Сорок пятый

Подиум в Монако отгремел шампанским. Антонелли стоял на верхней ступени и улыбался так, будто родился с этой улыбкой. Хэмилтон слева от него, королевское спокойствие, очередной подиум в карьере, ничего личного. Хаджар справа, острые скулы, острый взгляд, острый, как лезвие, успех. Они обнимались, поливали друг друга, кричали в микрофон что-то про невероятную машину и невероятную команду. Пиастри смотрел на это с парк ферме и чувствовал, как внутри закипает тяжёлая, вязкая горечь. Четвёртое место. Первое среди проигравших. Он был в двух секундах от подиума. В двух грёбаных секундах. Механик что-то сказал ему про пресс-конференцию через час. Оскар кивнул, не вслушиваясь. В его голове звучало другое. Ландо. Ландо, у которого на 45 м круге умерла силовая установка. Оскар видел это краем глаза,машина McLaren номер один медленно, почти похоронно, свернула на пит лейн. Ни дыма, ни пожара, ни разбитых барьеров. Просто техника. Силовая установка сдохла, не спросив разрешения. Ландо довёз её до дома. На мёртвом моторе. Оскар развернулся и пошёл в глубь боксов. Не оглядываясь на подиум, на шампанское, на улыбки.

***

Комнату он нашёл не сразу. В конце коридора, за стойкой с инструментами, дверь была приоткрыта. Оскар толкнул её плечом, и она отворилась. Внутри было темно. Только тусклый свет телевизора, на котором без звука повторяли сход. Ландо сидел на краю кровати, сгорбившись, локти на коленях, голова опущена. Комбинезон расстёгнут до пояса, рукава болтаются, как пустые крылья. Он был без обуви, одни носки, чёрные с оранжевой полоской. Рядом валялись кроссовки, один у стены, второй посреди прохода. В углу следы погрома, планшет экраном вниз с потрескавшимся стеклом, стул опрокинут, бутылка с водой закатилась под стол. Ландо поднял голову, когда Оскар закрыл за собой дверь. Глаза красные, дикие, с неестественно расширенными зрачками. Нижняя губа искусанa в кровь, свежий след, тёмная корочка. На щеке грязная полоса от гарнитуры шлема. Он выглядел как зверь, которого загнали в угол и продолжают тыкать палкой. — Я сказал не входить, — голос хриплый, севший. Слишком ровный для человека, у которого внутри всё горит. — А я вошёл, — ответил Оскар, прислоняясь спиной к двери. Ландо встал. Неуклюже, словно ноги затекли. Он подошёл к Оскару вплотную, запрокинул голову, чтобы смотреть в глаза. — Ты четвёртый. Поздравляю. — Не с чем, — ответил Оскар. — Ты доехал. Ты видел клетчатый флаг. А я? — Ландо дёрнул себя за ворот комбинезона, пальцы побелели. — Я доехал до боксов. На мёртвой силовой установке. Сам. Зачем, Оскар? Зачем я это сделал? Чтобы мне сказали молодец, в следующий раз повезёт? В Монако следующий раз через год! Он развернулся, прошёлся по комнате, три шага туда, три обратно. Потом резко остановился, ударил кулаком в стену. Глухой звук, не слишком сильный, но достаточный, чтобы Оскар напрягся. — Сорок пять кругов! — Ландо кричал, и его голос срывался. — Я был в хорошем темпе! Я чувствовал гонку! А потом раз, и педаль газа провалилась в никуда. Силовая установка решила, что сегодня выходной. И знаешь что? Когда я заруливал в боксы, я надеялся, что механики скажут «О, Ландо, мы всё починим». А они просто молчали. Потому что что тут скажешь? Он снова подошёл к Оскару. Схватил за ворот комбинезона, пальцы впились в ткань у самого горла, смяв её. Дёрнул. Пиастри не сдвинулся. Ландо дёрнул снова, и на этот раз просто притянул Оскара к себе, сокращая расстояние между их лицами до одного злого вдоха. — Почему ты ничего не говоришь? — прошипел Ландо. — Почему ты просто стоишь? — Потому что ты не слушаешь, — спокойно ответил Оскар. — Слушаю! Я слушаю, чёрт возьми! — Нет, не слушаешь. — Оскар перехватил его запястья. Ладони сомкнулись вокруг тонких костей, сжали, оторвали от ворота. Норрис дёрнулся, пытаясь высвободиться, но Оскар не отпустил. — Ты говоришь, а я слушаю. Теперь моя очередь. Он сделал шаг вперёд. Один шаг. Ландо попятился. Его спина ударилась о стену, и в ту же секунду Пиастри навис над ним. Ландо оказался зажат между бетоном и телом Оскара, и это было душно, тесно и до острого правильно. Ландо смотрел снизу вверх, и в его глазах горело что-то тёмное. — Ты хочешь, чтобы я что-то сказал? — Голос Оскара упал до шёпота. — Хорошо. Слушай. Он наклонился. Медленно. Так медленно, что Ландо успел заметить каждую чёрточку его лица, родинку над губой, морщинку между бровями, тень от ресниц на скулах. И поцеловал. Это не было нежностью. Это был удар. Оскар целовал жёстко, собранно, с холодной яростью под кожей. Вкус крови, Ландо прокусил губу раньше, смешался со вкусом соли, пота и горечи поражения. Оскар вжал Ландо в стену, и тот выдохнул в его рот сдавленным стоном. Ландо тихо застонал. Не от боли, от облегчения. От того, что наконец его ярость встретила стену, о которую можно разбиться, и эта стена не рухнула, а обняла в ответ. Его пальцы вцепились в плечи Оскара. Пиастри оторвался на секунду. Губы мокрые, глаза потемнели, дыхание сбилось. — Ты думаешь, что ты один зол? — прошептал он, упираясь лбом в лоб Ландо. — Четвёртое место, Ландо. Четвёртое. Я был в двух секундах от подиума. Я видел этих троих и знал, что мог быть там. С ними. С тобой. — Со мной? — выдохнул Ландо. — Да, с тобой, идиот. — Оскар прикусил его нижнюю губу, ощутимо, до металлического привкуса. — Мы могли стоять там вместе. Два Макларена на подиуме. Вместо этого я прихожу сюда, а ты сидишь в темноте и жалеешь себя. — Я не жалею... — Жалеешь. Оскар перехватил его запястья одной рукой, поднял над головой Ландо, прижимая к стене. Другой рукой провёл по его щеке, большим пальцем стирая дорожку пота. — Не смей думать, что ты один. Норрис смотрел на него снизу вверх. В его глазах, там, где секунду назад была пустота, теперь горело что-то тёмное и голодное. Он лизнул разбитую губу, пробуя кровь. — Оскар, — прошептал он. — Что? — Ещё. И не останавливайся. Оскар усмехнулся, коротко, без веселья. И подчинился. Он оторвал Ландо от стены, разворачивая и толкая к кровати. Ландо не сопротивлялся, когда его ноги ударились о каркас кровати, и он рухнул на спину, увлекая Оскара за собой. Кровать жалобно скрипнула. Оскар навис сверху, колени упёрлись в матрас по бокам от бёдер Ландо. Тот выдохнул сдавленно, потому что Оскар весил много, и это давление, эта невозможность пошевелиться была именно тем, чего он хотел, сам не зная. Ландо выгнулся под ним, подаваясь навстречу, и Оскар снова впился в его губы, уже не сдерживаясь. Никакой холодной ярости, только жар. Грубый, животный, первобытный. Он целовал так, будто хотел выесть Ландо изнутри, забрать себе всю его боль, всю его злость, всё его отчаяние. Руки Пиастри скользнули под расстёгнутый комбинезон Ландо, нащупали влажное от пота термобелье, дёрнули вверх. Ткань поддалась не сразу, и Пиастри просто порвал его, рывком, от горла до живота. Ландо вскрикнул, не от боли, от неожиданности, и замер, когда горячие пальцы Оскара коснулись его кожи. — Ты... — начал Ландо. — Заткнись, — оборвал его Оскар, спускаясь губами по шее. Он кусал, оставлял следы, красные, почти синие, впивался зубами в ключицу, в плечо, в то место, где бьётся пульс на яремной вене. Ландо зарычал, глухо, надорванно, царапая ногтями спину Оскара через тонкую ткань термомайки. — Да, — прошептал Ландо. — Да, чёрт возьми, да. Оскар поднял голову. Его глаза потемнели до черноты, зрачки расширены, дыхание тяжёлое, рваное. — Ты хочешь этого? — спросил он. — Хочу, чтобы ты перестал говорить и сделал что-нибудь, — ответил Ландо, и в его глазах горело бешенство, смешанное с голодом. Оскар наклонился и проговорил прямо в его губы: — Будь по-твоему. Поцелуй, который последовал, был жестоким. Безжалостным. Оскар вжимал Ландо в постель, не оставляя ему ни воздуха, ни пространства. Его руки сжимали бёдра Ландо, переворачивали его, зажимали. Норрис был придавлен, распластан, и каждый мускул Оскара напоминал ему о том, кто здесь главный. Ландо не сопротивлялся. Он принимал это, каждую царапину, каждый укус, каждое жёсткое движение, потому что это было то, чего он хотел. Не утешения. Не жалости. А того, чтобы его разбили, чтобы он почувствовал себя живым через боль и чужую силу. — Оскар, — выдохнул он, когда Оскар в очередной раз впился в его шею. — Сильнее. Оскар послушался. Он вжал его лицом в подушку, придавил сверху, запустил пальцы в его спутанные кудри, дёрнул, запрокидывая голову. Ландо застонал, громко, не стесняясь, и этот звук ударил Оскара ниже пояса. Потому что это был звук того, как Ландо наконец перестал быть сильным. — Никогда, — прошептал Пиастри ему на ухо, обжигая дыханием. — Никогда больше не смей забираться в эту чёрную дыру без меня. Понял? — Понял, — прохрипел Ландо. — Повтори. — Понял, чёрт возьми! — Ландо попытался повернуть голову, и Оскар позволил. Их губы встретились снова, мокрые, солёные, в крови. Потом была только темнота, тяжесть, жар сплетённых тел и тихие, рваные стоны, которые никто не должен был слышать. Ландо лежал на спине, раскинув руки, полностью открытый, беззащитный. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание вырывалось хриплыми, прерывистыми выдохами. Пот стекал по вискам, по шее, теряясь в простынях. Оскар брал. Грубо, жадно, без намёка на нежность. Каждое движение было резким, глубоким, почти жестоким. Он нависал сверху, загораживая собой тусклый свет, и Норрис видел только его силуэт, только блеск глаз в темноте. Но Ландо не сопротивлялся. Он отдавался. Полностью. Без остатка. Его руки сжимали плечи Оскара, пальцы впивались в кожу, оставляя следы. Ноги обвивали бёдра, притягивая ближе, требуя больше. Он вжимался в кровать, прогибаясь под Пиастри, подаваясь навстречу каждому толчку. А потом его руки скользнули по спине Оскара. Не оттолкнуть. Прижать. Ландо обхватил его за шею, притянул к себе, вжимаясь всем телом. Он хотел чувствовать его вес, его жар, его дыхание на своей коже. Хотел, чтобы Пиастри был везде. Оскар уткнулся лицом в шею Ландо, и их тела стали одним. Ни зазора, ни воздуха между ними. Только кожа к коже, пот к поту, сердце к сердцу. Ландо выгибался под ним, царапал его спину длинными, глубокими полосами, которые будут краснеть ещё неделю. Он оставлял следы не из злости. Он помечал своё. Он говорил ты мой. Даже когда ты сверху, ты всё равно мой. Каждый стон Ландо вырывался из груди вместе с выдохом, хриплый, надорванный, почти жалобный, но в нём не было боли. Было только это. Только они. Только сейчас. Оскар глухо мычал в его шею, и вибрация от этого рычания проходила сквозь тело Ландо, заставляя его дрожать. Он сжимал пальцы на спине Оскара, прижимая ещё сильнее, ещё теснее, будто боялся, что Пиастри исчезнет, если он ослабит хватку. Тихие, рваные стоны заполняли комнату. Они не были красивыми. Не были громкими. Они были настоящими. Такими же настоящими, как следы на спине Оскара, как укусы на шее Норриса, как простыни, сбитые в комок под ними. Ландо закрыл глаза и позволил себе утонуть. В Оскаре. В этом моменте. В том, как его тело откликалось на каждое движение, как каждый укус отзывался дрожью, как каждая царапина заставляла Оскара дышать тяжелее. Когда волна накрыла их обоих, Ландо выгнулся, запрокинул голову и замер. Его пальцы в последний раз вцепились в спину Оскара, оставляя самые глубокие следы. Пиастри тихо простонал, прижимаясь к нему всем телом, и затих. Тяжесть. Жар. Дыхание, которое постепенно замедлялось. Ландо разжал пальцы и просто обнял Оскара. Прижал к себе, гладя по спине. Он улыбнулся в темноту. Оскар не двигался. Он лежал на Ландо, тяжёлый, мокрый, обессиленный, и слушал, как бьётся сердце Ландо под его ухом. Ровно. Живо. Настояще. Норрис первым нарушил молчание. После чего Оскар перекатился и уже лежал рядом на спине. — Ты порвал мой комбинезон, — сказал он хрипло. — И термобелье. — Куплю новые, — ответил Оскар, не двигаясь. Его рука лежала на груди Ландо, и Норрис почему-то не хотелось её убирать. — И штаны, наверное, придётся. — Куплю всё. Пауза. Ландо повернул голову и посмотрел на Оскара. Тот с закрытыми глазами. Следы от ногтей Ландо краснели на его плечах, на груди, на боках. — Ты в порядке? — спросил Ландо. Оскар открыл один глаз. — А ты? Ландо подумал. Внутри всё ещё было пусто, но пустота эта стала другой, не той, которая пожирает, а той, которую можно заполнить. Медленно, по крупицам. Он посмотрел на свои руки. На одной из них, на запястье, красовалась чёрная резинка с логотипом McLaren. Оскар надел её на него в какой-то момент, между поцелуями, и Ландо даже не заметил. — Буду, — сказал Ландо. — И я буду, — ответил Оскар. — А пока... иди сюда. Он притянул Ландо к себе. Норрис уткнулся носом в его плечо, вдохнул запах пота, адреналина и чего-то ещё, того, что было только у Оскара, что пахло домом и безопасностью. За стеной всё ещё гремел подиум. Кими поднимал кубок, Льюис улыбался в камеру, Исак давал интервью. А здесь, в маленькой тёмной комнате, два пилота McLaren лежали в обнимку на смятой постели, и их поражение пахло не шампанским. Оно пахло потом, кровью и обещанием, что они ещё вернутся.

***

Два часа спустя Оскар сидел в моторхоуме, перематывая телеметрию на планшете, когда дверь с грохотом распахнулась. — Оска! Оск, ты только посмотри! Ландо влетел в комнату, и это был совершенно другой человек. Не тот, кто два часа назад сидел в темноте с красными глазами и разбитой губой. Он переоделся в чистую командную футболку и джинсы, волосы ещё влажные после душа, на лице сияла широкая, до ушей, улыбка. В одной руке он держал телефон, в другой бутылку воды. — Ты чего? — Оскар отложил планшет. — Смотри! — Ландо плюхнулся рядом на диван и сунул телефон ему под нос. На экране была запись с камеры наблюдения боксов. Норрис вылезает из машины, снимает шлем, механик подходит к нему. — Вот здесь, смотри на механика слева. Он делает вот так! Ландо откинулся на диван, изобразил, механик, подходя к машине, споткнулся о колёсный болт, выбросил руки вперёд, удержал равновесие, но при этом его лицо было таким, будто он увидел привидение. — Он чуть не упал! — Ландо засмеялся, звонко, беззаботно. — Представляешь? У меня только что умерла силовая установка, а этот парень едва не разбил нос об асфальт! Пиастри смотрел на него и не верил своим глазам. Ещё два часа назад этот человек рыдал у него в плече. Сейчас Ландо сиял, как будто выиграл гонку. — Ты... в порядке? — осторожно спросил Оскар. — В полном! — Ландо отхлебнул воды. — Оскар, это же Монако. Здесь всё равно никто не обгоняет. Я бы всё равно сидел сзади и скучал. А теперь у меня есть история! Как я довёз труп до боксов и увидел, как взрослый дядька чуть не убился об болт. — Ты мог бороться за подиум, из-за сходов других ребят,— напомнил Оскар. — Мог, — Ландо пожал плечами, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Но не в этот раз. Зато в следующий раз у меня будет дикий отыгрыш. В Барселоне, например. Или где там дальше по календарю. Он подмигнул. Оскар покачал головой, но уголки его губ поползли вверх. — А что насчёт силовой установки? — спросил Оскар. — А что силовая установка? — Ландо смял бутылку. — Починят. У McLaren хорошие инженеры. А если нет, пересяду на твою. — Мою не дам. — Тогда на велосипеде. — Ландо встал, подошёл к Оскару сзади и обнял его за шею. — Оск, а Оск. — Что? — Ты сегодня был великолепен. Четвёртое место в Монако? Это почти подиум. Я горжусь, что мы в одной команде. Пиастри накрыл ладонью его руку, которая сжимала ворот его футболки. — Ты тоже был впечатляющим. Когда зарулил в боксы на мёртвой машине. — Пну мысленно, — Ландо чмокнул его в макушку. — А сейчас пошли. Закажем пиццу, и я расскажу тебе, как на самом деле должен был пройти этот уикенд. Спойлер, там я выигрываю с отрывом в круг! Он отцепился от Оскара, схватил его за руку и потянул к выходу. В коридоре они столкнулись с Заком Брауном. Тот озабоченно посмотрел на Ландо. — Ландо, ты как? Мы видели тебя после гонки... Ты был сам не свой. Ландо остановился, повернулся к Заку с самой обаятельной из своих улыбок. — Зак, друг мой, всё отлично. Просто нужно было выпустить пар. — Он покосился на Оскара. — Оскар мне помог. Правда, Оск? — Правда, — сухо сказал Оскар. Зак переводил взгляд с одного на другого, явно что-то подозревая, но не понимая, что именно. Потом махнул рукой. — Ладно. Завтра утром вылет в Барселону. Не опаздывайте. — Никогда, — хором ответили они. Когда Зак ушёл, Ландо тихо захихикал. — Ты видел его лицо? Он думает, что мы дрались. — Мы дрались, — напомнил Оскар. — Немного. — Немного? — Ландо провёл пальцем по своей разбитой губе. — Ты прокусил мне губу, Пиастри. В Барселоне я потребую реванш. — В Барселоне ты получишь пиццу, — ответил Оскар. — Иди уже. Они вышли из боксов под тёплый средиземноморский вечер. Солнце садилось за яхты, небо было розовым. Ландо шёл впереди, размахивая руками и что-то рассказывая про то, как Кими на подиуме чуть не уронил кубок. Оскар шёл следом, смотрел на его затылок, на ещё влажные кудри, и думал о том, что сегодняшний день войдёт в историю. Как день, когда Ландо Норрис разбился, собрал себя по кускам, а потом снова стал весёлым идиотом. — Оска! — крикнул Ландо, оборачиваясь. — Ты идёшь или будешь там стоять? — Иду, — ответил Оскар и прибавил шаг. Они пошли рядом. Их плечи почти касались. Ландо улыбался, и в этой улыбке не было фальши. — Знаешь, — сказал он, глядя на закат, — может, это и к лучшему. — Что? — Что я сошёл. — Ландо сунул руки в карманы. — Теперь у меня есть ещё одна причина тебя догонять. А мне нравится тебя догонять. Пиастри не ответил. Он просто улыбнулся и пошёл чуть ближе, чтобы их локти соприкоснулись. Завтра был перелёт в Барселону. А сегодня был Монако, проигранное и выигранное одновременно.