Моя прелесть

— Ничего, ничего, Шиди Лю. Посидите тут... лет двести. Может, поумнеете. Камушек дёрнулся особенно сильно. Слова были услышаны. Вот только Шиди Лю с ними не согласился. — С вашим телом все будет в порядке. Не беспокойтесь. Ваш клан, о простите, великий Орден Цанцюн позаботится о вас. Я прослежу. Камушек дернулся особенно сильно. — Понимаете, Шиди Лю, — произнёс Мэнмо задумчиво, — ситуация такова... Камушек замер. — Цзю нужно восстановить репутацию. Суд провести заново, честно, с доказательствами. Мир между заклинателями и демонами необходимо закрепить официально. — камушек опять подпрыгнул — Что вы говорите? Не основании чего? Ну как же! На базе двух браков — Камушек замер. — Это тонкая работа, примирить демонов и заклинателей. Долгая. Требует "людей" с холодными головами и добрыми намерениями. Таких как Глава Юэ, например. Камушек дёрнулся — очевидно намекая, что у него и то и другое имеется в достаточном количестве, но он крайне не согласен с формулировкой событий. — Нет-нет, — Мэнмо покачал головой мягко, — вы не поняли. Вы как раз будете мешать. Очень сильно мешать. Вы горячий, Шиди Лю. Преданный, да. Умный, безусловно. Но при слове демоны у вас отключается та часть мозга, которая отвечает за дипломатию. Впрочем при звуке имени Шэнь Цинцю реакция еще хуже. Так что... Камушек завибрировал с достоинством оскорблённого человека. Мэнмо усмехнулся. — Понимаю, Шэнь Цинцю тяжело вынести. Да да, невыносимый ублю... нееет, ну не настолько же! Он с характером, согласен, но как велик интелект, как сильна воля. А как он красив! Его зеленые глаза! А поворот головы, каждый жест, то как он держит веер, неужели вас это не завораживает? Вы не можете его сравнивать с кем то! Равных нет! — продолжил Мэнмо, наблюдая за тем как камушек мечется в разные стороны. — Нет же, вы опять не правы. Заклинательские кланы сильно поотстали в развитии и уже готов к миру с демонами. Юэ Цинюань готов к этому миру. — Камушек снова резко дернулся — Да по той причине Шиди Лю, что ради своего Сяо Цзю он готов на многое. Гораздо больше, чем вы думаете. Камушек замолчал. Переваривал. — Так что пока всё уляжется, — Мэнмо поднялся, прошёл к окну, — пока мир установится, пока все попривыкнут... лет двести, думаю, вполне достаточно. За окном плыл туман — ровный, белый, бесконечный. — А потом, — добавил Мэнмо, — я вас выпущу. Разумеется. С определёнными договорённостями. Камушек дёрнулся вопросительно. — Какими именно? — перевёл Мэнмо сам себе этот вопрос и улыбнулся. — Об этом у нас будет время поговорить. Двести лет достаточный срок чтобы прийти к взаимопониманию. Мэнмо налил себе чая. День сегодня был непростой, но все получилось так, как он и планировал. За стеной в белом тумане, в пространственном кармане, на улице которой нет на картах, было тихо. Мэнмо пил чай. И думал о том, как витиевато и странно складывается судьба у всех, кого он знал уже тысячу лет. Перед ним на столе лежал артефакт. Небольшой, размером с ладонь, овальный, из тёмного нефрита с золотыми прожилками. Внутри, не изображение, нет. Живое движущееся отражение реальности. Прямо сейчас Око, так назывался артефакт, показывал то, что происходило в чайной неподалёку от дома Юаня. Два человека сидели за столиком у окна. Шэнь Цинцю держал чашку. Говорил что-то. Мэнмо не слышал слов, только видел движение губ, и по этому движению, по этому лёгкому прищуру, по тому как левая бровь едва заметно поднималась читал интонацию. Язвит. Конечно язвит. Он всегда язвил когда ему было хорошо. Это был его способ улыбаться, быть развёрнутый наружу острым краем своей непростой души. Бинхэ потянулся через стол к вееру но получил им же по пальцам. Мэнмо почти услышал его стон сквозь нефрит артефакта. Бинхэ замахал рукой и начал дуть на неё, однако случившееся его нисколько не расстроило и конечно он начнет попытки заново. Мэнмо усмехнулся в чашку. «Глупый Звереныш! Хотя... он ведь чувствует, что это доставлет удовольствие его визави!» Он помнил как все это началось. Давно. В другом мире, в том, родном, сказочно-волшебном, куда больше нет дороги, и не известно, цел ли он. Мэнмо приглядел таллантливого юношу во время нападения на Цанцюн, а после приснился ему, представился как дух, нуждающийся в энергии сильного демона. На самом деле он был вполне независим. Просто юноша его зацепил. Своим одиночеством? Своей неосознанной любовью? Своей искренностью. Ну и конечто наличием заклинательской и демонической ци одновременно. Мэнмо снова бросил звзгляд на око. В артефакте Бингэ снова тянулся к учителю. На этот раз хотел поправить салфетку. Щелчок. Сильнее предыдущего, судя по тому как Бинхэ встряхнул кистью и посмотрел на Цзю с выражением человека, которого судьба испытывает несправедливо и систематически. Но через секуну Бингэ снова потянулся уже к чашке Цзю, желая еще налить чая. Мэнмо закрыл глаза на секунду. Тысяча лет. И ничего не меняется. Поначалу он черпал информацию про Шэнь Цинцю из воспоминаний Бингэ и из того, что происходило вокруг. Он видел жестокость Лорда Цинцзина глазами ребенка которого обижали. Холодную, отточенную жестокость, с той особой безупречностью, которая хуже ярости бъет точно в цель без устали. И поначалу он поддерживал месть. Но потом Бингэ забрал учителя к себе. И началось то, на что Мэнмо смотрел сначала с пониманием, потом с беспокойством, потом с нарастающим... тихим, но очень отчетливым ужасом. Бингэ как будто с цепи сорвался. Позор на суде: публичный, тщательно срежиссированный. Лишение репутации. Потом всё остальное. И при этом ни разу, ни единого раза не задавался целью убийства. Нет. Убить было бы проще. Убить было бы понятнее. Но Бинхэ хотел другого, раздавить, но так, чтобы тот остался жив. Сломить, но так, чтобы рассудок остался и Шэнь Цзю признал его. Подчинить и чтобы учитель сам наконец посмотрел на него и иначе и увидел равного. Мэнмо тогда ещё только начинал подозревать, что Бингэ не понимает природы собственной тяги. Совсем. Что-то, что он принимает за ненависть и жажду мести имеет другую природу. Фрейд, появись он тогда, написал бы об этом случае отдельную работу и назвал бы её скажем ... «Синдромом отвергнутого Ло» А потом Мэнмо в какой-то момент решил забраться в воспоминания Шэнь Цинцю. И то, что он там увидел перевернуло всё. Человек, которого он презирал, хоть и стал со временем уважать за стойкость духа, оказывается все это время любил Бингэ и осознавал свою любовь. И его выбор оттолкнуть был осознанный. Не испортить. Не причинить излишнюю боль. Дать шанс найти свое счастье с кем-то более благополучным душевно человеком, нежели он сам. Его внутренний выбор ценой собственной репутации, чести, собственного тела наконец был полон благородства, равного которому демон еще не видел. А в это время в чайной Цзю заказал пирожные и заново разливал чай. Бинхэ с жадностью смотрел на руки учителя, ставящие чашку и Мэнмо подумал, что он смотрит как в детстве. Словно и не было пыток, смерти, и этой тысячи лет тоже не было. Словно он поглупел и помолодел душой! Зато теперь было видно, что его Бингэ абсолютно счастлив. Цзю поставил чашку перед Зверенышем. Бингэ потянулся, накрыть его руку своей. Щелчок. Третий удар по запястьям. Мэнмо засмеялся. — Ну что ж, — произнёс он наконец, вытирая глаза, — лет через двести, может, разрешит себя подержать за руку. Ты главное не отчаивайся и старайся, старайся! Мэнмо отошел от ока. Но продолжил вспоминать как окунулся в мир страшного детства Цзю, где тот попал сначала к одному маньяку, которого в итоге сжег, Цю Цзяньло, потом к другому.... Когда он впервые оказался в сознании Шэнь Цинцю он ожидал всего что угодно. Холода. Расчёта. Той выверенной жестокости, которую видел снаружи и которая казалась такой органичной, такой однобокой. Детство открылось перед ним как рана, которую давно перестали перевязывать потому что привыкли к боли. Первый, тот кого звали Цю Цзяньло. Маньяк с красивым лицом и абсолютной убеждённостью в своём праве на чужую боль. Он взял мальчика и начал лепить из него послушного раба. Не вышло, юноша сжёг поместье вместе с хозяином заперев того в спальне. Это было единственное, что он мог сделать тогда. Но второй маньяк оказался хуже первого. Потому что второй подсадил на жестокость, приучил к тому, что чужое страдание это единственная форма близости и красоты. «Я не лучше Цю Цзяньло» — эту мысль Мэнмо нашёл глубоко, очень глубоко в душе, эта мысль жила в Шэнь Цинцю постоянно. Как фон. Как условие существования. Жила и отравляла его душу. «Я чудовище. Но никто не должен об этом узнать, особенно Ци-ге». Ци-гэ это Юэ Цинюань, которого тот любил как брата, который бросил его одного в поместье Цю Цзяньло и ушёл. И Шэнь Цзю остался отдуваться за двоих, и выжил, и не простил, но продолжал любить как брата. И вот существуя в такой парадигме двух противоположных полюсов, на грани самоуничтожения Шэнь Цзю получил дар небес — красную нить судьбы с юношей, почти ребенком, которого он взял себе на пик. И так как юноша должен быть идеален для него, получалось он должен был стать жертвой всех его желаний. А он и вправду был идеален в этом . Цзю завораживало, как тот плакал, как был красив. Но одновременно с этим он не мог причинить излишней боли тому, кто был дорог, тому кто был мал, наивен и невинен. Его человеческая сторона была очень сильна, сильнее страстей и он старался оттолкнуть ребенка, чтоб спасти, но в итоге все вышло из под контроля. Мэнмо помог. Когда душа Шэнь Цинцю искала выход, он помог. Сначала помог умереть, сбросив искалеченное тело. Затем, с помощью цветка росы, луны и солнца создал новое тело. И Шэнь Цзю, став для всех покойником, начал заново жить в теле, таком же красивом как в лучшие годы лордства , и без искалеченного ядра. Его самосовершенствование стало таким, каким было бы без травм юности и уже не уступало уровню Лю Цингэ. Мэнмо думал, что спасает обоих. Цзю — от Бингэ. А Бингэ от него самого и того, кем тот становился. Он не учёл, что потеря окажется для юноши тем триггером, после которого начинается сумасшествие. Бингэ, лишившись Учителя, заявил всем, что с помощью Синьмо объединит миры, сказал, что это воля Шэнь Цинцю, и заклинатели решили, что Лорд Цинцзин предал их. Лю Цингэ рвал и метал. Впрочим Лорд Байчжань всега рвал и метал, когда дело касалось Лорда Цинцзин. Интересно, почему... А у Цзю, тем временем, не смотря на сильное золотое ядро, произошел раскол души. Такого в истории не было никогда. Ни в одной книге, ни в одном трактате по природе души, ни заклинательском, ни демоническом, не был описан такой вариант. Обычно душа разделяется слоями на составляющие «по» и три «хунь». Здесь она раскололась как кусок торта. Через все "слои сразу": и часть по, и часть хунь, и понемногу от всех чувств, от всех качеств, от всего, что составляло Шэнь Цинцю как личность. Осколок, наполненный болью издевательств и Цзяньло, У Яньцзы и Бингэ, который не вписывался ни в одну классификацию, который стал себя осознавать отдельной душой и попадая в тела умирающих, восстанавливать их в силу заклинательской природы и проживать одну жизнь за другой, не имея при этом сознательной памяти, что он такое и откуда он. Бингэ хотел объединить миры и объединил, только результат оказался совсем не тем, что рисовало воображение юноши, потерявшего Учителя и решившего, что масштаб действия компенсирует масштаб боли. Не компенсировал. Что-то пошло не так в самом механизме слияния. Вместо него произошел выброс. И всех самых сильных и демонов и заклинателей буквально выбросило в новый мир. Без магии в том объёме, к которому все они привыкли, без ци разлитой в воздухе, как нечто само собой разумеющееся, без мира богов, без небожителей, без той вертикали мироздания которая для заклинателей была не просто картиной мира, а смыслом существования. Целью. И вот цели не стало. Мир Небожителей оказался недоступен. Иными словами, им уже было не вознестись! Для заклинателей это была катастрофа. Сначала растерянность, потом попытки найти привычные ориентиры, потом долгий, болезненный процесс переосмысления всего, что составляло их идентичность. Они нашли буддистские монастыри и осели там, потому что это было ближайшее к привычному. Тишина. Дисциплина. Внутренняя работа. Да и уровень ци повыше. Золотые ядра при переселении стали мощнее. Сами заклинатели стали бессмертными, не в том смысле о котором мечтали, не вознёсшись к небожителям, а просто перестали умирать от времени. Тело останавливалось в своем старении. Совсем. Они образовали пять кланов по пяти основным духовным школам, постепенно восстановили боевые техники, но множество знаний конечно, были утеряны. И так как это были в основном мужчины, новая кровь не появлялась. Ведь в духовных школах семьи редкость. Вырастить адепта из обычного человека было возможно, но не просто. Нужны были годы тренировок. Вливания собственных сил до истощения. Парное совершенствование. Всё что знали, всё что умели шло в ход. Новые адепты развивались медленно. Рост размеров школ-кланов был очень мал. А еще с изменением мира заклинательские кланы не сумели влиться в развитие прогресса. Так как противопоставляли себя всему мирскому. Демонам повезло больше. Пара капель их крови. Немного ци инь и человек обретал способности. Не сразу, не все, не в полном объёме, но обретал. Демонические кланы росли как на дрожжах. Заклинатели отреагировали предсказуемо. Высокомерно и немедленно объявили, что раз они «свет» то разрастающаяся «тьма» должна быть под надзором. Что инициация людей демонической кровью есть дело слишком серьёзное, чтобы доверять его "существам" без достаточной моральной основы. Что их надо контролировать. Регулировать. Надзирать. Демоны не стали подчиняться. Но и нападать не торопились. Они просто начали жить с любопытством к новому миру, не отягощеные излишней моралью и высокомерием, которым новый мир казался не катастрофой, а приключением. Они развивались быстрее. Ведь им не приходилось тратить половину энергии на поддержание внутренней иерархии ценностей и выяснение кто праведен, а кто порочен. В какой-то момент они сами установили контроль за инициацией, не потому что так велели заклинатели, а потому, что хаос перестал их устраивать. Образовали четыре клана по четырём прежним царствам. Юг и Север остались дружны, благодаря дружбе Мобэя и Бингэ. Средние века принесли порядок. Пять кланов заклинателей и четыре демонических после долгих, сложных, временами кровопролитных переговоров создали Совет Кланов. Стали управлять развитием мира из тени. Останавливали войны, когда могли. Направляли. Корректировали. Ло Бингэ был дружен с Шекспиром. Они спорили о природе трагедии. Мобэй был знаком с Ришельё. Тому в свое время был очень нужен лёд и чудеса для упроченья каталицизма. Кардинал уважал его за то, что тот умел молчать. Редкое и ценное качество при французском дворе. Всегда выполнял обещанное. Никогда ничего не просил свер оговоренного. Мобэй уважал кардинала за стратегическое мышление и полное отсутствие сентиментальности в государственных делах. Они понимали друг друга без лишних слов. Мобэй научил его играть в вэйцы, а тот познакомил демона с шахматами. Двадцатый век подарил относительный мир меж кланами демонов и заклинателей и две мировые у человеческой расы, которые предотвратить так и не удалось. Ло Бингэ и Мобэй Цзюнь получили образования. Не одно, по несколько. Потому что времени было достаточно, а мир оказался богат на знания. Языки. Каждый знал больше десятка. История протекала у них перед глазами не как учебник, а как жизнь. Богатство пришло естественно. Мобэй Цзюнь обнаружил свой новый талант случайно. Девятнадцатый век, Амстердам, холодный ноябрь. Мобэй вспоминая об одном маленьком заклинателе, которого давно уже не было в живых, рассеянно держал в руке стакан воды. Стакан обледенел. Но внутри льда оказался кристалл, который не растаял после. Мобэй отнес его ювелиру. Цена бриллианта оказалась велика. Мобэй вернулся домой и сделал ещё десять. К концу девятнадцатого века он владел несколькими ювелирными домами под разными именами. Лёд он производил промышленными объёмами задолго до появления холодильников. Поставлял в рестораны, в больницы, на корабли. Когда появилось мороженое как массовый продукт, вошёл в это дело с тем спокойным стратегическим расчётом, человека который видит на сто лет вперёд, потому что буквально собирается прожить эти сто лет. Состояние росло. У Ло Бингэ всё было иначе. Ярче. Хаотичнее. С большим количеством побочных любовных историй. Кровь его обладала свойством подчинения. Это он знал давно. В новом мире это свойство никуда не делось, только приобрело новые горизонты. Богатые возлюбленные, разных эпох, разных континентов, разного пола, потому что Бингэ никогда не был особенно ограничен в этом вопросе, оставляли ему деньги. Поместья. Украшения. Акции предприятий. Просто так. С искренним удовольствием, не задумываясь, почему им того захотелось. Бингэ принимал. Закончив Принстон он увлекся экономикой. Преподаватели запоминали его как блестящего студента с тёмными кудрями. После Принстона всё стало серьёзнее. Инвестиции. Несколько компаний в разных секторах. Умение видеть куда движется мир. Когда ты видел как он двигался последние тысячу лет это не так сложно. Ошибался редко. Учился на ошибках быстро. А потом Фрейд. Личная встреча. Вена, начало двадцатого века. Бингэ пришёл на лекцию из любопытства. Он ходил на многие лекции особенно по медицине психологии и физике с математикой, это был его способ понимать эпоху. Он сидел в аудитории и слушал как маленький бородатый человек говорит о вещах которые Бингэ всю жизнь чувствовал, но не знал как их назвать. Вытесненное желание. Сублимация. Агрессия как форма влечения. После лекции он конечно же подошёл. Они проговорили четыре часа. Фрейд потом написал о нём в письме коллеге, не называя имени: встретил молодого человека с историей которая заняла бы десять томов и взглядом который видел слишком много для своего возраста. — Значит, — сказал Бингэ в какой-то момент, — всё что я делал с Учителем — это было... — Расскажите мне подробнее об Учителе, — сказал Фрейд и взял карандаш. Бингэ рассказал. — Молодой человек, — произнёс тот наконец, — вы не хотели причинить ему боль. — Я причинял ему боль, — возразил Бингэ. — Вы хотели чтобы он вас увидел, — сказал Фрейд. — Это разные вещи. Дальше труды Юнга. К тому моменту Бингэ уже осознал суть своей тяги к Учителю, ну а Мобэй всегда знал про свои чувства к Цинхуа. Оба они всю эту тысячу лет искали души своих любимых, надеясь что те так же перешагнули в новый мир. Правда Ло Бингэ вначале был уверен, что он ненавидит и еще не воздал Шэнь Цинцю должное до конца. Сам же Шэнь Цзю разбогател тихо. Сотни личностей за тысячу лет и каждая безупречная, каждая временная, каждая сброшенная в нужный момент как змея сбрасывает кожу. Документы, биографии, легенды, он выстраивал их с той точностью стратега, которая осталась с ним из прошлой жизни и которая в новом мире оказалась талантом совершенно особого рода. Сначала он увекся живописью в европейских техниках. Но со временем главным его интересом стали мода и модные дома. Он никогда не подписывал своим именем. Никогда не выходил на поклон со своим лицом. Коллекции появлялись немыслимые, опережающие время на десять лет вперёд и вызывали фурор. Образование он получал тоже не от своего имени. Труды Фрейда читал тайком от Мэнмо, чтоб тот его не засмеял. Любовных романов у него не было. Короткие встречи — да. Редко. С зельями которые стирали память и убирали последствия ночи. И всё это время он наблюдал за Бингэ в Око. Артефакт старый, из прежнего мира, перенесённый сюда вместе со всеми остальными сокровищами старого демона в пространственных карманах которых у того было с десяток. Мэнмо устроился в новом мире лучше всех. Пространственные карманы со всем содержимым были сокровищем. Магические предметы с инь и ян энергией, коллекция, собранная за тысячелетия жизни в старом мире, каждый предмет с историей, каждый рабочий. Семена, сотни видов растений которые в этом мире не росли нигде больше, из которых можно было вырастить полноценный цветок, а затем создать почти любое зелье любой сложности. Заклинатели охотились на него одно время. Поняли тщетность. Успокоились. Мэнмо подошёл к столу. Взял книгу с полки. Устроился удобно в кресло. Камушек лежал рядом на подлокотнике, притихший, настороженный. Мэнмо откашлялся и начал читать книгу «Три очерка по теории сексуальности». Автор Зигмунд Фрейд.... Несколько часов назад Ло Бингэ сказал, что Мэнмо никого никогда не любил. Но это было не правдой. Он любил. Зелёные глаза. Длинные чёрные волосы. Веер в руке. Моя прелесть!