Женщина в красном
17 июня 2026 г., 13:57
Тело лежало на асфальте. Лицо и голова — сплошное месиво, черты стёрлись, как если бы кто-то нарочно хотел лишить её имени. Конечности выгнуты под неестественными углами, будто кости решили, что им больше не нужно держать форму. Оно и понятно: пятнадцать этажей — это тебе не хуй собачий.
Жан присел на корточки, не касаясь ничего лишнего.
Рядом, у края толпы, молодой пожарный отвернулся, согнувшись в три погибели. Жан едва заметно хмыкнул про себя: «В первый раз». В этом не было злобы — скорее усталое понимание: не только лишь все способны с каменными щами созерцать чей-то развороченный труп.
Он скользнул взглядом по телу, по одежде — простой тёмно‑синий свитер, джинсы, дешёвые кеды, из которых нелепо торчали носки. Обычная девушка. Могла спешить на автобус, смеяться над чьей‑то шуткой, злиться из‑за опоздания. А тут на тебе — пятнадцать этажей и асфальт.
«Красивая была, наверное, — подумал Жан, снова глядя на то, что осталось от лица. — Сейчас уже с уверенностью сказать нельзя, но в таком возрасте девушки просто не бывают некрасивыми».
Очевидцы стояли чуть поодаль, сбившись в кучку, будто тепло друг друга могло защитить от того, что они только что видели. Кто‑то всхлипывал, кто‑то шептал, кто‑то просто смотрел в одну точку, не моргая. Один из них, седой мужчина в пальто, тихо рассказывал Конни: «Стояла минут пять, не меньше. Просто стояла, смотрела вниз. Потом… шагнула. Никто не успел. Пожарные ехали, мы кричали… но она будто не слышала».
Жан снова наклонился, аккуратно, почти бережно проверил карманы. В левом — мелочь и пара скомканных купюр, смятая жвачка. В правом — водительские права. С фото стеснительно улыбалась смутно знакомая девушка. Мина Каролина.
Имя ударило, как смачная затрещина. Не «девушка», не «труп», не просто «человек». Конкретное лицо, которое он уже однажды спас. От боли, от унижения, возможно, даже от смерти. И тут — на тебе. Понятно, что просто совпадение, но в свете последних событий оно выглядело как глумливая насмешка над Жаном.
Настроение рухнуло вниз быстрее, чем тело с крыши. Жан медленно убрал документ, спрятал его в свой блокнот, будто хотел на секунду удержать её личность от того, чтобы она окончательно растворилась в отчётах.
Он сделал шаг назад, снова окинул взглядом место происшествия — ленту, толпу, мелом очерченные линии, молодого пожарного, который теперь стоял, вытирая рот рукавом, и смотрел на Жана так, будто искал в нём что‑то, что можно было бы назвать «нормальностью».
— Всё, — коротко бросил Жан Конни. — Пусть забирают. Потом занесёшь мне список очевидцев. Особенно того, кто говорил, что она спрыгнула сама…
***
Жан толкнул скрипучую дверь подъезда и скользнул взглядом по обшарпанным почтовым ящикам. Согласно полицейскому архиву, Йегер проживал здесь. Но, как выяснилось почти сразу, проживал он в квартире не один… В каждом доме непременно найдётся своя мадам преклонных лет, которая всё про всех знает и хочет узнать ещё больше. Этот, увы, не стал исключением. Вылезла как из пизды на лыжах, с ходу принялась расспрашивать: «Кто такой?», «Почему не знаю?», «А зачем?», «А почему?»… Пришлось расчехлить ксиву и объяснять, какого беса он тут забыл. Бабка тут же сменила гнев на милость и принялась сыпать подробностями: про «замечательного мальчика, такого образованного и вежливого», про «очень приличную девочку, даже не скажешь, что хизурианка». При слове «хизурианка» Жан не сдержал короткого, едкого хмыка. Его всегда коробило, как люди, дожившие до седых мудей, цепляются за обветшалые ярлыки, будто они придают их жизни хоть какой‑то смысл. Сам он в академичек не кончал, но ещё с первых дней службы усвоил простую до безобразия истину: что узкоглазые, что копчёные, что беложопые — все одинаково полны дерьма. Бабка всё тараторила, обрушивая на него лавину никому не нужных деталей, и Жан едва сдерживал раздражение. Он бы предпочёл обойтись по старинке — тихо, парой ловких движений вскрыть замок и пощупать квартиру в тишине. Однако старуха была не только болтливой, но и до отвращения глазастой. Вариант с проникновением отпал сам собой, и, что ещё хуже, не сегодня-завтра Йегер будет знать, что им интересовались: у этой бабки вода в жопе не удержится. И всё же из этой болтовни удалось выудить хоть что‑то. Хлипкая, едва ощутимая ниточка — но в этом деле выбирать не приходилось. Жан сунул руки в карманы, кивнул старухе с деланой вежливостью и шагнул к выходу. У него только что появились планы на вечер. «Аккерман…» — подумал он. — «Родственница? Нет, это вряд ли. Скорее однофамилица…»***
Жану этот разговор был нужен как раз потому, что зацепок не было вообще. Ни свидетелей, ни следов, ни мотива. Только труп друга, разгромленная квартира и обрывки фраз, которые наглухо не хотели складываться в общую картину. Он держал в голове сразу несколько нитей, и все они тянулись к Эрену. Во‑первых, Эрен, сам того не желая, мог подставить Марко. Если в разговоре с журналистом он хоть краем языка зацепил что-то лишнее, этого хватило бы, чтобы Марко вышел на тех, кто не любит, когда в их дела лезут с фонариком. И эти «кто-то» решили вопрос самым эффективным способом. Или, как вариант, Эрен сам потом понял, куда всё это ведёт, и попытался притормозить ситуацию. Не обязательно иметь злой умысел, чтобы стать причиной чужой смерти. Достаточно просто оказаться в центре чужой игры и не понять этого вовремя. Во-вторых, Жан привык доверять не только словам, но и тому, как они звучат. Лжеца можно поймать на дрожи голоса, на том, как он отводит глаза, на неловкой паузе между фразами. Поймать — и начать раскручивать. Микаса Аккерман могла не знать ничего конкретного, но могла выдать напряжение, внезапные ссоры, странные звонки, которые Эрен принимал в коридоре, будто не хотел, чтобы она слышала. Да мало ли что ещё. И в-третьих, его грызли подозрения на предмет взаимоотношений Йегера и Райсс-младшей. За пару часов разговора с людьми из «Дер Райсс Медизин» Жан получил достаточно фактов прямиком из первых рук: Хистория продвинула Эрена, стояла за него горой, решала для Эрена вопросы, не касающиеся его рабочей деятельности, и, судя по интонации Имир, делала это явно не только из веры в его профессиональной талант. Если Марко хоть немного вникал в местную кухню — а он вникал, — он точно не мог упустить эту деталь. А если он её не просто заметил, а начал раскручивать… Тут уже пахло не статьёй про фармацевтику, а полноценным скандалом. Даже предположение о половой связи с молодым начальником лаборатории — персоной важной, но всё же не уровня наследницы многомиллионного состояния — могло существенно подпортить репутацию Хистории в её кругах. Люди уровня Райссов подобного не прощают. Женитьба, даже при такой заметной разнице в социальном происхождении — ещё куда ни шло, но никак не внебрачная связь. Так что наличие в этом уравнении молодой сожительницы здорово усугубляло ситуацию, причем не в пользу Эрена. Тот наверняка сам понимал, и мог быть лично заинтересован в смерти чересчур любопытного журналюги… «Хуйня какая-то», — подумал Жан, выпуская облачко дыма в холодный воздух. Но тут же осадил себя: он на собственном опыте знал, из‑за какой абсолютнейшей — прямиком из палаты мер и весов — хуйни порой людей убивают. Из‑за обиды, из‑за уязвлённого самолюбия, из‑за страха, что всплывёт какая-нибудь давняя грязь. Вообще, убийство с логичным мотивом — зверь исчезающе редкий. Чаще всё упирается либо в пустяк, который выеденного яйца не стоит, либо в такую замудрённую, нежизнеспособную дичь, что нарочно не придумаешь. Он затушил сигарету о кирпичную стену и шагнул к двери. Пора было послушать, что скажет Микаса. Даже если она не скажет ничего важного — хотя бы станет ясно, в какую сторону не стоит идти. Ресторан «Митрас» был не просто дорогим — он относился к элитным заведениям. От одного взгляда на местные ценники у Кирштейна начиналась изжога. Ради того, чтобы заявиться сюда, ему пришлось, приложив некоторое усилие, влезть в костюм, который он не надевал со времен собеседования перед поступлением на службу в полицию. Но выбирать не приходилось. В правой руке покачивался букет — первый попавшийся и купленный исключительно для вида. К тому моменту, когда Жан вошел в зал ресторана, выступление Микасы Аккерман уже близилось к концу. В воздухе повисла густая, вязкая атмосфера — смесь восхищения, вожделения и чего‑то ещё, неуловимого, как дымка. Одного взгляда хватило, чтобы понять, за что её так ценят в этом заведении. Причин было более чем достаточно. Экзотическая хизурианская красота — с этими острыми скулами и тёмными раскосыми глазами, в которых таилась какая‑то древняя тайна, будто она знала все твои грехи ещё до того, как ты их совершил. Приятный голос — не высокий и не низкий, обволакивающий, как туман. Сногсшибательная фигура — даже в полумраке зала её сочный силуэт притягивал взгляды, будто магнит, манил, обещал — и тут же отнимал. И, разумеется, умение себя подать — это решало. Микаса подавала себя со знанием дела, с холодной расчётливостью. Алое платье оставляло открытыми плечи и спину — гладкая кожа отливала в свете софитов, как полированный мрамор. Грудь прикрыта ровно настолько, чтобы оставить как можно меньше простора для фантазий, но соблюсти хотя бы минимальные приличия. Высокий разрез вдоль левого бедра демонстрировал ноги в прозрачных чулках. Ткань чуть переливалась в свете огней, подчёркивая плавные линии. На шею накинуто пушистое бордовое боа, которое выглядело наиболее целомудренным предметом одежды в её наряде. Ткань струилась, шевелилась, будто живое существо, добавляя образу нотку театральной загадочности. Большинство мужчин в зале давно уронили челюсти на пол, наблюдая за грациозными движениями певицы, а оставшиеся, к числу коих принадлежал и сам Жан — из последних сил удерживали свои челюсти на месте. Собственно, Кирштейну более чем нравилось, когда красивая женщина открыто демонстрирует свою красоту. А ведь лет двадцать назад её бы, в таком-то наряде, прямо отсюда в полицию нравов загребли. Хорошо, что эту пидорскую контору наконец расформировали. Кое‑что в этом представлении выбивалось из общей картины. Едва заметно, практически неуловимо для стороннего зрителя, но всё же. И у Кирштейна по долгу службы имелась достаточная насмотренность, чтобы подмечать такие мелочи. Её тело. Оно никак не вязалось с образом ресторанной певички. У тех изгибы плавные, будто выточенные под тусклый свет кабаре. А тут под бледной кожей проступали мышцы — не от новомодных тренажёров, не от аэробики с глянцевых обложек. Жан был готов дать руку на отсечение: эта дамочка вполне сможет отбиться от одного-двух уличных грабителей. Сюда же можно было записать её довольно короткую, чуть ли не «под мальчика», причёску. Жан про себя подметил, что длинные волосы ей бы подошли больше, но не мог не признать: вся эта собранная, почти хищная сила не убивала в Микасе женственность, а, наоборот, придавала ей особый шарм. И её движения. Язык тела невозможно скрыть полностью. Руки в высоких белых перчатках, скользящие по телу чуть более откровенно, чем подобает в подобного рода заведениях. Порхающие вокруг микрофона ладони — слишком расслабленно, слишком привычно. Движения бёдер, как будто она собирается оплести ногой микрофонную стойку, но за долю секунды вспоминает, где находится. Всё это было отголосками совсем другой сцены, другого света, других зрителей. Там не было софитов — только тусклые лампы и едкий запах пота. Там зрители не аплодировали, а свистели и одобрительно улюлюкали. И их порой приходилось отоваривать по голове чем-нибудь тяжелым. Хотя, если подумать, те же яйца, только в профиль. Отличается лишь количество денег в карманах посетителей, да ещё воспитание, не позволяющее в открытую хватать певичек за филейные места… Микаса окончила песню. Зал взорвался аплодисментами. Она поклонилась — коротко, без лишней театральности, — и на мгновение её взгляд скользнул в сторону Жана. Всего секунда, но он успел уловить в её глазах то, что не заметили остальные: холодный, оценивающий блеск. Как будто она тоже его изучала. — Да… — пробормотал он себе под нос. — Дела…***
Жан толкнул дверь гримёрки — та скрипнула, будто не любила пускать посторонних. Микаса сидела перед зеркалом, медленно стирала грим ватным диском. Наряд, в котором она блистала на сцене, сменился на более свободную одежду: черную блузу и брюки. Впрочем, менее женственной её это не сделало. Движения Микасы были размеренными, почти механическими, будто она пыталась заодно стереть и лишние мысли. Она скользнула взглядом по отражению — задержала его на Жане, но не обернулась сразу. — Говорите быстрее, что у вас за дело ко мне, — бросила она, не поворачивая головы. — Я тороплюсь. Жан прислонился плечом к косяку, не спеша входить глубже. — Дело? — спокойно уточнил он. — Может, я просто хотел выразить почтение искусству? — Сомневаюсь, что вы пришли сюда, чтобы восхищаться моим пением, — ответила Микаса, доставая сигарету. Кирштейн протянул ей свою зажигалку, с залихватским лязгом высекшую маленький огонек. Штучная вещь, кстати, достать такую сейчас было ой как нелегко. Во время войны они подбирали такие зажигалки с трупов марлийских офицеров. В голове у Кирштейна вдруг щёлкнуло. Зажигалка. Трофейная. У Бодта была такая же, но ни на месте происшествия, ни на трупе Марко её не было. В их городе таких штуковин — раз-два и обчелся. Почему он сразу не прошерстил местные барахолки?! В любом случае, сейчас уже было поздно куда-то бежать. Этим он займется завтра. Микаса смерила его недоверчивым взглядом и прикурила сигарету от ресторанной спички, ловко подпалив её резким движением ногтя. Не самый сложный в исполнении трюк: проще пересчитать тех, кто так не умеет, но выглядит всегда впечетляюще. — И что заставило вас усомниться в этом? — спросил Жан, убирая зажигалку в карман. Микаса глубоко затянулась, не отводя от Кирштейна ледяного взгляда, и выпустила тонкую струйку дыма сквозь плотно сжатые губы. В её взгляде читалось: «Не пытайся казаться спокойным. Я вижу, когда человек напряжён». — Мелочи. Вы пришли ближе к концу моего выступления. Вы не выпивали, а я ни за что не поверю, что убежденный трезвенник станет посещать подобное заведение без необходимости. Ещё ваш костюм: либо вы брали его напрокат, либо не надевали слишком давно. Вы явно привыкли к другой одежде. И, наконец, самое главное: ваш взгляд. Я знаю, как мужчина смотрит на женщину. Ваш взгляд был не таким. Вы меня изучали. Не любовались. Кирштейн мельком подумал, что он-то как раз любовался. Одно другому не мешает. И вообще, чтобы такой красотой не любоваться, надо быть либо импотентом, либо педерастом. Серьёзная женщина. Внимательная. Умная. Хладнокровная. Не хотел бы он оказаться в числе её врагов. — Вы на удивление спокойны, — заметил Жан. — И на удивление прямолинейны. — Стараюсь не врать, — сухо ответила Микаса. — Отсюда спокойствие: говорить правду легко и приятно. — Это не может не радовать, — усмехнулся Жан. — Если соврёте, я сразу это увижу. Она прищурилась, будто пыталась прочитать его не по словам, а по паузам между ними. — Что вы хотите этим сказать? — коротко спросила она. — Не надо общих фраз. Жан чуть наклонил голову. — Есть человек, который пострадал. Еще есть люди, которые могут знать, из-за чего он пострадал. Или из-за кого. Вы как раз из вторых. — А вы, стало быть, ищете правду. Истину, — уточнила Микаса с лёгкой усмешкой. — Вы из тех, кто приходит с вопросами, а уходят с чужими тайнами. — Я не за тайнами, — уточнил Жан. — Мне нужны факты. — Факты это то, что перестало быть тайной, — Микаса провела ладонью по краю трельяжа, будто проверяя, крепко ли он стоит. — Так что вас интересует? Жан выдержал паузу ровно столько, чтобы она поняла: он не торопится, потому что это важно. — Не что, а кто, — сказал он просто. — Эрен Йегер Микаса замерла. Сигарета замерла у неё в пальцах, и на секунду в комнате стало слишком тихо. Потом она медленно опустила руку, но взгляд не отвела. — Что с ним? — спросила она ровно. Слишком ровно. Так говорят, когда уже подозревают худшее, но ещё надеются, что ошиблись. — Пока ничего, — честно ответил Жан. Ладно, самую малость слукавил, — Но вероятность есть всегда. И чем больше я буду знать, тем меньше будет вероятность. — Какие громкие слова, — хохотнула Микаса, смерив Жана скептическим взглядом, который ему вдруг до боли напомнил комиссара Леви. Кирштейну стало слегка не по себе: «Аккерман», конечно, фамилия не редкая, но вдруг, чем черт не шутит, как-то там, через три пизды колена… — Вы говорите так, будто всю жизнь только и делаете, что спасаете других людей. — Доводилось, — спокойно сказал Жан. — До сих пор никто не жаловался. Микаса чуть склонила голову, изучая его — не как мужчину или человека, а как источник повышенной опасности. — Вы не внушаете мне доверия, мистер, — в её голосе не было злости, только твёрдость. — Такие как вы всегда навлекают проблемы на посторонних. — Я не из тех, кто создает проблемы, мисс Аккерман. Я из тех, кто разгребает их последствия, — Жан заученным движением кисти расчехлил ксиву. — Детектив Кирштейн, полиция Троста. Микаса посмотрела на ксиву, потом снова на него. Секунду, две — будто сравнивала картинку перед глазами с тем, что складывалось у неё в голове. Потом кивнула — коротко, будто приняла новый факт в общую картину. Внешне она никак не поменялась, но… Опустились напряженно приподнятые плечи. Выпрямились нервно сжимающие сигарету пальцы. И поведение. Неуловимо, самую малость, но её взгляд потеплел, а звенящий сталью голос стал мягче. — Детектив, — повторила она. — Я уже подумала, вы от кого-то из этих… — она неопределённо повела рукой, — кто любит решать вопросы без лишних бумаг. — А что, были основания полагать? — уцепился Жан за неосторожную фразу, так как больше ему цепляться было не за что. Микаса помолчала, будто взвешивала каждое слово, прежде чем выпустить его наружу. — Допустим, я кое‑что замечала, — сказала она наконец, тихо, без пафоса. — Не то чтобы доказательства. Просто… детали. Эрен задерживается, не говорит, где был. Иногда возвращается с таким видом, будто сам не рад, что вернулся. И… он стал осторожнее. Но не как человек, который боится чего-то конкретного. Я бы сказала, он начал с подозрением относиться к любым неожиданностям. Жан слушал, не перебивая, не кивая — просто вникал. — Это уже не «ничего», — тихо сказал он, хотя полученные сведения никак не проясняли ситуацию. Микаса сжала пальцы в кулак, потом разжала — будто пыталась стряхнуть напряжение. — Вы ведь не можете гарантировать, что сможете помочь… — она посмотрела ему прямо в глаза. — Вдруг станет только хуже? — Может, и станет, — Жан не собирался обещать невозможного. — Но я могу вам гарантировать, что в случае, если вы ничего не расскажете, я помочь не смогу. И тогда всё точно будет плохо. Поэтому лучше бы вам поделиться своими соображениями. Даже если они кажутся беспочвенными. Микаса ещё секунду смотрела на него, будто проверяла, выдержит ли он её следующий вопрос. — А может… — она чуть запнулась, будто непривычно было просить о чём-то, — может мы поговорим об этом по дороге? Я хочу домой. Не очень люблю задерживаться на работе. Жан кивнул: без спешки, но твёрдо. — Да, — сказал он. — Я понимаю. Микаса встала, накинув пальто на плечи. — Тогда идёмте, — сказала она уже другим голосом: спокойным и собранным. Жан отступил от косяка, пропуская её вперёд. Они вышли из гримёрки, оставив за спиной зеркало, в котором ещё на секунду задержалось её отражение — как будто оно тоже не было до конца уверено, правильно ли всё делает. Но потом дверь закрылась. Остались только шаги и тишина, которую уже никто не нарушал.***
Жан поднимался по лестнице, и каждый шаг отдавался в висках тупой усталостью. Слова Микасы крутились в голове, сплетаясь в липкий клубок догадок. Версия с Родом Райссом выглядела почти стройно: слухи про половую связь Эрена и Хистории вполне могли стать спусковым крючком для устранения Марко. Была у этой версии и другая сторона: Эрен, загнанный в угол, мог сам попытаться заткнуть рот Марко, чтобы об этом не узнала Микаса. Жан хмыкнул, представив её реакцию на подобные новости: с такой женщины станется оторвать изменнику яйца. Буквально. Но тут же осадил себя: это всё пустые измышления, соображения, которые, как известно, к делу не пришьешь. Даже сама половая связь Йегера и Райсс-младшей была не более чем его гипотезой, пусть и вполне обоснованной. А ему нужны факты. Ещё из коридора он услышал надрывный трезвон телефона — будто сирена в пустой комнате. Рванул к аппарату, схватил трубку: — Кирштейн! — рявкнул он в трубку, заранее готовясь к худшему: для того, чтобы сообщить что-то хорошее, не звонят посреди ночи. — Жан… — голос Хитч дрожал, срывался на всхлип. — Марло… его… он… — Я быстро, — не стал дослушивать Кирштейн.
