Ворона и Высокий

Утро началось с воя Грома. Дункан заводил двигатель уже в пятый раз, и форд отзывался кашлем, чиханием и истошным рёвом прогоревшего глушителя. Элис стояла на крыльце и курила, щурясь от утреннего солнца, и смотрела, как брат колдует над машиной. — Ты опоздаешь, — сказала она. — Не опоздаю, — Дункан вытер пот со лба, оставив масляный след, — Просто Гром капризничает. — Гром всегда капризничает. Это его суть. — Его суть — надёжность. Просто он старый. — Как и все мы. Дункан фыркнул и наконец завёл двигатель. Форд взревел, как раненый бизон, и затих, довольно урча и подозрительно постукивая. Дункан выпрямился, вытер руки о джинсы и подошёл к сестре. — Ты точно в порядке? — спросил он, разглядывая её лицо. Синяк на скуле расцвёл за ночь: тёмно-фиолетовый, почти чёрный, с жёлтыми краями. Следы пальцев на шее тоже потемнели. Выглядело это так, будто её душил не альфа из элитной школы, а по меньшей мере серийный убийца. — Я выгляжу как дерьмо, — сказала она, — Но чувствую себя ещё хуже. Так что да, в порядке. — Элли... — Дунк, иди в школу. У тебя занятия. Лионель, наверное, уже ждёт. Он покраснел. Мгновенно. До корней волос. — Я не... он не... — Конечно. Пока-пока. Он хотел что-то добавить, но Элис развернула его за плечи и подтолкнула к машине. Гром зарычал, выплюнул облако сизого дыма и покатился по дороге. Красное пятно среди бурой травы и ржавых трейлеров. Элис докурила, затушила бычок о перила и ушла в дом. Тишина трейлера давила. Она включила музыку и начала одеваться. Не для школы. Для работы. *** «Престиж» был забегаловкой, которую держала семья Мормонт — пара рыжеволосых бет, с вечно красными лицами и громкими голосами. Заведение находилось на границе трейлерного парка и города: длинное приземистое здание с облупленной вывеской, вечным запахом жареного лука и кофе, который варили в промышленных масштабах. Элис работала здесь с тринадцати лет. Сначала мыла тарелки, потом стояла на раздаче и за стойкой. Она знала всех посетителей по именам и кличкам, знала, кто сколько оставляет чаевых, кто орёт, кто плачет в пиво, кто заказывает кексы по четвергам, а кто просто сидит и молча смотрит в стену. Мэйдж Мормонт, хозяйка, встретила её на пороге. — Ворона, — она упёрла руки в бока, — Ты выглядишь отвратительно. Что скажешь в своё оправдание? — Спасибо, Мэйдж. Я знала, что ты заметишь новую стрижку. — Не заговаривай мне зубы. Что с лицом? — Упала. — Упала. На чей-то кулак десять раз? — На каменную стену. В школе. Неудачно прислонилась. Мэйдж прищурилась. Она была бетой неопределенного возраста, с руками мясника и сердцем, способным вместить всех бездомных кошек, бродячих собак и проблемных подростков этого района. Врать ей было бесполезно, но она умела не лезть в душу, когда не просят. — Ладно, — сказала она, — Мне нужна смена за стойкой. Габи заболела. Выйдешь? — Для этого я и здесь. — Тогда ты знаешь , где фартук. Вперёд. Посетители сегодня злые. Жара. Элис кивнула, надела фартук, затянула волосы в тугой узел и встала за стойку. Наушники она повесила на шею, но музыку не включала: Мэйдж этого не одобряла. День покатился привычной рутиной. Заказы, кофе, яичница, бургеры, снова кофе. Посетители заходили и выходили: дальнобойщики, работяги, несколько парней из местной рок группы, парочка бродяг. Элис работала на автомате, не думая, не чувствуя. Это было хорошо. Работа заглушала мысли. Синяк на скуле привлекал взгляды, но никто не спрашивал. Здесь не задавали лишних вопросов. Здесь у каждого было что-то, о чём он не хотел говорить. К вечеру жара спала, и в забегаловку начали подтягиваться завсегдатаи. Элис как раз протирала стойку, когда дверь открылась и вошли двое. Она узнала их раньше, чем увидела. Запах мёда и выжженной травы. Сладкий и горький одновременно. — Чёрный, Рыжий, — сказала она, не оборачиваясь. — Ворона, — ответил низкий голос. Она повернулась. Чёрный стоял у двери, засунув большие пальцы в петли джинсов. Белая майка обтягивала накачанную грудь, открывая вид на загоревшие руки в шрамах от работы в автомастерской. На голове короткий ёжик светлых, почти белых волос и черная бандана. Голубые глаза, яркие, как лампы дневного света, смотрели с обычным для него спокойствием. Рядом с ним переминался Рыжий. Он был ниже Чёрного, но всё равно выше Элис. Худощавый , с торчащими во все стороны, рыжими волосами и круглыми зелёными очками, он выглядел он как клоун, рок-звезда и наркоман одновременно. — Давно не виделись, Ворона, — сказал Рыжий, плюхаясь на табурет у стойки. Гавайская рубашка на нём, расстёгнутая на три пуговицы, отдернулась, открывая голую грудь, татуировку какого-то южного бога и галстук бабочку. Галстук был, ярко-синий в красный горошек. — Три недели, — она уже наливала им кофе, и выкладывала булочки на тарелку, не спрашивая заказ, — Где пропадали? — Чёрный работал, — Рыжий кивнул на друга и поправил очки, открывая вид на татуировку розы на щеке, — А я... — он сделал неопределённый жест, — Творил. — Он опять влип в историю, — пояснил Чёрный, усаживаясь рядом. Его движения были медленными и основательными. Полная противоположность дёрганому Рыжему, — Какую-то девку забил, а она оказалась дочкой Шерифа. Отсидел в участке две недели. — Она сказала, что ей восемнадцать! — возмутился Рыжий. — Ей было четырнадцать. А выглядела она на все десять. — Я не спрашиваю паспорт у клиентов! — Теперь будешь. Элис фыркнула и подвинула к ним кружки. — Кофе и булочки за счёт заведения. Выглядите как дерьмо. Оба. — Спасибо, Ворона, — Чёрный взял кружку и сделал глоток, — Ты тоже. — Я знаю. Повисла пауза. Рыжий вертел в пальцах пустой пакетик сахара и жевал булочку, Чёрный достал из заднего кармана джинс старый карманный том Моби Дика и молча пил кофе. Он читал эту потрёпанную книжонку последние десять лет и ни у кого не хватало духу спросить была ли эта книга настолько интересной или Черный просто не мог разобрать ни буквы. У него были проблемы со зрением, которые он по непонятным причинам упорно игнорировал. Элис протирала стойку. Это было привычное, комфортное молчание. Такое бывает только между людьми, которые знают друг друга слишком давно и слишком хорошо, чтобы заполнять тишину словами. Они познакомились, когда Элис и Дункану было по десять, и они только-только попали к Арлану. Чёрный и Рыжий жили в соседнем трейлере — сироты, как и они. Они были детьми всего района, кажды заботился о них, как мог. Чёрному тогда было тринадцать, Рыжему двенадцать. Чёрный присматривал за Рыжим, как Элис за Дунканом. Это их и сблизило. Клички появились позже. Чёрный — потому что в пятнадцать лет, на спор попросил у девушки в кофейне кофе «черный, как его душа», та была в него влюблена и подала чай с молоком. Рыжий был Рыжим из-за волос, отливающих на солнце почти красным цветом. Элис прозвали Вороной за чёрные кудри и привычку собирать всё блестящее, что попадалось на глаза. Дункан стал Высоким, потому что уже в двенадцать лет бы ростом с Арлана. Здесь, в трейлерном парке, редко, кто обращался по именам. — Что с лицом? — спросил Чёрный. Элис перестала протирать стойку. — Ничего. — Ворона. — Чёрный. Он посмотрел на неё. Без очков он видел плохо, но синяк размером с кулак, расползшийся на пол-лица, пропустить было невозможно. А ещё следы пальцев на шее. — Это не «ничего», — сказал он, — Это кто-то тебя бил. — Я тоже его била. — Кого? Она тяжело вздохнула. Скрывать было бесполезно. — Эйрион Таргариен. Альфа из школы. Рыжий перестал крутить пакетик сахара. Чёрный поставил кружку на стойку. Очень медленно, очень спокойно. — Таргариен, — повторил он, — Из тех Таргариенов? «Таргариен-Индастриз»? — Из тех самых. — И он тебя бил. — Мы дрались. Оба. Я первая ударила. — Почему? — Потому что он мудак. — Это не ответ. Элис оперлась о стойку и посмотрела на свои руки. Костяшки до сих пор болели, хотя Дункан вчера тщательно обработал их. — Он оскорбил меня, — сказала она. — Назвал нищенкой. Швырнул спички под ноги. Сказал, чтобы я не дышала на него своей нищетой. А потом схватил за горло и бил головой о землю. Рыжий присвистнул. Чёрный молчал. Его запах, обычно густой и теплый изменился. Стал более острым. — Где ты говоришь он живёт? — спросил он. — Нет. — Ворона... — Я сказала нет. Ты не будешь его искать. — Я не буду его искать. Просто спросил где. — Врёшь. — Я никогда не вру. Это было правдой. Чёрный никогда ей не врал. За десять лет знакомства — ни разу. Он мог промолчать, уйти от ответа, но если говорил это была правда. — Особняк Таргариенов, — сказала она, — За городом. Там охрана, камеры, забор под напряжением. Даже не думай. — Я и не думаю, — он снова взял кружку, — Пока что. Рыжий хмыкнул и поправил очки: — Знаешь, Ворона, у меня есть одно очень полезное качество. Я умею находить людей, у которых есть друзья, которые умеют находить людей. И я умею делать так, чтобы эти люди делали то, что мне нужно. — Рыжий. — Я просто говорю. Теоретически. Если предположить, что кто-то захотел бы наказать богатенького альфу, который избил нашу Ворону, — он развёл руками, — Теоретически, это можно было бы устроить. Без имён. Без свидетелей. Просто несчастный случай на парковке. Или в подворотне. Или... — Нет, — отрезала Элис, — Оба. Послушайте меня. Я знаю, что вы меня любите. Я тоже вас люблю. Но вы не тронете Таргариена. Ни сейчас, ни потом. Поняли? Чёрный и Рыжий переглянулись. Элис заметила этот взгляд — быстрый, понятный только им двоим. — Поняли, — сказал Чёрный. — Чёрный. — Я сказал, поняли. — Ты сказал, а я слышу, как ты думаешь сломать ему колени. — Твои проблемы, — он пожал плечами, — Я никогда не вру. Элис смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Чёрный смотрел в ответ — спокойно, не моргая. Его запах, обволакивал, успокаивая, но она знала: за мёдом прячется сталь. Чёрный был самым спокойным человеком из всех, кого она знала, и одним из самых опасных. Он никогда не кричал, никогда не угрожал. Он просто делал. И те, кто переходил ему дорогу, исчезали. — Ладно, — сказала она, — Я вас предупредила. — Принято, — кивнул Рыжий и хлопнул ладонью по стойке, — А теперь давайте закроем эту тему и поговорим о чём-нибудь приятном. Например, о том, как у Высокого дела в школе. — Высокий влюбился, — просто сказала Элис. Рыжий поперхнулся кофе. Чёрный приподнял бровь. Для него это было равносильно крику «что?!». — Высокий? — переспросил Рыжий, откашлявшись, — Наш Дункан? Два метра невинности и добродетели? — Он самый. — В кого? — В альфу. Лионель Баратеон. Вице-капитан хоккейной команды. Младший сын лорда Баратеона. — Баратеон, — нахмурившись повторил Чёрный, — Как в «Баратеон-Энерджи»? — Именно. Рыжий расхохотался. Громко, искренне, запрокинув голову так, что очки чуть не слетели с носа. — Вот это поворот! Высокий и аристократ! Наш Высокий, который краснеет от романтических фильмов для девочек, и альфа из богатейшей семьи! Это же сюжет для дешёвого любовного романа! — Это не смешно, — сказала Элис. — Это очень смешно! Представь: Высокий, который не может двух слов связать при альфе, и Баратеон, который, судя по слухам, орёт на всех как резаный поросёнок! Вот это пара! — Говорят, Баратеон добрый, — заметил Чёрный, — Я слышал про него. Четвёртый сын, никто не ждёт от него великих свершений. Он старается всем доказать, что чего-то стоит. Громкий, шумный, но внутри вроде хороший. — Откуда ты знаешь? — спросила Элис. — Ремонтировал машину его брата. Роберта Баратеона. Он много болтал. — Роберт Баратеон отдавал машину в ремонт в нашу мастерскую? — Да. Потому что никто в городе не берётся за его порш. А Ральф взялся. Я делал электрику. Роберт всё время говорил по телефону. Про отца, про братьев, про Лионеля. «Младший опять вляпался в историю», «младший опять спорит с отцом», «младший опять собирается бросать хоккей». Обычные братские жалобы. — И что ты думаешь? — Думаю, Высокий в надёжных руках, — Чёрный допил кофе, подвинул кружку и захлопнул книгу, — Если этот Лионель хотя бы наполовину такой, как его описывают, он Дунка не обидит. — А если обидит? Чёрный посмотрел на неё. — Тогда я с ним поговорю. — Чёрный... — Спокойно поговорю. Без рук. Ты же знаешь, я умею разговаривать. Элис знала. Именно это её и пугало. — Ладно, — Рыжий хлопнул в ладоши, — Высокий влюблён, это прекрасно. Но что будем делать с твоим Таргариеном? — Ничего. — Это неправильно. — Это единственный вариант. У меня нет денег на адвокатов. У меня нет связей. Если я трону его ещё раз, меня лишат стипендии и вышвырнут из школы. Арлан этого не переживёт. — А если он тронет тебя? — Я дам сдачи. — И снова получишь выговор. — Значит, будем драться по очереди, — она невесело усмехнулась, — Он меня раз, я его раз. Посмотрим, кто сломается первым. Чёрный покачал головой: — Ты не сломаешься. Ты никогда не ломаешься. — Знаю. — Но это не значит, что тебе не нужна помощь. — Мне не нужна помощь. Мне нужен перерыв. Давайте закроем эту тему и пойдём выпьем. Рыжий оживился: — Вот это дело! У меня есть бутылка текилы. Настоящей, не та дрянь, что продаётся в супермаркете. Привёз друг из Вольных городов. — У тебя есть друг в Вольных городах? — У меня есть друзья везде, Ворона. Ты забыла, с кем разговариваешь. — С клоуном под кислотой. — Именно! — он радостно оскалился, — И этот клоун знает, где достать хорошую выпивку. Элис сняла фартук и бросила его на крючок. — Мэйдж! — крикнула она, — Я ухожу! Из кухни донёсся голос: — Завтра в семь! — Забились! Она вышла из-за стойки, и троица направилась к выходу. Вечерний воздух был тёплым и влажным, пах пылью и бензином. Солнце уже село, но небо ещё светилось, густо-синее с оранжевой полосой у горизонта. Они шли по трейлерному парку. Чёрный слева, Рыжий справа, Элис посередине. Мёд и выжженная трава окутывали её, как защитный кокон. Навстречу попадались соседи: миссис Гонсалес поливала чахлые розы, старик Уилсон курил на крыльце, пара ребятишек гоняла мяч. Все здоровались: кивками, взмахами рук, короткими «Привет, Ворона», «Здорово, Чёрный, возьмёшь мою машину?», «Рыжий, ты опять в этой рубашке?». Здесь её знали. Здесь она была своей. — Знаешь, — сказал Рыжий, пиная пустую банку, — Я тут подумал. Таргариен, он капитан хоккейной команды, да? — Был. Теперь отстранён. — Отстранён из-за драки с тобой? — Да. — Значит, он злится. Он тебя ненавидит. Он захочет отомстить. — Скорее всего. — И что ты будешь делать? — Ничего, — Элис пожала плечами, — Пусть злится. Пусть ненавидит. Мне плевать. — Врёшь. — Я никогда не вру. Рыжий усмехнулся и поправил очки. — Ты и ему не врёшь, — сказал он, — В этом проблема. Ты не умеешь врать. Ты говоришь правду в лицо, и это бесит таких, как он. Он привык к лести, к подобострастию, к тому, что все вокруг боятся его. А ты не боишься. И он не знает, что с этим делать. — Вот и пусть мучается. — Он не будет мучиться. Он будет тебя ломать. — Пусть попробует. Чёрный, который шёл молча, вдруг остановился. Элис и Рыжий тоже остановились. — Что? — спросила Элис. — Дай мне слово, — сказал Чёрный. — Какое? — Если он тронет тебя ещё раз. По-настоящему, как вчера, ты скажешь мне. Не Арлану. Не Дункану. Мне. — Чёрный... — Дай мне слово, Ворона. Она посмотрела на него. В сгущающихся сумерках его лицо казалось высеченным из камня. Голубые глаза, почти бесцветные без солнечного света, смотрели твёрдо. Запах мёда стал гуще — альфа внутри него был на взводе. — Ты не можешь просто так пойти и избить Таргариена, — сказала она. — Я не собираюсь его избивать. Я собираюсь с ним поговорить. — Ты уже говорил это. Я не верю. — Я никогда тебе не врал. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. Дай мне слово. Элис вздохнула. Посмотрела на Рыжего в поисках поддержки. Рыжий только развёл руками. — Ладно, — сказала она, — Если он тронет меня ещё раз, я скажу тебе. Но обещай, что не сделаешь ничего... непоправимого. — Обещаю, — сказал Чёрный. — Ты никогда не врешь. — Именно. Они пошли дальше. Запахи Черного и Рыжего успокоились, и тот начал насвистывать какую-то мелодию, напряжение рассеялось. К тому моменту, когда они добрались до трейлера Рыжего, совсем стемнело. Трейлер был похож на своего хозяина: яркий, безумный, взрывающийся красками. Стены снаружи он расписал граффити: черепа, розы, крысы, языки пламени, какие-то абстрактные узоры. Внутри было ещё хуже: везде валялись эскизы, машинки, иглы, краски, трафареты, банки с растворителем. Пахло чернилами, выжженной травой, спиртом и немного кровью. Посередине гостиной, занимая половину пространства, стояла тату-кушетка. — Садитесь, — Рыжий махнул рукой в сторону продавленного дивана, — Я за текилой. Чёрный сел медленно и спокойно, как всегда. Элис плюхнулась рядом и вытянула ноги. Колени до сих пор болели. Рыжий вернулся с бутылкой и тремя рюмками. Разнокалиберными, потому что одинаковой посуды у него отродясь не водилось. — За Ворону, — сказал он, разливая текилу, — За самую злую и несломленную омегу к западу от Королевской Гавани. — За Ворону, — эхом отозвался Чёрный. Элис взяла рюмку. — За вас, идиоты. За то, что вы у меня есть. Они выпили. Текила обожгла горло и провалилась в желудок горячим комком. Рыжий тут же налил по второй. — А теперь, — сказал он, — Расскажи нам про этого Таргариена. Всё. Что он за человек? — Высокомерный мудак, — сказала Элис. — Это мы уже поняли. А конкретнее? — Конкретнее... — она покрутила рюмку в пальцах, — Он пахнет пеплом. Не сигаретным. Другим. Как будто что-то сгорело. И пряностями. Корица, мускат, что-то такое. Глаза фиолетовые. Волосы белые. Красивый, как дьявол. И такой же злой. — Красивый? — переспросил Рыжий. — Я сказала, как дьявол. Это не комплимент. — Прозвучало как комплимент. — Заткнись. Он засмеялся, но без насмешки. Чёрный молча пил текилу и смотрел в стену. — Говорят, его мать умерла при родах, — продолжала Элис, — Отец тиран. Один брат сбежал из дома, другой спился. Он живёт в школьном общежитии, хотя особняк в двадцати минутах езды. В школе рассказали, что его похищали в детстве, и Лионель Баратеон его спас. С тех пор они неразлучны. — Трагическая история, — заметил Рыжий, — И ты её рассказала так, будто тебе его жаль. — Мне не жаль его. Я его ненавижу. Но это не значит, что я не понимаю, откуда он такой взялся. — Понимание это первый шаг к прощению, — изрёк Рыжий с видом философа. — Прощения не будет. Он меня душил. Рыжий осёкся, запах травы помутнел. Чёрный перевёл взгляд на неё. В его глазах снова появился тот холодный, опасный блеск. — Я помню, — сказал он, — Я помню, что он сделал. И я помню, что ты взяла с меня слово. — Я помню. — Хорошо. Рыжий, почувствовав, что атмосфера накаляется, поспешно разлил ещё по одной. — Давайте не будем о грустном! — он поднял рюмку, — Давайте о хорошем! Например, о том, что Высокий влюбился! Это же потрясающе! Наш маленький Дунк! Помните, как он боялся заходить в магазин один? А теперь он в элитной школе, и в него влюблён альфа-аристократ! — Мы не знаем, влюблён ли, — заметила Элис. — Да брось! Ты сама говорила, что Баратеон смотрит на него и готов съесть! Это любовь, Ворона! Настоящая, как в кино! — В кино альфы не смотрят на омег как на еду. — Это метафора! — Рыжий взмахнул рукой, чуть не расплескав текилу, — Ты просто циничная! Ты не веришь в любовь! — Я верю в синяки, — она коснулась своей скулы, — Они более реальны. Рыжий вздохнул и поставил рюмку. — Знаешь, что тебе нужно? — сказал он, — Тебе нужно, чтобы кто-то показал тебе, что любовь бывает разной. Не только такой, как твои биологические родители. — Мои биологические родители умерли. Те, кто нас запирал в подвале, не были нам с Дунком родителями. — Я знаю. Я о них и говорю. Ты видела только дерьмо, Ворона. Но мир, он не только из дерьма. В нём есть и другое. — Например? — Например, Чёрный, — Рыжий кивнул на друга, — Он же любит тебя. Не как альфа омегу. Как брат сестру. Это любовь. — И ты меня любишь, — добавил Чёрный, — Тоже как сестра. — И Высокий тебя любит. — И Арлан. — И даже Мэйдж Мормонт, хотя она орёт на тебя каждый раз, когда ты опаздываешь. Элис молчала. Текила начала действовать — в голове шумело, мысли стали медленными и тягучими. — Ладно, — сказала она. — Вы правы. Любовь бывает разной. Но любовь альфы и омеги это другое. Это опасно. Это метки, узы, зависимость. Я не хочу этого. — Ты не хочешь этого с Таргариеном, — уточнил Рыжий, — А с кем-нибудь другим? — Я вообще не хочу. У меня есть Дунк, Арлан, вы, все остальные. Мне хватает. — Сейчас да. А через пять лет? Через десять? Ты хочешь провести всю жизнь одна? — Я не одна. У меня есть... — Мы, — перебил Чёрный, — Мы у тебя есть. Но мы не всегда будем рядом. Рыжий хочет уехать в Дорн, открыть свою студию. Я, возможно, перееду в Королевскую Гавань, когда Ральф отойдёт от дел и отдаст мне мастерскую. Высокий... кто знает, где будет Высокий через пять лет. Может, в Штормовом Пределе Баратеонов. — Дунк не бросит меня. — Не бросит. Но у него будет своя жизнь. И у тебя должна быть. Элис допила текилу и со стуком поставила рюмку на стол. — Почему вы говорите так, будто я какая-то несчастная? — спросила она, — Я не несчастная. Я злая, у меня нет одного глаза и нет будущего, но я не несчастная. Мне нравится моя жизнь. Я не хочу ничего менять. — Врёшь. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. Ты хочешь. Просто боишься. Элис посмотрела на Рыжего. Без дурацкой ухмылки, без шуток, он выглядел... нормальным. Уставшим, но искренним. Роза на щеке, зелёные очки, взлохмаченные рыжие волосы — всё это вдруг перестало быть маской. — Я боюсь, — призналась она, — Доволен? Я боюсь. Боюсь, что если я позволю кому-то подойти слишком близко, он сделает мне больно. Как те люди в подвале. Как Таргариен. Все альфы одинаковые. Они хотят контролировать. Владеть. Подчинять. Я не дам никому такой власти надо мной. Никогда. Чёрный протянул руку и накрыл её ладонь своей, большой, тёплой, в шрамах. — Не все, — сказал он. — Ты — исключение. — Не только я. Лионель, он, кажется, тоже. Если Высокий его не боится, значит, в нём что-то есть. Высокий всегда чувствовал людей лучше нас. — Дунк видит во всех хорошее. Это его проклятие. — Или дар. Элис не ответила. Она смотрела на их руки — свою, маленькую, со сбитыми костяшками, и его, огромную, в масле и шрамах. Мёд и выжженная трава. Запах дома. — Ладно, — сказала она наконец, — Давайте выпьем ещё. И закроем тему. Мне надоело говорить о Таргариене. — За что пьём? — Рыжий уже держал бутылку наготове. — За то, чтобы следующая неделя прошла быстро. — И за Высокого! — добавил Рыжий. — И за Высокого, — согласилась Элис. Они выпили. Текила закончилась. Рыжий полез в шкаф за чем-то ещё, Чёрный откинулся на спинку дивана и закрыл глаза, а Элис осталась сидеть, глядя в окно на огни трейлерного парка. Вечером Дункан вернётся из школы и будет рассказывать про Лионеля. Послезавтра Арлан позвонит и снова будет ругаться. Через неделю она вернётся в Эшфорд и увидит Эйриона. Она коснулась синяка на скуле. Болело. Внутри тоже болело. Но здесь, в пропахшем краской трейлере, с двумя друзьями, которые пили текилу и обещали убить за неё любого, здесь было хорошо. Здесь был дом.