Яблоня

Я яблоня. Меня посадили в год, когда молодой человек по имени Берегонд вернулся с войны и привёл в этот дом семью. Мне сказали об этом не словами, а тёплой ладонью, утрамбовавшей вокруг моего корня землю. С тех пор я считаю годы по морозам и по тому, сколько раз мальчики смеялись у моих ветвей. Я не понимаю всего, о чём говорят люди. Их речь похожа на ветер: то ласкает кору, то срывает листья. Но имена я запоминаю. Имена входят в древесину и остаются там кольцами. Борлас, хозяин сада, садится теперь подо мной каждый вечер. Когда он был моложе, он стучал по моему стволу костяшками, проверяя, жива ли я после зимы. Теперь он стучит реже, и рука его суше моей коры. Однажды летом, давно, под мои ветви прокрался мальчик. Я узнала его по дыханию: оно было быстрым и виноватым ещё до того, как он коснулся плодов. Он сорвал три зелёных яблока, не дождавшись, пока они нальются. Я ничего не почувствовала, кроме лёгкого щипка, но три моих ненаписанных осени ушли с ним в карман. Борлас вышел тогда из дома и сказал тихо, не повышая голоса: — Это работа орков, Саэлон. Зелёное яблоко не насыщает никого. Ты украл у дерева не плод, а его лето. Мальчик стоял, опустив голову. Я думала, что он плачет. Теперь я думаю, что он слушал, как падает в нём что-то, чему уже не вырасти обратно. Сегодня он пришёл снова. Он высок, тонок и одет в одежду цвета вечерней тени. Он сел рядом с Борласом на скамью, и я слышала их обоих, потому что воздух был неподвижен, а у деревьев нет век, чтобы закрыться от чужой беды. — Ты говорил не о яблоках, старик, — сказал Саэлон. — Ты говорил о тёмном древе. Я вздрогнула, хотя ветра не было. — Ты слышал это имя? — прошептал Борлас. — Херумор? Имя упало в мои корни как холодный камень в колодец. Я не знала его, но узнала силу. Так падает топор, когда его кладут на землю перед работой. — Сегодня, когда сядет солнце, — сказал Саэлон, — я пройду мимо восточных ворот. Если хочешь знать, оденься, как я. Они разошлись. Борлас остался один и долго смотрел на меня, словно спрашивая совета. Я хотела сказать ему: останься. У деревьев нет голоса, но есть тень, и я положила свою тень ему на плечи, как кладут руку. Он этого не почувствовал, или почувствовал, но истолковал иначе. Он встал и пошёл в дом, чтобы переодеться. Солнце опустилось за Миндоллуин. Я слушала, как в доме затихают шаги. Они затихли слишком рано, до того, как Борлас успел дойти до второй комнаты. Я ждала, что он выйдет в чёрном плаще к восточным воротам. Никто не вышел. Потом я почувствовала запах. Не дым, не гарь, не зверя. Это был запах, какого не должно быть у живой ночи: старая стылая пустота, как если бы кто-то долго хранил в кувшине отсутствие. Я поняла, что это и есть то, о чём он помнил с детства. Старое Зло. Оно вошло в дом раньше, чем Борлас успел выйти из него. Восточные ворота скрипнули один раз и больше не скрипели. Прошло, должно быть, три дня. Я считала их по росе. На четвёртое утро по дороге со стороны Пеларгира поднялся всадник. Он спешился у калитки, и я узнала его по тому, как он положил руку на столб: так же, как когда-то его отец трамбовал землю вокруг моего корня. Это был Берелах, сын Борласа, моряк. Он вошёл в сад. Он позвал: — Отец. Дом не ответил. Дом стоял так, как стоят дома, из которых что-то унесли без следа. Берелах сел подо мной. Он долго молчал. Потом сказал, обращаясь, мне кажется, ко мне, потому что больше слушать было некому: — Мы нашли наш корабль, отец. Пустой. Без людей и без груза. Я приехал сказать тебе, что ты был прав, а Саэлон лгал. Я приехал просить прощения за то, что не верил. Он подождал. Тишина была такой, какая бывает только у возвращений без встречи. — Я опоздал, — сказал он. Он встал, обошёл дом, осмотрел восточные ворота, на которых не было ни царапины, ни знака. Он не плакал. Моряки не плачут на берегу, они плачут в море, где никто не отличит соль от соли. Перед тем как уехать, он сделал то, чего не делал с детства: постучал костяшками по моему стволу. Я отозвалась всем, чем могла, всеми кольцами, в которых записано имя его отца. Он услышал. Я знаю, что услышал, потому что он кивнул мне, как кивают живому, и сказал: — Держись. Я держусь. Я не знаю, куда увели Борласа и был ли он ещё жив, когда его уводили. Я не знаю, кто такой Херумор и сколько у его тени корней. Я знаю только то, что знают деревья: пока кто-то помнит имя, имя не падает совсем. Берелах уехал в Пеларгир. Берегонд лежит в земле под холмом. Борлас не вернулся. Саэлон больше не приходил в этот сад, и хорошо, потому что я не уверена, что узнала бы в нём того мальчика с тремя зелёными яблоками в кармане. А я храню. Я храню осень, которая будет, и осень, которая была. Я храню тень Борласа на скамье и стук Берелаха по моей коре. Если когда-нибудь сюда придёт кто-то ещё, ребёнок или внук, и положит ладонь на мой ствол, он почувствует это всё разом, не зная, что именно чувствует. Так деревья хранят людей, когда людям больше негде храниться. Я яблоня. Я говорила вам, что деревья считают годы кольцами и что имена входят в древесину и остаются там. Я не сказала другого: иногда в дерево входит имя, которому в дереве не место. Тогда кольцо ложится не ровно, а с надломом, и весной из этой стороны ствола сочится тёмная капля, будто я плачу смолой не о себе. Так было со мной в ночь, когда Борлас не вышел из дома. Имя Херумор я приняла в себя, как принимают занозу. Я думала: чёрный владыка, новый, молодой, какой-нибудь честолюбивый человек из южных земель, надевший плащ поярче. Мир знал многих таких. Имена их падали в землю и перегнивали в обычный перегной, и из них потом росла трава. Но это имя не перегнивало. Оно лежало во мне холодным камнем три зимы. На четвёртую я поняла. Деревья узнают друг друга по корням. Под землёй мы держимся за руки, хотя люди этого не видят и думают, что каждый ствол одинок. На самом деле мы — один долгий шёпот, идущий от Белерианда, которого больше нет, до берегов, которых ещё нет. И в этом шёпоте есть голоса, которые я слышала ребёнком, когда была саженцем, и которые я узнала бы из тысячи. Один такой голос вернулся. Он шёл не от корней яблонь и не от корней дубов. Он шёл из-под земли глубже, чем растут корни, оттуда, где когда-то стояла башня и где башня сгорела, и где даже пепел был развеян. Голос был тонкий, как трещина в камне. Он говорил без слов, и слов не было нужно. Он говорил: «я здесь». Я узнала его по той же причине, по какой Борлас узнал запах в тёмной прихожей. Старое Зло пахнет так, как пахло всегда, и звучит так, как звучало всегда, потому что у него нет иных нот. Оно принимает только себя. Это был Он. Тот, кого люди звали Сауроном, а до того — иначе, а до того — ещё иначе, и у которого имён было столько же, сколько у меня листьев, и каждое осыпалось в своё время. Но сам Он не осыпался. Я думала, что он сгинул вместе с Кольцом, как думали все. Так нам сказали ветры с севера, так пели птицы, так шептали реки. Мир выдохнул и поверил выдоху. Мир ошибся. И я ошиблась вместе с миром. Потому что Кольцо — это была не Его суть, а только сосуд. В сосуд он сложил большую часть себя, чтобы тело его было крепче и воля длиннее. Когда сосуд раскололся в огне Ородруина, разлилась большая часть. Большая — не вся. Осталась капля. Капля духа, такая малая, что не могла больше принять облик и не могла больше говорить устами. Только шептать сквозь землю. Только звать. И ей нужно было новое имя, потому что старое было выжжено светом Запада и не годилось больше: оно отпугивало даже тех, кого должно было манить. Молодые люди, не помнящие войны, не пошли бы на зов «Саурона»: это имя для них было сказкой стариков, чем-то вроде пугала, которое ставят в огороде от ворон. И тогда Он взял себе имя, которое носил однажды, давно, когда играл в чёрного владыку среди харадрим во Вторую Эпоху. Имя без славы, имя без памяти. Чистое имя. Херумор. «Чёрный Владыка» — но сказанное по-новому, как будто впервые. Как будто этого никогда раньше не было. Старое вино в новом мехе. Новый мех — чтобы пьющие не узнали, что пьют. Я поняла это медленно, как деревья понимают всё: за зиму и весну, и ещё одно лето. И когда я поняла, во мне стало холодно так, как никогда не бывает холодно живому дереву. Потому что Борлас тогда, в тот вечер, сел на скамью и сказал почти в шутку, почти про сад: — Зло будет прорастать вновь и вновь, если люди предадутся самодовольству. Он не знал, как близко к корню сказал. Он думал, что говорит о новом зле, о юном, о тени, выросшей в пустом месте, оставленном победой. Он не знал, что тень не выросла. Тень осталась. Просто переоделась. И Саэлон, мальчик с тремя зелёными яблоками, выросший в юношу с тихим голосом, — Саэлон не служил новому владыке. Он служил старому, не зная, что тот старый. Ему сказали: «есть имя, Херумор, и оно ново», и он поверил, потому что поверить в новое легче, чем признать, что отцы не врали о старом. Так Он и действует. Так действовал всегда. Не приходит чужим, а приходит своим, с другим именем. Не говорит «я тот, кого вы боялись», а говорит «я тот, о ком вы не слышали». И молодые идут за ним радостно, как идут за всем, чего не было у отцов. Берелах вернулся ко мне на пятый год. Он был сед, хотя ему рано было седеть. Он сел на ту же скамью, где сидел его отец, и долго молчал, и я молчала с ним, потому что у нас с ним была общая тишина — тишина Борласа, которой мы оба наследовали. Потом он сказал: — Яблоня, я был на юге. Он говорил со мной так, как стал говорить с этого дня и до конца жизни — серьёзно, как с человеком, который знает больше, чем может сказать. — Я нашёл их, — сказал он. — Тех, кто служит Тёмному Древу. Они молоды и веселы, и у них хорошие лица, и они верят, что строят новое. Я говорил с одним. Я спросил: кто ваш владыка? Он ответил: Херумор. Я спросил: а до Херумора? Он засмеялся и сказал: до Херумора никого не было. Мы первые. Берелах помолчал. — Они правда так думают, яблоня. Они правда верят, что они первые. А я смотрел на их костры и узнавал дым. Это был тот дым, которым пахло из дома моего отца в ночь, когда он пропал. И я понял, что нет никакого нового владыки. Есть только старый, надевший новое имя, как вор надевает чужой плащ. Он положил ладонь на мой ствол, как клал когда-то его отец. Я отдала ему всё, что у меня было: кольцо за тот год, когда Борлас посадил меня; кольцо за тот год, когда мальчик Саэлон украл три зелёных яблока; кольцо за ту ночь, когда дом стал пустым; и то надломленное кольцо, в котором лежало имя Херумор. Берелах закрыл глаза. Он услышал. Он всегда слышал, потому что был сыном моряка и внуком стража, а такие люди умеют слушать молчание. — Что мне делать, яблоня? — спросил он. — Я один знаю. Если я скажу — мне не поверят. Скажут: старик помешался, как помешался его отец. Скажут: Саурон пал, мы видели, как пала башня. Скажут: молодые играют, это пройдёт. Я не умею отвечать словами. Но у деревьев есть один ответ на все вопросы, и я дала ему этот ответ: я качнула ветвью на ветру, хотя ветра не было. Держись. Цвети. Помни. Не сражайся с ним сам. Тебя одного он сломает, как ломал многих лучше тебя. Но не дай имени упасть. Запиши его. Расскажи сыну. Сын расскажет внуку. И когда придёт срок — а срок придёт, потому что у зла, как и у плода, есть своя осень, — кто-то услышит и узнает голос под новым именем. И назовёт его старым именем вслух. И тогда старое имя выжжет новое, как огонь выжигает плесень. Имена — это то, чем мы держим зло за горло. Пока оно безымянно, оно растёт. Назови его правильно — и оно сожмётся. Берелах кивнул, как будто услышал всё это словами. Может быть, и услышал. Я не знаю, что слышат люди, когда кладут ладонь на дерево; знаю только, что слышат больше, чем думают. Он встал и сказал тихо, в сторону восточных ворот, которые так и не починили после той ночи: — Саурон. Просто так. Не громко, не с гневом. Как называют по имени того, кто прячется в саду и думает, что его не видно. И мне показалось — может быть, показалось, у старых деревьев бывают видения, — что где-то под землёй, очень глубоко, тонкий голос в трещине камня дрогнул. Он не замолчал. Он не исчез. Но он услышал, что его назвали правильно, и понял, что плащ его не такой плотный, как он думал. Берелах ушёл в дом, где жил теперь один. В доме горел свет, и из окна пахло не пустотой, а хлебом. Это уже было много. А я осталась стоять, как всегда. Я яблоня в саду Пен-ардуина. Я считала годы кольцами и буду считать ещё долго, потому что яблони из такого корня живут по двести лет, а если их любят — по триста. Меня любили. Я доживу до того дня, когда мальчик или девочка из рода Берегонда положит ладонь на мой ствол и услышит во мне имя, которое нужно сказать вслух. И тогда я отдам это имя. И тогда оно будет сказано. И тогда старый Враг, надевший новый плащ, поймёт наконец, что в Средиземье нельзя переименовать себя дважды: память деревьев длиннее памяти людей, а корни глубже корысти. Держись, сказала я Берелаху. И я выстою.