Не стоило...

      От него немного- ладно, от него несомненно воняет. У него есть все основания врать по поводу этого, но он почему-то не может этого делать. Не потому что он влюбился или что-то в этом роде. У него просто не закрывается рот. Он не совсем уверен, виновата в этом тревога или кофе, но они явно плохие союзники. Он рисует крест. В этот раз с сердцем посередине. Кетчуп, попавший на бумагу с его хот-дога похож на кровь. Круто. Однако Джерард всё равно предпочитает, чтобы его рисунки сохраняли недостижимое состояние воздержания, оторванное от грязных частей его самого. И вот теперь он всё испортил — проголодался, а что ещё хуже — поел. Поддался. Искушению, как это ни назови.       Да, он католик. Бывший, если кому-то интересно. Но никому не интересно. Джерард в какой-то мере надеется, что кого-нибудь заинтересует этот вопрос, чтобы у него появилась возможность пролить свет на вину, стыд и бесконечные грехи, которые он совершил в туре, лишь живя свою жизнь и пытаясь смириться с ней, приближая смерть. Дерьмовое чувство. Он хочет найти оправдание, чтобы развязать языки и сдвинуться с мёртвой точки, свалить этот огромный груз с души, потому что он давит его и ломает рёбра.       Фрэнк садится рядом. Смотрит ему в глаза. Очень громко проговаривает:       — Ты под чем-то?       Джерард тянет себя за воротник так, будто это его кожа. Говоря о коже, его настоящая кожа зудит так, будто готова сбежать, отрастить ноги и удрать отсюда. Бросить всё к чёрту. Он горит. В последнее время он часто горит. Особенно рядом с Фрэнком. На дворе лето. Пот — часть этого адского испытания. Все горят. Всё горит. Солнце — бесстрашный никого не жалеющий повелитель. Блядь, а это хорошая строчка, ему стоит записать её в блокнот с песнями. Он хмурится, усмехаясь.       — Нет, — Джерард отвечает вслух.       Рэй вздрагивает, испугавшись. Он отмахивается от него, быстро извинившись. По крайней мере, искренне.       — Нет, я не под чем-то. Боже. Разве человек не может просидеть на месте пять ёбаных минут без- Ты что, интервьюер? Теперь в моей жизни не может быть ничего личного? Разве так тяжело поверить, что я трезв? Блядь! — он вылетает на улицу. Он зол. Он закипает от злости. Ему становится только хуже из-за палящего солнца, всё становится ещё хуже. Но он не останавливается. Летит куда-то. Останавливается у первого же бара по левую сторону дороги. Инстинкт. Он ненавидит это. Хоронит эту часть себя, пристреливает её на месте и идёт дальше.       Он сорвался. Он не как пороховая бочка, это точно. Просто раздражительный. Он был раздражительным и раньше, когда у них кончалось пиво — а он пил лишь его. Ему было пиздец как плохо. Теперь он просто трезв, и ему нечем это заглушить. Его волосы всё ещё сальные, но он хотя бы снова начинает привыкать расчесывать их. И чистить зубы. Медленно возвращает это в мышечную память. Учится заново, как новорождённый. Сорваться к бутылке — точно не вариант. Из-за таблеток всё его тело чешется. А огромное количество кофе прожигает дыру в горле. Тревога накатывает и набрасывается на него, как собака на ногу, потому что влюблена в него. Ещё одна вещь, которую он бы с удовольствием вытащил из своей головы и пристрелил. Просто так. От нечего делать. Лишь потому что он может.       Он до жути хочет хоть какого-нибудь контроля. Ему нужно выбраться. Продолжать двигаться. Продолжать идти. Почему он не может убежать от своих проблем? Убежать от единственной оставшейся семьи, единственных людей, которые говорят с ним, не прося сфотографироваться- не пихая микрофон в лицо, не спрашивая идиотских вопросов- а он просто кормил их всяким дерьмом, которую они с жадностью глотали- он угождал им, потому что на протяжении всей жизни он занимался только лишь этим, а теперь он пытается отрастить хребет, отучиваясь от яда- и пинает поребрик. Живой. Как разочаровывающе.       Фрэнку нужно было лишь спросить. Ему не всё равно, он спрашивает, потому что ему не всё равно, да-да, но он устал, он не какой-то ребёнок — он благодарен, не поймите неправильно — это всё просто, блядь, невыносимо. Фрэнк может накуриться. Напиться. Проверить Джерарда, не собираясь этого делать. Прямо перед ним. Два блядских клубка искушения пляшут прямо перед ним- это отвратительно. И он отвратительный, боже, его тошнит- его просто сейчас вырвет. Он, блядь, ненавидит себя. А в этом… в этом нет ничего нового. Едва ли. Старые новости! Старые, блядь, новости! Наслаждайтесь! Наслаждайтесь, ублюдки!       Когда он возвращается, то Фрэнк стоит на входе в автобус. Больше никого нет. Джерард готовится к столкновению. Он бы протиснулся мимо Фрэнка, если бы ему не было так противно от собственного тела. Что-то просто нельзя отмыть от грязи. Он избегает зрительного контакта как профессионал. Он в какой-то мере ненавидит эту свою черту. Ох, ну что же, он добавит это в список. Что ещё из нового? Он совсем не пил во время своей прогулки. Он не сломался. Он не прогнулся, он не разбился. Он должен гордится собой. Но не может заставить себя делать это. Его не заставить гордиться собой даже под дулом дробовика.       — То, что я сказал, — Фрэнк начинает, сквозь его красивые зубы со свистом прорывается воздух, — Было лишним, — он переминается с ноги на ногу.       Джерард наклоняет голову, чувствуя себя мелочным и гадким. В другом смысле. Наконец-то. Хорошие изменения. Даже естественные. Да, он хочет промолчать. Ему нечего говорить. Он всегда может сорваться ещё раз. Оттолкнуть Фрэнка ещё дальше. Он не хочет этого, не совсем. Руки Фрэнка будто созданы, чтобы обнимать одного очень одинокого, очень озлобленного фронтмена. Но что-то отягощает их. Пакет еды на вынос с нарисованным на нём дурацким улыбающимся лицом.       — Мне не стоило так на тебя набрасываться, пусть я и не хотел этого делать. Ты уже неделю трезв, и я ужасно горжусь тобой, чувак, ты даже не представляешь- потому что я не говорил тебе этого, и это моя вина.       Супер, теперь Джерард чувствует вину. Будто он слишком остро среагировал или что-то подобное, и, ладно, так и было! Ничего нового. Он переминается с ноги на ногу. Вдыхает. Всё ещё пахнет травой и грязной одеждой, но в этот раз к ним добавляется новый запах. Это… Равиоли, он осознаёт, улыбаясь- он не может сдержаться. Он не может стереть улыбку с лица. Она как птичий помёт на лобовом стекле. Он не может заставить себя это сделать.       — А-а, ничего такого. Что случилось, то случилось. Я не виню тебя за твои… подозрения. Переживания. Как ещё это назвать. Я не злюсь. Уже нет. Я злился. Мне было больно думать, что ты не доверяешь мне, особенно потому что… потом ты всегда говорил, что я сильный. Я не выдержал этого накала-       — А я только долил масла в огонь. Как я и сказал, эм, прости, Джи. Правда, — Фрэнк поднимает большой пакет на уровень своего роста, пока на его лице красуется такая же робкая улыбка. Виноватая. — Я горжусь тобой. Я ведь не сделал всё легче, да? Ну, в плане, оставаться… чистым.       — Со мной ты можешь говорить слово «трезвый», Фрэнки, — Джерард вздыхает. Он уже устал от этого разговора. Он трёт глаза, чешет руку. — Запустишь меня? Я сейчас упарюсь до смерти, и, буду честен, от этой жары запах становится только хуже.       Фрэнк снова улыбается и отходит в сторону.       — Да, извини. Наверное, придётся добавить это в список, хах?       Ох, не надо. Иногда в своём тонущем мире Джерард забывает, что не только он пел в хоре. Единственная разница в том, что он поёт как птичка, в то время как Фрэнк молчит. Джерард предполагает, что всю свою накопленную злость на церковь он выплескивает на Пэнси, свою гитару, когда отрывается на сцене или встаёт на колени перед микрофоном Джерарда так, будто собирается отсосать ему. Может, это на него действует, а, может, и нет.       Абсолютно точно действует. В любом случае! Пора возвращаться к текущему разговору. Ох, точно, они всё ещё разговаривают. Нет, ты никак не ответил. А пора бы! Ты должен отвечать людям! Опять витаешь в облаках. Не круто.       — Всё нормально, — он тараторит. — Я больше никогда не буду тусовщиком, — он безучастно смеётся. Вот то чувство гордости, которого он сам себя упорно лишает. Да, виноват, но он хорош в этом. И вряд ли он сможет остановиться. — Я думаю, мне нужно немного времени, чтобы принять это. Но я не буду занудой. Даже если бы это сделало всё проще. Никто не хочет тусить с трезвыми. Он, я слышал, тот ещё душнила.       Фрэнк не смеётся.       — Одному лишь тебе будет тяжело от этого. Можешь быть более снисходительным к себе. Это не противозаконно. К слову, тебе не нужны наркотики, чтобы быть лучшим в мире. Ты и так лучший.       Напряжение в челюсти Джерарда спадает. Его руки всё ещё трясутся каждый раз, когда он выходит на сцену, но он сжимает микрофон стальной хваткой, и всё так же теряет себя- в другом, куда менее грязном кайфе, которые могут оценить его одежда и желудок. Теперь они трясутся, его руки.       — Фрэнк…       — Я серьёзно, — Фрэнк суёт руки в карманы. Его колени выглядывают из рваных джинс. — Тебе не нужно пытаться. Тебе просто нужно быть собой. Мне это нравится. Иногда ты падаешь, и часто-       — Да ладно, — Джерард бубнит. Начинает теребить нитку, пока она не распустится. Такими темпами его футболка правда развалится. Но сейчас его это не волнует.       — Ты поднимаешься обратно на ноги. Но ты имеешь право оставаться на земле. В тебе есть одно качество… ты встаёшь. А ещё ты смешной, талантливый- ты отличный брат, и ещё лучший друг, и с тобой я живу своей ёбаной мечтой.       Он прислушивается. Со мной? Что он- что он имеет в виду? Фрэнк не прекращает улыбаться ему. Будто он что-то в нём видит… что-то, что Джерард не может увидеть самостоятельно. Он кривится. Он хочет выглядеть более собранным. Более презентабельным. Кое-где всё ещё чувствуется лишний вес. Он этим не годится. Снова кривится.       — Наверное, стоит начинать есть, пока всё не остыло.       — Да, — Джерард соглашается, пытаясь не казаться таким уж нетерпеливым. Ненасытная тяга. От неё тяжело избавиться. Громкая, несчастная голова. Ещё тяжелее — проигнорировать её. Бьющееся сердце: не ровное, не лихорадочное. Что-то другое. Он знает, что дело не в еде. В чём ещё, кроме компании? И самого процесса отдачи? Он хочет поесть с Фрэнком. Он хочет быть нормальным. Выпить, накуриться до беспамятства, петь- не теряя контроль, не теряя себя. Это не спасение, это смерть. Это не спасение, это смерть, это оружие и пули. Конечно, он стрелок, но ему не нужно быть им. Он опирается на курение, свой предпоследний грех, если не считать тяги к сладкому. Фрэнк, кажется, слишком рад потакать его желаниям, думает он, пока набивает рот кремовой пастой в лёгком, сливочном томатном соусе. Сыр. Может, осядет в желудке, а, может, и нет. Но на вкус просто замечательно. — Спасибо. Спасибо большое, Фрэнки.       За этим следует тот самый смех. Нахуй всё это. Ему конец. Будь он проклят.       — Всегда пожалуйста, Джи, — Фрэнк улыбается от уха до уха.       Джерард краснеет. С каких пор это прозвище пробуждает в нём зверя… вот так? Ещё с незапамятных времён. Он только бросил пить, и у него самый настоящий, честный перед богом, стояк. Он заталкивает в рот ещё один большой, жирный равиоли. Потому что он заслуживает этого. Не объятий, но- по крайней мере он знает, что проживёт ещё один день ради одной лишь возможности. А ещё он сможет ещё раз поесть. Может, однажды Фрэнк пригласит его на свидание. И они сходят на настоящее свидание. У них будут настоящие отношения. Они будут лишь вдвоём. И, возможно, тогда всё это будет не зря, ну, это выживание. Ему хочется поцеловать Фрэнка и запомнить его губы, запомнить то, как его язык ложится под его собственный. Когда-нибудь. Когда-нибудь.       И, может, лишь может, Фрэнк встанет на носочки, а Джерард откинет ногу назад, как девчонка в кино. Девчонка Фрэнка.       Возможности бесконечны. Он хочет ещё равиоли. Он хочет ещё Фрэнка.       Неожиданно- голод становится приятным.       Ведь это принёс Фрэнк, и у него есть свои забавные способы заставить Джерарда есть, не ударив и пальцем о палец.       Не приторно-сладко, а в самый раз.       Вкус, который он может выдержать. Без цены. По крайней мере, без той, за которую ему так стыдно.