Тёмные закоулки Троста

      Квартира Хитч и Марло пахла дешёвым одеколоном и кровью — густой, медной вонью, от которой сводило желудок. Марло сидел на диване, лицо — сплошной кровоподтек, под глазом стремительно наливалась синева, костяшки сбиты. Убить не убили, но разукрасили знатно. Хитч, не тратя слов, прижимала к его скуле смоченную в спирте ткань — Марло шипел сквозь зубы, но не отдёргивался. В её движениях была злая, деловитая точность: она не нянчилась, просто помогала ему, чтобы не позволить себе расплакаться снова.       — Кто? — коротко бросил Жан.       — Рокеры какие-то, — проворчал Марло. — Двое. На спине нашивки: желтая восьмиконечная звезда. Лиц в темноте толком не разглядел…       — Где?       — Да буквально в двух домах отсюда, в переулке, — Марло попытался указать направление, но сдавленно зашипел, едва шевельнув рукой. — Я там обычно путь срезаю…       Жан провёл ладонью по лицу.       — Слушайте, — он посмотрел на них по очереди, голос стал жёстким, но не злым. — Берите отпуск. На неделю, а лучше на две. Свалите куда‑нибудь подальше, скажем, на теплый песчаный пляж, где подтаскивают коктейли с маленькими соломенными шляпками…       — У нас тут тоже есть песчаные пляжи, — возразил Марло, а Хитч горестно хлопнула себя ладонью по лицу.       «Ой дурак», — синхронно с Хитч подумал Кирштейн, а вслух сказал:       — Нахуй кому нужны эти пляжи?! Просто не отсвечивайте, пока я разбираюсь с этим дерьмом. Энни даст добро…       Покидая квартиру Марло и Хитч, Жан не мог отделаться от навязчивой мысли о том, что убийство Марко и избиение Марло — звенья одной цепочки. Непонятен лишь мотив. Под Рейссов Марло точно не копал. С другой стороны, кто сказал, что инициатор должен быть одним и тем же? А вот исполнители, вполне вероятно, могли совпадать. Ну или, на худой конец, принадлежать к одному кругу лиц. Почерк уж больно схожий: налетели в укромном закоулке, смачно поработали кулаками — и тикать. А Жан теперь точно знал, откуда начинать поиски исполнителей. Только в одном месте собирались мордовороты с восьмиконечными звездами на спине со всего города. А там и на инициаторов выйти недолго…

***

      …Неоновый свет вывески «Последний шанс» мигал над неприметной дверью, будто подавал сигнал тем, кто знал, куда идти. В переоборудованном подвальном помещении, под магазином «взрослой литературы», мотобар жил своей отдельной жизнью — вне закона и вне приличий.       Жан замер на пороге, позволяя глазам привыкнуть к полумраку, в котором тяжёлый запах машинного масла и едкий дым дешёвых сигарет смешивался с ядреным духом анархии и распиздяйства. Стены, увешанные хромированными деталями, хранили истории тех, кто уже переступил черту. На полках теснились шлемы разных лет, как трофеи, как напоминания о гонках, где ставка была выше, чем просто победа.       Из потрескавшихся динамиков вырывался хриплый лай Элмора Килманна. В этом подвале не искали уюта: сюда приходили, чтобы на мгновение забыть, что снаружи мир уже не тот, что раньше.       Он постоял, наблюдая. За столиками — грубые лица, кожаные жилетки, татуировки, рассказывающие истории, которые лучше не знать. В воздухе висело напряжение — смесь алкоголя, тестостерона и чего‑то опасного.       Взгляд Жана невольно задержался на сцене. Пик. Невысокая брюнетка с игривым, пылким взглядом — в каждом движении сквозила откровенная, ничем не замаскированная женственность. Она двигалась у шеста с первобытной энергией: спина соблазнительно выгибалась в рваном ритме, сильные бёдра вихлялись так, что кожаные чапы, подчёркивающие каждый изгиб, чуть не лопались по швам от резких движений.       Руки в беспалых перчатках скользили по телу — от шеи к плечам, вниз по бокам, затем резко вверх, цепляя широкий ремень на бёдрах. Пик повернулась к залу спиной, прогнулась, упираясь ладонями в шест, выпятила задницу, разделенную тонкой полоской стрингов, и резко взмахнула рукой — правая ягодица заметно покраснела, а звонкий, хлещущий звук прорвался даже сквозь рёв музыки. Пик выпрямилась и медленно, мучительно медленно повернулась обратно — теперь лицом к публике.       Это было не просто кокетство — это была властная, почти звериная уверенность. Каждое движение как вызов: она то почти падала, хватаясь за шест, то резко выпрямлялась, отбрасывая голову назад, позволяя волосам хлестнуть по плечам. Кожаное бикини плотно облегало грудь, подчёркивая её форму, и при каждом резком повороте казалось, что оно вот‑вот сорвется.       Она не соблазняла — она дразнила, чуть ли не издевалась. Каждый поворот, каждый бросок головы, каждое скользящее движение рук по бёдрам звучало как предупреждение: «Я могу всякое, но ты должен это заслужить».       Кирштейн направился к самому удобному месту — прямо возле сцены. На стуле вольготно развалился поджарый тип с татуировкой в виде восьмиконечной звезды на шее. Жан не стал ничего говорить — просто хлопнул ладонью по плечу и посмотрел. Взгляд, тяжёлый, как свинцовый груз, в котором читалось: «Вон. Живо». Тип сглотнул, бросил на детектива хмурый взгляд, но всё же поднялся и отошёл к стойке.       Жан сел и расслабленно закурил, лишь самую малость сгустив дым в помещении. Он не отрывал взгляда от Пик, следил за игрой мышц, за тем, как блестят на свету заклепки откровенного кожаного наряда.       Пик заметила его внимание. Её угольно-черные глаза нашли Жана и на мгновение задержались на нём, мелькнуло узнавание — но не удивление, а скорее расчёт. Закончив очередной пассаж — резкий, почти акробатический прыжок с поворотом вокруг шеста, — она одним движением сорвала кожаный лифчик и швырнула прямо в Жана. Тот, с лёгким шелестом скользнув по рыжей потертой коже куртки, упал ему на колени.       Зал одобрительно взревел, по достоинству оценивая достоинства Пик, но она уже не обращала внимания на окружающих. Плавно, с практически кошачьей пластикой, подошла к Жану, присела перед ним на корточки, широко раздвинув бёдра, спустила ноги с края сцены и уютно устроилась у него на коленях. Её дыхание было чуть учащённым, на висках блестели капельки пота, а пылающие огнем черные глаза смотрели прямо на него, с той же властной уверенностью, что и в танце. Ну и с лёгкой ебанцой — куда без этого, в таком-то заведении. Пик небрежно поправила прядь волос, упавшую на лицо.       — Понравился танец, красавчик? — прошептала она, но Кирштейна кокетство в её голосе давно не обманывало. Он достаточно успел поработать с Пик, чтобы знать её внутреннее хладнокровие.       Жан молча засунул купюру под ремень её трусиков — условный знак. Достаточно крупная, чтобы сойти за «чаевые», не вызвая лишних вопросов.       Пик притворилась, будто заигрывает с ним: провела рукой по его плечу, наклонилась ближе, почти касаясь губами уха. Но её глаза оставались настороженными, сканировали зал — нет ли лишних взглядов.       — Ваши все на месте? Никто не отлучался посреди ночи?       — Хм, — пробормотала Пик, — Порко, как всегда, пришел ещё засветло. Но потом, где-то в районе восьми, примчался, как в жопу ужаленный, Кольт, и они оба куда-то слиняли. Куда именно, уж извини, не спросила. До сих пор не вернулись, как видишь.       — Ты что думаешь, я каждого из вашемго клуба должен в лицо знать? — сердито вздохнул Жан, — Как они выглядят?       — Кольт чуть ниже тебя, поджарый. Волосы короткие, светло-каштановые. Порко ещё чуть пониже, коренастый. Чего они учудили?       — Чего ни учудили, всё их, — ответил Жан. — Не томи, рассказывай, что они из себя представляют?       — Оба бывшие военные…       «Тоже мне, удивила», — подумал Кирштейн, поигрывая трофейной зажигалкой.       — Порко в ночное время трудится у нас вышибалой. Днём подрабатывает автомехаником, как раз вместе с Кольтом. Насчет Кольта подробностей не знаю. Вроде как у него младший брат есть.       — Это всё? — уточнил Жан.       Пик смерила его ироничным взглядом в духе: «Я тебя хоть раз подводила?»       — Ну, и на том спасибо, — коротко бросил Жан. Не было смысла расспрашивать, где именно работали Кольт и Порко — все автомастерские в этом городе ходили под одним человеком, и с этим человеком Кирштейн был опосредованно знаком.       Пик выпрямилась, подмигнув ему и, покачивая бёдрами, направилась обратно к сцене, на ходу застегивая возвращенный лифчик.       Жан затушил сигарету о каблук ботинка, поднялся, бросил последний взгляд на сцену и направился к выходу. За спиной снова раздавался одобрительный свист и грохот кулаков о столы — Пик начинала новый танец. Но Жан уже не смотрел. Элмор в динамиках благополучно сменился Холли Фордом, дождь стучал по крыше, а детектив побрел домой — чтобы наутро, на свежую голову, снова искать ответы.

***

      С утра Жану пришлось немного задержаться в конторе: у Мины Каролины в организме обнаружили «RM» — новомодную дурь, которая за последние несколько месяцев медленно но верно захватывала городские притоны и уже начала проникать на улицы. Как ни обидно было признавать, но оперативная работа у распространителей этой дряни была поставлена лучше, чем у городской полиции. «RM» вводился через инъекцию, причем в самые неожиданные места, которые не всегда удавалось найти вот так сходу, при первичном осмотре трупа.       Словом, утро ушло на то, чтобы передать Киту материалы по Каролине. Если в деле фигурируют наркотические вещества, оно незамедлительно переходило к детективу Шадису. Тот сам выглядел так, будто лично перепробовал всё, что вставляет и не вставляет, на собственном организме: прокопчённый, лысый, сморщенный, похожий на мумию. Реальная причина такого внешнего вида была примитивна до безобразия: Шадис был стар, как говно мамонта, или, как шутил комиссар Аккерман, «не просто стар, а супер-стар». За годы службы детектив Шадис въелся в участок, будто ржавчина в металл. Кости ныли от сырости, глаза хуже ловили детали, реакция была уже не та, что в молодости. Но увольняться он упрямо не желал: отдать своё дело кому‑то другому для него означало признать, что он выдохся. Принять это Шадис не мог и не хотел...

***

      Димо Ривз умел носить богатство как старый, идеально сидящий плащ — не для того, чтобы его замечали, а чтобы он прикрывал спину. Он не любил кич: показная роскошь ему виделась не признаком силы, а приглашением для неприятностей. Богатство, — магнит для зависти, а зависть быстро переплавляется в ненависть. И если ты один, а их — сотни, лучше не подкидывать им лишний повод для неприязни. Это было не скромностью, а тактикой. Никаких ослепительных витрин, никаких лимузинов, что режут глаза прохожим. Даже костюмы, которые он носил, создавали впечатление не владельца империи, а просто толкового управляющего.       В автобизнесе эта философия превращалась в изящный парадокс. Автосалоны «Ривз Моторс» выглядели заурядно: чистые залы, сдержанные ценники, в линейке — не новомодные суперкары, а надёжные седаны и практичные универсалы, те самые машины, на которых разъезжают отцы семейств и прочие люди среднего достатка. Именно эта обыденность и была его лучшей вывеской: она заставляла всех смотреть сквозь него.       А тем временем за этой серой ширмой крутились настоящие шестерёнки его власти. Сервисные центры «Ривз Моторс» тихо, без фанфар, обслуживали автопарк мэрии и добрую часть полицейских машин. Это был не бизнес ради прибыли — это был доступ к информации: к графикам патрулей, к маршрутам, к разговорам в курилке, где порой вываливали больше секретов, чем в кабинетах. А ещё дальше, там, куда не дотягивался свет уличных фонарей, пряталась настоящая кухня. В отдельных боксах на дальних складах, скрытых от посторонних глаз, работали мастера исключительного профиля. Сюда загоняли машины «особых» клиентов — тех, кому требовалось не починить авто, а стереть его прошлое: перебить номера, замаскировать следы удара, устроить двойное дно, о котором не пронюхают даже самые дотошные инспекторы. И всё это — под прикрытием скучных накладных, рутинных отчётов и тишины, которую умеют ценить люди, привыкшие к большим деньгам.       В этом и была сила Ривза — не сиять, а видеть всё из тени, пока город ослеплён чужими огнями. Эти истины он долго вколачивал в своего единственного сына. Вколотить не удавалось долго. Но в один крайне отвратительный день произошло то, о чём Ривз вспоминать не любил...       ...Подворотня пахла мокрым кирпичом — укромный уголок, где всё шло по привычному сценарию. Девчонка жалась к стене, опустила глаза, пальцы теребили край куртки. Симпатичная, юная, явно не из тех, кто ищет неприятностей. Флегель уже мысленно расставил всё по местам: пара мягких слов, чтобы снять напряжение, потом кофе или что покрепче, дальше — как пойдёт. Классика, отработанная до блеска.       Чёрт его знает, откуда нарисовался этот коп — молодой, резкий, как понос. Даже не дал шанса сгладить углы. С ходу — давление, угрозы, упоминание какого‑то преступления, бряцание законом. Флегель хотел было улыбнуться, пустить в ход тот самый тон, который всегда открывал любые двери — спокойный, уверенный, с намёком на взаимную выгоду. Он уже подбирал слова, чтобы утихомирить этого горячего парня, договориться по‑хорошему…       А потом прозвучала фраза — короткая, резкая, хлесткая: «Яйца свои будешь с асфальта соскребать».       В ту же секунду мир сузился до одной точки — до ствола, уставившегося ему прямо в пах. Холодные, жёлтые, словно у ястреба, глаза копа не мигая сверлили его из темноты, сгустившейся под козырьком фуражки. В них не было ни ярости, ни азарта — только ледяное спокойствие человека, который уже всё решил. И тут Флегель понял: этот выстрелит. Не ради соблюдения регламента, а просто потому, что считает это правильным. Деньги отца, связи, имена — всё вдруг стало невесомым, как пепел на ветру. Завтра, может быть, этого копа накажут так, что он до конца своих дней будет проклинать собственную дерзость. Но Флегелю от этого легче не станет. Для него «завтра» может и не наступить.       Грохнул выстрел.       Звук ударил по ушам, будто бетонная плита рухнула прямо в грудь. На долю секунды время застыло — и в этой тишине перед глазами Флегеля пронеслась вся его жизнь: блеск вечеринок, самодовольные улыбки, лёгкие победы, пустые обещания. Всё, что казалось вечным, рассыпалось в одно мгновение.       А сразу за этим пришла боль — не просто острая, а всепоглощающая, будто между ног взорвалась граната. Реальность схлопнулась до одного ощущения: невыносимого, жгучего, выворачивающего наизнанку. С болезненным, животным воем Флегель рухнул на колени, руки сами метнулись вниз, пытаясь удержать то, чего уже не было. Тёплая влага стекла вниз по бедру, пропитывая ткань, и этот липкий, стыдный жар только подтверждал худшее. Он хрипел, задыхался, мир перед глазами плыл, распадаясь на тёмные пятна и вспышки. В голове билась одна-единственная мысль, глухая и отчаянная: «Этого не может быть. Не со мной. Не сейчас».       ...Димо Ривз тогда был в бешенстве. То, что позволил себе этот чёртов коп… скажем так, он в былые времена и за меньшее головы откручивал. Буквально. При старом комиссаре с этим патрульным разобрались бы быстро и тихо, без лишней волокиты. Но с тех пор, как полицией Троста начал заправлять Аккерман, всё покатилось под откос...       ...Когда Ривз‑старший потребовал от Леви наказать не в меру борзого копа, тот на голубом глазу ответил ему тем самым нудным, размеренным канцелярским тоном, от которого хотелось выть:       — Офицер полиции, в соответствии с должностной инструкцией, в ходе несения патрульной службы, выявив наличие признаков преступления в действиях вашего сына, и, во исполнение своих прямых обязанностей по защите общественного порядка, руководствуясь действующими нормативами и инструкциями, применил оружие, тем самым пресёк готовящееся преступление...       Каждое слово звучало как издевательство — чётко, уверенно, с полным пониманием, что Ривз ему ничего не сделает. Леви говорил спокойно, будто заранее знал: закон на его стороне, и старые связи бессильны.       Вскоре до него дошел слушок — тихий, но настойчивый: какой-то патрульный, не прослужив в полиции и года, получил назначение на должность детектива. Фамилию этого копа и называть не нужно было. Ривз ее уже знал. Для него это было хуже пощёчины — ему, как, впрочем, и всем уважаемым людям города, четко дали понять: деньги, угрозы, связи — всё это потеряло свою ценность.       А хуже всего, что после того инцидента Флегель наконец‑то взялся за ум. Будто удар реальности встряхнул его, вышиб из головы дешёвый кураж. Он остепенился, стал появляться на совещаниях не для галочки, вникал в отчёты — впервые за долгое время смотрел на семейный бизнес не как на игрушку, а как на дело, которое придётся тащить на себе. И от этого у Ривза внутри всё сжималось: сын повзрослел — но повзрослел ценой унижения, последнее подтверждение которого всё ещё пылится где-то в полицейских архивах…       — Мистер Ривз, — за прошедшие годы Кирштейн стал лишь хуже: теперь у него появилась и репутация, и определённая власть. А вот тормозов по‑прежнему не было. Равно как и уважения к лучшим людям города.       — Детектив Кирштейн, — недобро ответил Ривз‑старший, чуть наклонив голову, будто взвешивал каждое слово на невидимых весах.       — Я считал вас порядочным человеком, а вы нанимаете каких‑то мордоворотов, чтобы избивать журналистов. На бедолаге Фройденберге из «Ежедневного Троста» живого места нет.       Ривз чуть приподнял бровь, будто искренне удивился обвинению — так, что со стороны могло показаться, будто он и правда оскорблён.       — Вы оперируете громкими словами, детектив, — спокойно произнёс он, скрестив пальцы на столешнице. — Но давайте говорить на языке фактов, а не эмоций. Если речь о том инциденте у склада, то мои сотрудники действовали в рамках защиты частной собственности. Журналист проник на охраняемую территорию без разрешения, игнорировал предупреждения — и спровоцировал ситуацию, которую вы называете «избиением». Или, может, вы считаете, что для журналистов закон должен работать по особым правилам?       — Я бы согласился с тобой от первого до последнего слова, — Кирштейн чёрным коршуном навис над Ривзом, — но что-то не припоминаю, чтобы у тебя имелись склады возле дома Фройденберга.       — Видимо, мистер Фройденберг очень хорошо бегал… — не прогибался Ривз-старший, — а мои ребята слишком уж увлеклись…

***

      Он на протяжении целого часа препирался с Ривзом-старшим. В основном безрезультатно: ни следа убийц Марко, ни даже намёка на зацепку найти не удалось. Но злости не было — Жаг дал Димо знатно просраться, это было самое главное. Фройденберг — упрямый засранец, он даже после трепки от мордоворотов Ривза не бросит своё дело. А если еще и с Марло что случится — ему, Жану, Хитч на пару с Энни все волосы на груди повыдергают. Жан криво усмехнулся: в этом хаосе хоть что-то оставалось предсказуемым.       На выходе Жан столкнулся с ещё одним старым знакомым.       — Яйца на месте? — весело спросил он Ривза-младшего.       Флегель бессильно сверкнул глазами, поправляя лацканы пиджака. На правой руке сверкнул золотистый ободок.       «Ага, — подумал Кирштейн, — Значит, на месте».       Жан забрел сюда чисто случайно во время патрулирования, почуяв привычный запах сырости и дешёвого одеколона — запах неприятностей.       Флегель зажал в угол девчонку — совсем молоденькую, наверняка ещё школу не окончила. Немного в стороне — ещё двое великовозрастных оболтусов. Девочка была напугана, но попросту боялась дать дёру. А Флегель, в свою очередь, проявлял уж слишком явную настойчивость. Оставить девчонку один на один со всей этой хернёй, и исход ситуации предсказуем. Равно как и дальнейшие последствия.       — Значит так, полупокеры, — его голос прозвучал низко и жёстко, без намёка на компромисс. — Живо разошлись, пока я вам размножалки не поотшибал.       Можно было бы, конечно, начать зачитывать права, статьи, по которым он намерен их привлечь, но эти засранцы нормальных слов просто не поймут.       Двое полудурков отскочили к стене и застыли на месте, боясь пошевелиться. А Флегель вместо того, чтобы послушаться, ощерился, доставая из кармана складной нож — и ведь умудряется еще им так ловко поигрывать, несмотря на то, что пьян в три пизды. А дальше пошло-поехало: грубая насмешка, шуршание купюр, брошенных почти в лицо, извечная мантра про «а знаешь, кто я, а знаешь, кто мой отец?», про связи, про «так нам обоим лучше будет»…       Жан не моргнул. Именно такие голоса — наполненные наглой уверенностью — он ненавидел больше всего на свете. И когда Флегель шагнул вперёд, нарушая дистанцию, когда в его глазах мелькнуло что‑то вроде вызова, Жан принял решение.       Ствол смотрел ровно, без дрожи. Короткая, хлесткая фраза — чтобы пробить этот кокон из денег и фамилий:       — Яйца свои будешь с асфальта соскребать.       А потом — выстрел в землю между ног Флегеля. Не в тело, не в воздух — туда, где земля и страх встречаются вплотную. Грохот оглушительно ударил по подворотне, как кувалда по жестяной бочке. Пуля высекла нехилую такую лунку между ногами Ривза младшего. Оно и понятно: сорок пятый калибр — не хуй собачий.       И тут же — охренительная в своём великолепии картина: Флегель рухнул на колени, лицо перекошено, руки метнулись вниз, будто пытаясь удержать то, чего уже нет. Только вот на самом деле было. Просто он, Жан, заставил его думать иначе.       Жан видел, как по бедру Флегеля расползается тёмное пятно. Алкоголь и паника сделали своё дело: нервы сдали раньше, чем дошло, что пуля прошла мимо.       «…после чего, в результате испытанных вследствие предупредительного выстрела эмоциональных переживаний у гражданина Флегеля Ривза произошло самопроизвольное мочеиспускание», — так он позднее изложил это в отчете о применении оружия.       Жан с сожалением отмахнулся от приятного воспоминания и направился прочь из офиса. Версия не подтвердилась, и теперь предстояло вернуться к тому, с чего он начал: просеивать и без того скудные улики в надежде выцепить из них хоть что-то стоящее.