровно произнёс он, не отступая и не приближаясь. Она шагнула вплотную, скользнула руками под его тонкую джинсовку — туда, где под тканью футболки ощущалось тепло. Не обычное человеческое — плотное, ровное, словно он не стоял на морозе, а только что вышел из натопленной комнаты. Её пальцы коснулись его боков, и она на мгновение замерла, удивлённая. — Надо же, — усмехнулась она, чувствуя, как холод медленно отпускает её ладони. — А говорят, вампиры — с холодной кожей. — Потому что это придумали такие же, как я, — усмехнулся Антон, и в его глазах мелькнул знакомый, ироничный огонёк. — Чтобы дезинформировать и отогнать подозрения. Она хотела ответить — что-то колкое, циничное, привычное, — но слова застряли где-то в горле. Потому что в эту самую минуту, в этом тусклом переходе, она снова вспомнила, кто он. Вспышка — острая, нестерпимая — выжгла перед глазами картину: его клыки, входящие в её плоть, его рот, прижатый к её ключице, и то странное, болезненно-сладкое чувство, когда кровь покидает тело. Она попыталась отогнать воспоминание, но тело уже не слушалось. Мурашки пробежали по спине, по рукам, по животу — не от холода, от него. От его близости. От этого запаха — металла, кожи и чего-то ещё, тёмного, притягательного, от которого кружилась голова. — Тебе нехорошо? — спросил он с лёгкой, почти невесомой насмешкой, но глаза его оставались серьёзными. Руслана подняла на него взгляд, и лицо её за секунду стало каменным — привычная маска, отработанная годами. — С чего ты взял? — спросила она и убрала руки, делая шаг назад. — Твой пульс и дыхание участились, — констатировал он. — Резко. — Может, просто… — она поджала губы, не находя оправдания. Его ухмылка стала шире. А потом — рывок, нечеловеческая сила и скорость, от которых Руслана не успела даже вдохнуть. Он оттащил её в угол, в тень колонны, где свет лампы почти не доставал. Спиной она ощутила холодную плитку, перед собой — его тело, вжавшее её в стену. Она не успела опомниться — только открыла рот, чтобы возмутиться, но его губы уже накрыли её. Антон на секунду замер, будто вспоминая забытое, давно не практиковавшееся ощущение. А затем его язык скользнул по её нижней губе — медленно, почти невесомо, словно пробуя на вкус. Руслана не оттолкнула. Не закричала. Она приоткрыла рот, и их языки сплелись — жёстко, требовательно, без той нежности, которую показывают в кино. Она провела кончиком языка по его зубам — ровным, человеческим, — и тут же почувствовала, как они начали меняться под её прикосновением. Клыки удлинились, стали острыми, как иглы, и она коснулась их, задержав дыхание. Громкий, прерывистый выдох вырвался из её горла — не то от страха, не то от возбуждения. Она взглянула ему в глаза. Вокруг зрачков уже проступил алый ободок — яркий, пульсирующий, в такт её сердцу. И почти одновременно они отпрянули друг от друга. Руслана прислонилась затылком к стене, тяжело дыша, чувствуя, как всё тело дрожит — мелкой, непроизвольной дрожью. Она опустила взгляд на свои руки: они дрожали. Потом подняла глаза на Антона. Он стоял напротив, не изменившись в лице — всё та же ровная, ничего не выражающая маска. Только в глубине зрачков ещё теплился красный отсвет, медленно угасая. Она провела пальцами по своим губам — они горели, были влажными, и на них всё ещё ощущался его вкус. Секунду ей показалось, что с её лица что-то сползло — какая-то защита, броня, которую она выстраивала годами. Но уже в следующее мгновение Руслана взяла себя в руки, и лицо её снова стало непроницаемым, как бетонная стена перехода. Она не сказала ни слова. Просто поправила воротник куртки, развернулась и зашагала к выходу, оставив Антона стоять под мигающей лампой — в одиночестве, с почти незаметной ухмылкой, которая так и не сошла с его губ. Руслана вдруг замедлила шаг. Мысль пришла резко, как удар под дых: Пётр. Он сейчас, скорее всего, рыщет в её районе, ждёт у подъезда, выслеживает. Ехать домой — всё равно что сунуть голову в петлю. Она резко остановилась, едва не поскользнувшись на ледяном пятне, и слегка повернула голову. Антон всё ещё стоял на том же месте — под мигающей лампой, в полумраке, с руками, опущенными вдоль тела. Его фигура казалась чужой, почти нереальной в этом бетонном тоннеле. — Я могу переночевать у тебя? — спросила она ровно. Ни тени просьбы в голосе — скорее констатация необходимости. — Да, — ответил он, и его голос разлетелся эхом по переходу, отражаясь от сырых стен и теряясь где-то в темноте. Она не заметила, как они поймали такси — морозный воздух, хлопок дверцы, тёплое нутро салона, пахнущее бензином и синтетикой. Не заметила, как машина остановилась у его дома, как лифт — тесный, зеркальный — поднял их на шестой этаж. И вот она уже сидит в его квартире на том самом матрасе, застеленном чёрным покрывалом. Колени подтянуты к груди, пальцы сжимают край худи, чтобы согреться. Свет в доме был выключен полностью. Только редкие отсветы шоссе — жёлтые, красные, белые — скользили по стенам, по полу, по его фигуре. Руслана куталась в свою толстовку, всё ещё не согревшись после уличного мороза, и смотрела, как Антон стоит у окна, глядя куда-то вдаль — туда, где за снежной пеленой угадывались огни города. — Почему ты не включаешь свет? — спросила она. — Если тебе он необходим, можешь включить, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос его был ровным, безразличным. — Не так уж и необходим, — усмехнулась она, откидываясь на подушку. Тишина повисла между ними — плотная, почти осязаемая. А потом она спросила то, что давно вертелось на языке: — Я до конца не могу понять: как ты стал таким? Тебя превратили в это другие? — Превратили, — отрезал он, поворачиваясь к ней. Свет огней с шоссе упал на его лицо, на дреды, на острые скулы. — Люди. Не вампиры. — Люди? — переспросила Руслана, прищурившись. — Говорят, что война останавливает прогресс, — его голос звучал плоско, без эмоций, будто он читал лекцию. — Но оглянись. Именно в войне чаще всего рождается что-то новое. Химиотерапия, которой лечили твою мать, тоже родилась в войне — как оружие. Как и многое другое. — Война... — повторила Руслана слово, словно пробуя его на вкус. — Какая из? — Та самая, победу которой празднуют до сих пор те, кто даже не помнит и не родился в это время. — В его голосе сквозило презрение — холодное, выдержанное. — О которой вспоминают как о своём единственном подвиге. Перемывая кости тем, кто предпочёл бы не вспоминать. Тем, благодаря кому эта победа была достигнута. — Я бы и не подумала... — вырвалось у Русланы. Она сощурилась, пытаясь сопоставить факты. — Что там произошло? — Я могу рассказать тебе, если тебе эта информация как-то поможет уснуть, — ответил он с лёгкой усмешкой. — Если не хочешь вспоминать, то не надо, — отрезала она, но в голосе не было жёсткости — скорее усталость. — Ты всё же не учла, — усмехнулся он. — Я куда старше вас всех. И если для людей свойственно прорабатывать детские травмы у психолога — в силу своей недолгой жизни, — то моей терапией стало время. И у меня его было в избытке. — Я ради приличия, — хмыкнула Руслана. — Я не тот человек, что скажет тебе идти в дурку или прорабатывать травму. Не ворчи. Он медленно отвернулся к окну, и его монотонный, низкий голос заполнил полупустую комнату, вплетаясь в шум машин за стеклом. --- — Это было в 1941 году. Мне было столько же, сколько и тебе сейчас. Я помню последнюю неделю до начала — так, словно это всё случилось в прошлую пятницу. Руслана замерла, не дыша. Она видела его профиль в отражении стекла — чёткий, резкий, как вырезанный ножом. — Я рос в деревне под столицей. В тот день я защитил диплом и готовился к получению корочки, на которую мне было плевать. Придя домой, первым делом, как всегда, закурил папиросу, закрыл ставни родительского дома, погружая комнату во мрак. Лёг на кровать и думал о том, что всё происходящее — бессмысленно и совершенно не касается меня. Он замолчал на секунду, словно собираясь с мыслями. — Мой старший брат, Сергей... Я до сих пор помню его загорелое, слегка пыльное лицо после работы в колхозе. И его усы, которые он так гордо носил. Он зашёл в комнату, прокашлялся от выкуренного мною дыма и бросил: «Бросай, говорят. Не доживёшь до старости». — А я лишь усмехнулся, зажав эту раковую палочку в зубах, устроился поудобнее на кровати и сказал: «Старости? А зачем мне она? Стать старым хламом, который копит болезни и ждёт смерти? Нет уж». Руслана почувствовала, как по спине пробежал холод — не от окна, от его голоса. — В комнату вошёл наш общий друг — Демьян. Он был чуть младше нас. Его светлые, желтоватые волосы показались в проёме вместе с лицом, усыпанным веснушками. В голубых глазах мелькнуло беспокойство. Он поддакнул Сергею: «Красиво говоришь. А сам сопьёшься в сорок лет и помрёшь под забором». — «И то лучше, чем в богадельне», — парировал я, затянувшись дымом. Антон усмехнулся — коротко, беззвучно. — «Дурак ты, Антон. Совсем дурак», — покачал головой брат. Сделал паузу, а потом добавил: — «Ты давай там. В Москву поедем, к тёте. Омоем твой диплом. Руки в ноги и собирайся. Завтра утром выезжаем». — «Малой тоже едет?» — спросил я. — «Я не малой. Мне двадцать уже», — подал голос Демьян из-за спины брата. — «Не маленький, чтобы куда-то поехать. Надоели». — И мы поехали в Москву. Гуляли по площади, смеялись, как все молодые люди, которым кажется, что жизнь бесконечна. Демьян играл на гитаре — не профессионально, а так, от души, собирая взгляды прохожих. Я до сих пор помню, как сам говорил ему: «Дурак ты, тащить с собой эту бандуру». А он только усмехался в ответ и продолжал бренчать. А утром нас разбудила тётя. Она включила радио — чёрную тарелку на стене, из которой послышался тот самый голос. Левитан объявлял о начале войны. Тишина в комнате стала такой плотной, что можно было резать ножом. Брат пошёл добровольцем на следующий же день. А я, который и так не видел в своей жизни никакого смысла, пошёл с ним — не из патриотизма, а чтобы не оставить его одного. Демьян вызвался сам, хотя я смотрел на него и не понимал: какой из него воин? Худой, щуплый, с пальцами, которые помнили только струны гитары. Он жалел каждую бабочку, каждую дворовую кошку. Но мы были вместе. Два года этой бесконечной, серой, как перепревшая земля, войны. Мы прикрывали друг друга в окопах, отстреливались, перевязывали раны на живую — ножом, водкой, зубами, вспоминая технику безопасности, которой нас учили на каких-то дурацких курсах. Я видел, как из черепушки товарища выливались мозги на снег. Как он ещё успевал сказать «мама», прежде чем затихнуть. Как мы стаскивали трупы в кучу, чтобы использовать их как баррикаду от холода. Война — это не красиво и не героично. Это грязь, в которой ты копаешься по пояс. Это голод, от которого сосёт под ложечкой и не проходит даже когда ты спишь. Это фекалии и гниль, по которым ты ходишь, в которых лежишь, которыми дышишь. Мы укутывались телами умерших, чтобы не замёрзнуть ночью, чувствуя под ухом этот сладковато-тошнотный запах разложения. Он стал мне роднее дыма папирос. — И что же стало отправной точкой? — тихо спросила Руслана. Она сидела на матрасе, обхватив колени руками, и не отрывала взгляда от его лица, которое то появлялось, то исчезало в отблесках огней за окном. — Освенцим, — отрезал Антон. — Лагерь смерти. Нас взяли в плен, когда весь наш отряд попал под обстрел. Мы втроём смогли вытащить друг друга — чудом, не иначе. Но оказались там. На нас испытывали всё, что только можно: новое оружие, химию, медицинские эксперименты. Как на кроликах, которых не жалко. Те, кто был покрепче, работали рабами на каторжных работах. Брата отделили от нас с Демьяном — его забрали в отдельный барак для особых опытов. Никому не было лучше, никому не было хуже. Все были равны в этой вони, в этой бесконечной, липкой вони, которая забивалась в лёгкие и не выходила даже спустя десятилетия. От голода люди сходили с ума. Они убивали друг друга прямо в бараках за кусок хлеба, набрасывались на свежий труп, как мухи, и было плевать — свой или чужой. Человек переставал быть человеком на второй неделе. Пытки стали стабильностью, такой же обыденной, как утренняя поверка. И так до тех пор, пока с меня и Демьяна не начали качать кровь — до потери сознания, до того, как тело становилось плоским, как лепёшка, и ты чувствовал, как пустота внутри медленно заполняется тьмой. Антон усмехнулся — невесело, горько, словно вспомнил шутку, которая никогда не была смешной. — Помню, как смотрел на себя в ржавое зеркало в медпункте. Видел свои собственные рёбра, обтянутые тонкой кожей, язвы и гноящиеся раны, от которых пахло так, что тошнило даже видавших виды надзирателей. Тот вид — человеческий, истощённый, живой — был таким естественным, в отличие от того, что я вижу в зеркале последние восемьдесят лет. Я помню тот самый день, когда меня вновь вызвали в подпольную лабораторию. Вкатили какой-то раствор — горячий, обжигающий вены изнутри. Я сжал зубы, но боль оказалась сильнее. Тело вывернуло наизнанку, остатки той баланды, которой меня кормили, вышли из желудка кровавым фонтаном. Я упал на холодный цементный пол, и меня вырвало ещё раз — уже только кровью. А дальше, спустя дни, начались изменения. Сначала просто навязчивый голод — такой, что сводило челюсти. Потом слух стал острее, зрение — пронзительнее, а мысли — холоднее. Я перестал быть собой. Я вышел из себя и убил троих пленных, что были в соседней камере. Выпил их кровь досуха, как животное. Меня тошнило, но я не мог остановиться, пока они не стали пустыми оболочками. А после — моё тело преобразилось навсегда. С тех пор я не изменился ни на день. Ни на морщину, ни на седину. — А что было с братом? С другом? — голос Русланы прозвучал глухо, почти шёпотом. — Брата растерзали такие же, как я. Существа, которые вышли из-под контроля, ровно так же, как и я. Только им повезло меньше — их никто не остановил. А Демьян… — Антон сделал паузу, провёл рукой по дреду, взъерошил его. — Он избрал другой путь. Думаю, информации вполне достаточно. — Я ожидала всего, — наконец произнесла Руслана, и в её голосе проступило отвращение — не к нему, к тому, что он рассказал. — Но чтобы люди создали это своими руками… Словно болезнь какую-то вывели. — В каменном веке тоже назвали бы магией то, чем мы сейчас пользуемся с тобой, — усмехнулся Антон. Потусторонняя усмешка, в которой не было ни капли веселья. — Я нужные таблетки взял? — Да, — отрезала Руслана. — Те самые. Антон ничего не сказал. Молча поднялся, повернулся и вышел из комнаты, растворившись в темноте коридора. Руслана откинулась на матрас. Стянула худи, сложила его вдвое, подложив под голову вместо подушки, и прикрыла глаза. Тело гудело от дикой усталости — казалось, этот день выжал её досуха. В мышцах всё ещё пульсировали остатки ломки, а рана на ключице ныла глухой, тянущей болью, но уже не так остро — края начали затягиваться, стягиваясь розоватой коркой. Она не заметила, как провалилась в темноту — без сновидений, без мыслей, просто вязкое, тяжёлое ничто.