Ворона и Высокий

Эйрион шагнул вперёд. Потом ещё раз. Остановился в паре метров. — Дай огня, — сказал он. Не «пожалуйста». Не «привет». Просто «дай огня». Как будто она обязана. Элис приподняла бровь: — А волшебное слово? — Какое? «Дай огня, или я расскажу директору, что ты куришь на территории школы»? — он усмехнулся, но усмешка вышла холодной, — Так пойдёт? — У тебя своя сигарета. Значит, и зажигалка должна быть. — Забыл. Дай огня. Элис посмотрела на него долгим взглядом. Он стоял, протянув руку. Белая рубашка, идеальная осанка, платиновые волосы, челюсть, которой можно колоть орехи. Весь из себя Таргариен. Весь из себя альфа. Привык, что мир кланяется. Она медленно достала из сумки коробок спичек. Самый дешёвый, с облупленной этикеткой, купленный в круглосуточном магазине у трассы. Протянула ему. Эйрион взял коробок двумя пальцами, брезгливо, как дохлую мышь. Повертел в руках. — Спички, — сказал он, — Серьёзно? — А что не так? — У тебя нет денег на зажигалку, которая стоит десять центов? Или продавец пожалел тебя и дал спички в подарок к просроченным сигаретам? — Ты просил огонь. Я дала. Чего ещё надо? — Надо, чтобы ты не дышала на меня своей нищетой, — он чиркнул спичкой, прикурил и бросил коробок ей под ноги, — Держи. Можешь пересчитать оставшиеся спички. В твоём положении каждая на счету. Элис медленно наклонилась, подняла коробок, отряхнула от пыли. Выпрямилась. Её левый глаз впился в Эйриона. — Знаешь, Таргариен, — сказала она, и голос её стал ниже, — Ты прав. В моём положении много чего на счету. Но кое-чего у меня в избытке. — Чего же? — Злости. И она ударила. Не пощёчина. Не девчачий шлепок. Она врезала ему кулаком в челюсть снизу вверх, вложив весь вес и всю накопленную ярость. Голова Эйриона дёрнулась в сторону. Сигарета вылетела из пальцев и покатилась по земле, рассыпая искры. Он пошатнулся, но устоял. Медленно повернул голову обратно. На губе выступила кровь. Густая, тёмно-красная, она потекла по подбородку и капнула на белую рубашку. Лавандовые глаза потемнели. Стали почти фиолетовыми. Он не сказал ни слова. Просто бросился на неё. Он впечатал её в стену с такой силой, что воздух вышибло из лёгких. Каменная кладка впилась в спину через тонкую майку. Элис хрипнула, рванулась. Эйрион перехватил её запястья одной рукой и прижал к стене над головой. Второй рукой он схватил её за горло. Пальцы сомкнулись на шее, перекрывая доступ воздуха. Большой палец вдавился в трахею. Элис захрипела и забилась, но бесполезно. Он был сильнее. Намного сильнее. — Ты думаешь, — прошипел он ей в лицо, — Что можешь ударить меня? Меня? Ты, одноглазая дворняга из трейлерного парка? Она не могла ответить. Перед глазами плыли чёрные пятна. Запах пепла душил, заполнял нос, горло, лёгкие. Она чувствовала его горячее дыхание на своём лице. А потом ярость пересилила страх. Она пнула его в колено. Попала носком тяжёлого ботинка точно под коленную чашечку. Эйрион взвыл, его хватка ослабла на долю секунды и этого хватило. Элис вырвала одну руку и полоснула ногтями по его лицу. От виска до скулы четыре кровавые борозды. Он отшатнулся, схватившись за лицо. Кровь текла между пальцев, смешиваясь с кровью из разбитой губы. Белая рубашка превратилась в абстрактную картину: алые брызги на дорогой ткани. — Тварь, — выдохнул он. И снова бросился на неё. На этот раз она была готова. Пригнулась, пропуская его руки, и врезала локтем в рёбра. Он хрюкнул, но устоял, схватил её за волосы и рванул вниз. Элис вскрикнула, теряя равновесие. Они рухнули на землю. Земля была твёрдой, усыпанной гравием, окурками и сухими листьями. Они покатились по ней, сцепившись, как два диких зверя. Элис била везде, куда могла дотянуться локтями, коленями, кулаками и даже головой. Один раз попала лбом ему в переносицу, и он взревел от боли. Но Эйрион тоже не останавливался. Он был альфой. Выше, тяжелее, сильнее. Каждый его удар отдавался глухой болью во всём теле. Он прижал её к земле, навалившись сверху. Одной рукой снова схватил за горло, второй замахнулся. Удар пришёлся в правую скулу. Голова Элис мотнулась в сторону, врезалась в землю. Перед глазом вспыхнули искры. Шрам запульсировал, белый зрачок словно засветился сам по себе. — Ненавижу, — прохрипела она, — Ненавижу тебя. — Взаимно, — выплюнул он. Он снова замахнулся, но на этот раз она встретила его удар. Схватила за запястье и впилась зубами в руку. До крови. До мяса. Он заорал. И тут их нашли. — ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?! Голос разрезал воздух как нож. Кричал мистер Пайк, учитель английского, выбежавший на шум. За ним мисс Крайан с папкой, прижатой к груди, и ещё какой-то парень в зелёной форме беты, который тут же бросился к ним. Эйриона оттащили первым. Он вырывался, рычал, пытался снова броситься на Элис. Пайк держал его за плечи, что-то кричал в ухо. Эйрион не слышал. Его лавандовые глаза, налитые кровью и яростью, были прикованы к Элис. Её подняли на ноги. Мисс Крайан держала её за локоть, но Элис вырвалась. — Не трогайте меня! Она стояла, шатаясь. Майка порвана почти пополам, открывая старый, выцветший лифчик и россыпь синяков на рёбрах. Юбка в грязи. На коленях ссадины, из которых сочилась кровь. На шее красные, наливающиеся синевой следы пальцев. На скуле огромный синяк, который скоро станет чёрным. Из носа текла кровь, заливая верхнюю губу и подбородок. Эйрион выглядел не лучше. Разбитая губа распухла. Четыре кровавые борозды через левую щёку, от виска до челюсти. Рубашка порвана по шву на плече, вся в крови и грязи, три верхние пуговицы оторваны. На правой руке след укуса, глубокий, рваный. Синяк на скуле, куда она попала кулаком в первый раз, уже заплывал. — Вы двое, — Пайк задыхался от гнева, — Вы двое... в кабинет директора! Немедленно! — Она напала на меня, — сказал Эйрион. Голос хрипел, но тон оставался ледяным, — У меня есть свидетель. — Я свидетель, — мисс Крайан шагнула вперёд, — И я видела, как вы держали мисс Пеннитри за горло и били её головой о землю. Повисла тишина. Эйрион смотрел на мисс Крайан с таким выражением, будто она только что предала его лично. — Идите, — повторил Пайк, — Оба. Сейчас же. И они пошли. Она прихрамывая, сплёвывая кровь. Он прямой, как штырь, несмотря на порванную рубашку и укушенную руку. Между ними метр расстояния и километры ненависти. В коридоре, пока их вели к директору, Элис услышала голос Эйриона. Тихий, только для неё: — Ты пожалеешь об этом, Пенитри. Она не обернулась. — Уже жалею. Надо было свернуть тебе шею. *** Кабинет директора Аррена встретил их гробовой тишиной. Аррен стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на школьный двор. Когда они вошли, Элис в рваной майке, с распухшим носом и чёрным синяком на пол-лица, Эйрион в кровавых лохмотьях, с расцарапанной щекой и укушенной рукой, он повернулся. Осмотрел обоих. Потом молчал. Долго молчал. — Я работаю в этой школе тридцать лет, — сказал он наконец, — Я видел драки. Видел поножовщины в девяностых. Видел, как альфа сломал руку бете в две тысячи пятом. Но такого, — он сделал паузу, — Такого, как сегодня, я не видел никогда. Альфа и омега. Омега и альфа. Вы не просто подрались. Вы пытались убить друг друга. — Она напала первой, — сказал Эйрион. — Он меня спровоцировал, — сказала Элис одновременно с ним. Аррен поднял руку: — Молчать. Мисс Крайан уже дала показания. Она слышала оскорбления мистера Таргариена в адрес мисс Пеннитри. Она видела, как мистер Таргариен держал мисс Пеннитри за горло и бил головой о землю. Она также видела, как мисс Пеннитри ударила первой и укусила мистера Таргариена за руку. — Я защищалась! — голос Элис сорвался на крик. — Вы ударили первой, мисс Пенитри. По закону это нападение. — По закону? А то, что он меня душил! Это что?! — Превышение самообороны, — холодно ответил Аррен, — С обеих сторон. Он прошёл к столу, открыл папку. — Эйрион Таргариен. Выговор с занесением в личное дело. Отстранение от занятий на одну неделю. Отстранение от должности капитана хоккейной команды до конца семестра. Ваш отец будет уведомлён лично. Эйрион побледнел. Не от страха, а от ярости. — Мой отец... — Ваш отец, — перебил Аррен, — Является попечителем школы, но не её директором. Решение принято. Следующее нарушение, и вы будете отчислены, несмотря на фамилию. Вам ясно? Челюсти Эйриона сжались так, что желваки заходили ходуном. — Ясно, — выдавил он. — Элис Пеннитри. Выговор с занесением в личное дело. Отстранение на одну неделю. Ваша стипендия будет пересмотрена дисциплинарным комитетом. — Пересмотрена? — она шагнула вперёд, игнорируя боль в колене, — Вы хотите лишить меня стипендии за то, что я защищалась? — За нападение, мисс Пеннитри. Мне жаль, но правила едины для всех. Удар первым это нападение, независимо от провокации. — Это несправедливо! — Это правила, — отрезал Аррен, — Решение комитета будет через неделю. А пока, вы свободны. Оба. Ваш брат, мистер Пеннитри, уже ждёт вас у выхода. Элис стояла, глядя на него, и не могла поверить. Неделя. Выговор. Угроза стипендии. А он, он тоже получил, да, но он вернётся. У него есть деньги, фамилия, хоккейная команда. Пусть и без капитанства, но всё равно. А у неё ничего. Кроме долгов, трейлера и брата. — Можно идти? — спросила она. — Да. Она развернулась и вышла. Хлопнула дверью так, что портрет основателя покачнулся. В коридоре она остановилась, прислонилась к стене и закрыла глаза. Всё болело. Рёбра, колено, скула, горло. Но хуже всего болело внутри, там, где жила гордость. Дверь открылась. Вышел Эйрион. Остановился в паре шагов. — Довольна? — спросил он. Она открыла глаза. — Ты серьёзно? Ты сейчас серьёзно спрашиваешь, довольна ли я? — Ты ударила меня. Ты укусила меня. Ты расцарапала мне лицо. И мы оба получили из-за тебя. — Из-за меня?! — она отлепилась от стены и шагнула к нему. Каждый шаг отдавался болью, — Это ты оскорбил меня! Ты швырнул спички мне под ноги! Ты назвал меня нищенкой! Ты первый начал! — Я пошутил. Ты не поняла шутки. — Шутка это когда смешно всем, Таргариен. А когда смешно только тебе, это издевательство. И ты не шутил. Ты хотел меня унизить. С первой минуты, как увидел. Он посмотрел на неё сверху вниз. Лавандовые глаза встретились с серым и белым. Ни раскаяния. Ни сочувствия. Только холодное, расчётливое удовлетворение. — Увидимся через неделю, Пенитри, — сказал он. — Надеюсь, что нет, — бросила она ему в спину. Он не обернулся. *** Дункан ждал её у входа. Когда он увидел Элис, порванную майку, залитое кровью лицо, синяк на скуле размером с кулак, следы пальцев на шее, сбитые костяшки, ссадины на коленях, он побелел, как снег. — Элли... — Не сейчас, Дунк. Поехали домой. — Он... он тебя... — Поехали. Домой. Он не стал спорить. Молча достал из рюкзака запасную футболку и протянул ей. Она надела её прямо поверх рваной майки. Футболка висела как платье. Пахло травой. Домом. Гром стоял на парковке. Ржавый, красный, самый родной автомобиль в мире. Элис забралась в кабину и откинулась на сиденье. Прикрыла глаза. Всё плыло. Дункан завёл мотор. Ехали молча. Элис смотрела в окно на поля и думала о том, что завтра проснётся и не сможет повернуть голову. Дома, в трейлере, Дункан усадил её на крышку унитаза. Достал аптечку. Промыл ссадины перекисью, обработал синяки мазью, приложил лёд к скуле. Элис сидела и молча терпела. Не жаловалась. Не плакала. — Он держал тебя за горло, — сказал Дункан, и его голос дрожал. Не от страха, а от сдерживаемой ярости, — Он бил тебя. — Я тоже его била. — Это другое. — Ничего не другое, Дунк. Я первая ударила. — Ты... — Я первая, — повторила она, — Он оскорбил меня, а я врезала ему. По закону это нападение. Дункан замолчал. Продолжил обрабатывать её сбитые костяшки. — Арлан звонил? — спросила она. — Да. Я сказал, что всё в порядке. — Он поверил? — Нет. — Перезвонит? — Да. Телефон зазвонил через минуту. Элис взяла трубку. — Элис Пеннитри! — голос Арлана гремел через из плохого динамика, — Что ты натворила?! — Привет, Арлан. — Мне позвонили из школы! Сказали, что ты подралась! С альфой! С Таргариеном! Ты вообще в своём уме?! — Он заслужил. — Он заслужил?! Ты понимаешь, что тебя могут лишить стипендии?! Понимаешь, что нас могут попереть из школы?! Я пахал как проклятый, чтобы вас туда устроить, а ты дерёшься в первый же день! — Арлан... — Молчи! Я в Близнецах, у меня фура сломалась, я не могу приехать! Ты понимаешь, как это выглядит?! Моя дочь бросается на альфу из самой влиятельной семьи в стране! — Он оскорбил меня. Швырнул спички под ноги. Назвал нищенкой. А потом душил и бил головой о землю. На том конце повисла тишина. Долгая. Элис слышала только гул грузовиков и тяжёлое дыхание Арлана. — Он бил тебя? — голос стал тихим, — По-настоящему? — Да. — Синяки есть? — Везде. Ещё пауза. Потом глубокий, дрожащий вдох. — Я убью его, — сказал Арлан, — Я найду его и убью. — Арлан... — Я серьёзно. Где он живёт? Я знаю, что Таргариены живут в особняке за городом. Я приеду и... — Арлан! — она почти крикнула, — Ты ничего не сделаешь. Ты дальнобойщик, а они Таргариены. У них охрана, адвокаты, связи. Если ты тронешь его хоть пальцем, тебя посадят. — Мне плевать. — А мне нет! Ты нужен нам. Живой и на свободе. Слышишь? Он дышал. Тяжело. Яростно. Беспомощно. — Я поговорю с директором, — сказал он наконец, — Попробую уладить со стипендией. Но ты, — голос стал жёстким, — Неделю сидишь дома. Никаких гулянок. Никаких сигарет. Помогаешь Дункану. И думаешь о своём поведении. Поняла? — Поняла. — Не лезь к нему больше, Элли. Не трогай его. Не разговаривай. Если увидишь, то уходи. Я не смогу тебя защитить. Слышишь? — Слышу. — Вот и умница. Дай трубку брату. Она передала телефон и вышла на крыльцо, прихватив спички. Села на ступеньки, закурила и уставилась на закат. Неделя дома. Семь дней тишины. А потом снова туда. Снова в класс, где он сидит за соседней партой. Снова в столовую, где его компания смотрит на неё как на грязь. Снова в закоулок, где... Она затушила сигарету о бетон. Нет. Никакого «снова в закоулок». Она больше не пойдёт туда. Она больше не будет с ним разговаривать, даже если он будет оскорблять её, даже если он будет швырять спички под ноги, даже если он будет стоять в метре от неё и вонять своим пеплом ей в лицо. Она не даст ему повода. Она не даст ему удовольствия видеть, как она срывается. Она будет холодной. Она будет каменной. Она будет мёртвой внутри, для него. Дункан вышел на крыльцо, сел рядом. Помолчал. Потом сказал: — Ты не сможешь его игнорировать. — Смогу. — Не сможешь. Ты не умеешь игнорировать. — Значит, научусь. Он вздохнул, но спорить не стал. Они сидели вдвоём и смотрели, как садится солнце над трейлерным парком. Оно было такое же, как вчера, как неделю назад, как всегда. Только теперь всё было по-другому. Элис коснулась синяка на скуле, того, что был ближе к шраму. Болело. Будет болеть ещё долго. Но настоящая боль была не в скуле. Настоящая боль была в том, что ей хотелось его увидеть. Не чтобы извиниться. Не чтобы помириться. Чтобы закончить.