Тишина после грозы

***

Солнце клонилось к закату, а в домике, укрытом от посторонних глаз зарослями, стояла та особенная тишина, что бывает только после очень долгого дня и перед очень долгой ночью. Шэнь Цинцю, наследник клана Гусу Лань, лежал на кровати, раскинув руки и бессмысленно глядя в потолок. Голова гудела. Сегодня он с утра успел: а) разобрать три жалобы от старейшин на «неподобающую музыку» (виноват был, конечно же, его отец, Вэй Усянь, решивший сымпровизировать на флейте что-то бодрое в библиотечном павильоне); б) разнять драку младших адептов Лань и Цзян, которые не поделили тренировочный полигон; в) и, что самое утомительное, весь день ловить на себе пристальный, обжигающий взгляд Лю Цингэ. Лю Цингэ, наследник Юнмэн Цзян, сидел сейчас на краю постели и сосредоточенно распутывал кисточку своего меча Чэнлуань. Его волосы, чуть более волнистые, чем у среднего заклинателя из Пристани Лотоса, рассыпались по плечам темным шелком. От него пахло речной водой и лотосами. — Ты пялился на меня весь день, — наконец нарушил молчание Цинцю, не поворачивая головы. Его лобная лента, аккуратно завязанная по всем правилам Гусу Лань, чуть сползла набок, выдавая усталость. Цингэ хмыкнул, не отрываясь от своего занятия. Движения его пальцев были четкими, завораживающими. — Ты сегодня был похож на мокрую курицу, которую заставили проводить лекцию по этикету. — Я был великолепен, — фыркнул Шэнь. — Сдержан, строг и невозмутим. Моя айи, Цзян Яньли, прислала бы мне похвальную грамоту за терпение. — Твоя айи святая, раз мирится с твоим отцом и моим шушу на одном пирсе, — уголок губ Лю Цингэ дернулся в усмешке. — А ты был не невозмутим, ты кипел изнутри. У тебя уши горели. Как всегда, когда ты злишься. Цинцю наконец повернул голову, сверкнув глазами из-под челки. В прошлой жизни, в мире «Гордого Бессмертного Демона», он бы уже закатил истерику или начал пассивно-агрессивно хвалить чужие стихи. Но здесь, в этом новом перерождении, где его отцом был великий Ханьгуан-цзюнь, а вторым отцом — Старейшина Илин собственной персоной, он научился другому. Он научился быть спокойным. Почти. — Я не кипел. Я анализировал твое вызывающее поведение. Ты сломал три тренировочных манекена, пока я проводил разминку с мечом. Это отвлекало адептов. Цингэ наконец отложил меч и повернулся к нему всем корпусом. Цинцю невольно задержал дыхание. От этого человека всегда исходила какая-то дикая, необузданная энергия, приправленная знаменитой гордостью клана Цзян. В этом мире его отцом был Цзян Чэн, глава Юнмэн Цзян, с его вечно нахмуренными бровями и острым языком, а отцом-супругом — Лань Сичэнь, Цзэу-цзюнь, чья мягкая улыбка смягчала буйный нрав мужа. В Цингэ эти двое слились идеально: стальная воля Саньду Шэншоу и глубокая, омутовая нежность Лань Сичэня. — Я сломал манекены, — медленно, понижая голос до шепота, произнес Цингэ, наклоняясь ближе, — потому что ты делал разминку в этой новой одежде. Шэнь моргнул. Потом опустил взгляд на свои белые одежды. Они действительно были новыми, с чуть более широкими рукавами и вышивкой в виде цветов груши по подолу. — Это подарок ее Лань Цижэня на совершеннолетие! — возмутился он. — Что не так с одеждой?! — Ничего, — выдохнул Цингэ прямо в его ухо. Его пальцы скользнули по щеке Шэнь Цинцю, задевая лобную ленту. — Мне нравится. Очень. Особенно то, как она обтягивает твою талию, когда ты делаешь выпад. Это было несправедливо. Абсолютно несправедливо. В прошлой жизни Цингэ был воином, который краснел от одного намека на близость, и Цинцю приходилось брать инициативу в свои руки. Сейчас, вскормленный агрессивной любовью Юнмэн Цзян и умиротворяющей мудростью Гусу Лань, он стал невыносим. Он научился говорить то, что думает. Прямо. Слишком прямо. — Ты… Ты невозможный человек! — прошипел Цинцю, чувствуя, как предательски заливаются краской не только уши, но и шея. Он попытался отодвинуться, но Цингэ уже навис над ним, упираясь руками по обе стороны от его головы. — А ты невозможный зануда, — парировал Цингэ, в его глазах плясали золотые искры от заходящего солнца. — Ты носишь лобную ленту как символ сдержанности, но внутри ты всё тот же язвительный Шэнь Цинцю, который в прошлой жизни пытался сжечь мои портки за то, что я раздавил твой любимый веер. — Это был антикварный веер! И я не пытался, я случайно! — взвился Шэнь, вцепляясь в воротник темно-фиолетовых одежд Цингэ. — Случайно плеснул масло для лампы и бросил поджигающий талисман? — Цингэ усмехнулся так открыто и тепло, что у Цинцю перехватило дыхание. — Я помню каждое твое «случайно», Юань. Имя, произнесенное так интимно, разрушило остатки защиты. Цинцю расслабил пальцы, уже не сжимавшие воротник, а гладившие плотную ткань. Он тоже помнил. Помнил их первую смерть, общую, в лапах какой-то твари. Помнил вспышку боли и ужас в глазах Цингэ, когда тот пытался закрыть его собой. А потом лишь темноту, и голос Системы, которая зачем-то дала им второй шанс, запихнув в этот безумный, но такой живой мир, где Вэй Усянь был его несносным отцом, а Цзян Чэн не был сломлен потерей. — Я помню, — прошептал он, поднимая руку и касаясь щеки Цингэ. — Как ты орал на меня, чтобы я убирался. — А ты не убрался, — Цингэ накрыл его ладонь своей. Его голос дрогнул. — Ты никогда не убираешься, когда я прошу. — Потому что ты просишь глупости. Цингэ наклонился и прижался губами к его лобной ленте. Туда, где она касалась виска. Лента клана Лань, символ самоограничения, превратилась в символ их общей тайны. — Я люблю тебя, — глухо прошептал Цингэ в ткань ленты. — Даже когда ты зануда. Даже когда твой отец грозится скормить меня водяным гулям. Даже когда мой отец орет, что я позор клана, если проиграю тебе в спарринге. Цинцю засмеялся, и смех этот перешел в легкий стон, когда Цингэ, не выдержав, поцеловал его по-настоящему. Поцелуй был голодным, но нежным. Руки Цингэ скользнули под его спину, приподнимая, прижимая к себе, словно он все еще боялся, что этот мир лишь иллюзия, и Шэнь снова исчезнет в кровавом мареве. — Я тоже тебя люблю, — выдохнул Цинцю в его губы, когда они на секунду оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. — Даже когда ты ломаешь манекены. Даже когда ведешь себя как павлин на турнире. — Павлин это твой родственничек Цзинь Цзысюань, — пробормотал Цингэ, целуя его подбородок. — Не смей упоминать моих родственников, когда мы… — Когда мы что? — Цингэ поднял голову, и его глаза озорно блеснули. — Развратничаем? — Я хотел сказать «углубляем нашу духовную связь в рамках общепринятых норм Гусу Лань», — возмутился Цинцю, пихая его в плечо. Цингэ расхохотался в голос. Открыто и звонко. Он снова поцеловал его, на этот раз мягко, в уголок губ. — Скажи мне «бамбук», — потребовал он вдруг шепотом. — Что? Зачем? — Скажи. Ты в прошлой жизни все время забывал пароль. Хочу убедиться, что ты помнишь. Цинцю фыркнул, но послушно, с той особенной интонацией: — Бамбук, Шэнь Цинцю, идиот, который смог. Цингэ улыбнулся. Той самой редкой улыбкой, которую он унаследовал от Лань Сичэня(от которой, по слухам, у самого Саньду Шэншоу подкашивались ноги.) — Принято, — сказал он, зарываясь носом в ямку у его ключицы. — Добро пожаловать домой, Юань. За окном окончательно стемнело. И где-то далеко, на Пристани Лотоса, Цзян Чэн, вероятно, снова кричал на Вэй Усяня за очередную выходку, а Лань Ванцзи и Лань Сичэнь сидели в павильоне, пили чай и обсуждали, как поженить своих сыновей так, чтобы ни один клан не потерял лицо. Но здесь, перешагнувшим через смерть, было глубоко плевать на политику.