Омега с переулка

Вода перестала шуметь. Хенджин замер в кресле, пальцы сжались на стакане с виски до белых костяшек. Он сам не понимал, почему прислушивается так напряженно, почему ловит каждый шорох из-за стены, почему это вообще имеет значение. Какой-то мелкий дрожащий омега, которого он притащил в свой дом вопреки всякой логике. Он сделал глоток. Обжигающая горечь стекла по горлу, но вкуса не было. Только тишина за дверью, только ожидание шагов, только этот проклятый запах мокрых волос и сладкой омежьей истечки, который, кажется, въелся в стены. А потом он услышал плач. Тихий. Сдавленный. Такой, который пытаются спрятать в подушку, чтобы никто не услышал. Хенджин резко поставил стакан на стол. Виски плеснулось через край, темной лужицей растеклось по полированному дереву. Он не заметил. Уже шел, шаги тяжелые и быстрые, коридор мелькнул серой полосой, и вот он стоит у двери гостевой. Плач пробивался сквозь дерево. Тонкий, дрожащий, разрывающий что-то внутри, о существовании чего Хенджин даже не подозревал. Он поднял руку. Замер. Опустил. Ручка повернулась почти без звука. Дверь открылась — и он увидел сжавшийся под одеялом комок, плечи вздрагивали, и этот звук — глухой, приглушенный тканью — бил прямо в грудь. Хенджин закрыл дверь за собой. Медленно подошел к кровати. Запах ударил сильнее — мокрые волосы, чистое тело и эта горькая соленая влажность слез. Он сел на край кровати. Не касаясь. Просто рядом. — Никто больше не тронет тебя здесь, — сказал он тихо. — Зачем ты плачешь, мелкий? Я же сказал — всё плохое закончилось. Феликс подскочил так резко, что одеяло соскользнуло с голых плеч. Он отшатнулся к спинке кровати, вцепился в ткань побелевшими пальцами, прижимая к груди, закрываясь. Мокрые ресницы дрожали, по щекам еще текли слезы, а в карих глазах — такой страх, что у Хенджина свело челюсть. — Я не хотел напугать, — выдохнул он. Голос прозвучал хрипло, незнакомо. — Услышал плач и зашел. Что болит? Где болит? Он не двинулся ближе. Просто сидел, напряженный, готовый отступить, если Феликс запаникует. — Всё хорошо, — выдохнул Феликс. Губы дрожали, плечи все еще ходили ходуном. — Не лги мне. Хенджин медленно протянул руку. Осторожно, давая время отшатнуться. Но Феликс замер, только смотрел расширенными глазами, и Хенджин коснулся мокрой щеки ладонью. Кожа была горячей. Влажной от слез. И такая тонкая под его грубыми пальцами. — Я же вижу, что не хорошо. Что еще они с тобой сделали кроме побоев? Расскажи. Феликс открыл рот. Закрыл. Губы сжались в тонкую линию. — Они... Они... Пальцы Хенджина чуть сжали нежную щеку. Не больно. Просто чтобы почувствовать, что Феликс здесь, что он не исчезнет, не растворится в этом кошмаре. — Они ушли. Оба мертвы. Больше не придут. Расскажи. Феликс молчал. Только прижимал одеяло к себе сильнее, опустил голову, спрятал глаза, отрицательно мотнул головой — мелко, отчаянно. Хенджин убрал руку. Поднялся с кровати. Взгляд скользнул по костлявым пальцам, вцепившимся в ткань, по острой линии ключиц, по синякам, что проступали на бледной коже у шеи. — Хорошо. Не хочешь — не говори. Если что-то будет нужно — я в конце коридора. Просто позови. Он пошел к выходу. Медленно. Дал бы себе время передумать, остаться, вытрясти из этого упрямого омеги правду, заставить рассказать всё, что тот прятал за дрожащими губами. Пальцы легли на дверную ручку. А потом за спиной раздался всхлип. И кто-то маленький прижался к его спине. Хенджин замер. Сквозь рубашку — тепло тонкого тела, дрожь, которая передавалась его собственным мышцам. Худые пальцы вцепились в ткань на его боках, и Феликс уткнулся лбом ему между лопаток. Хенджин не дышал. Он никогда раньше не чувствовал такого прикосновения. Никто не подходил к нему так — не за защитой, не за теплом, не с этой отчаянной, голой нуждой. К нему подходили с требованиями. С угрозами. Со страхом. Но не так.