Потерянное время Оминиса Мракса

5 сентября 2026       Казалось странным, почти невозможным, что после всего пережитого, пророчеств, разломов времени, теней прошлого и призраков, которые оказывались куда реальнее живых людей, жизнь вдруг снова начала складываться в нечто простое и почти человеческое.       Мы сдали ЖАБА. Оминис справился блестяще, на высший балл. Так, как, впрочем, от него и ожидали все, кто хоть раз видел, как он работает. Я же почти на высший. И если бы не моя склонность отвлекаться на древние тайны, проклятые артефакты, забытые архивы и опасные расследования, возможно, тоже могла бы претендовать на совершенство.       Я стояла у окна нашего нового дома и смотрела, как по стеклу медленно ползут прозрачные дорожки воды, собираясь в крупные капли, тяжело срывающиеся вниз.       Нашего дома. Даже теперь, спустя почти неделю после переезда, эти слова звучали почти нереально. Свой дом. Не комната в общежитии Хогвартса и поместье моих родителей, а наш дом!       Он стоял в тихом магическом квартале неподалеку от центра Лондона, достаточно близко, чтобы я могла быстро добираться до редакции (мне предложили место в редакции старейшего магического издания, и, когда я впервые вошла в их темное, пахнущее чернилами и старыми пергаментами здание, сердце у меня билось так сильно, словно я снова стояла перед неизвестной дверью, за которой ждала новая тайна), а Оминис до Министерства магии, где он уже официально начал работу в Отделе тайн под руководством моего отца. Это казалось почти ироничным. Человек, чье прошлое было соткано из молчания, боли и секретов, теперь посвятил свою жизнь изучению тех самых сил, которые когда-то едва не уничтожили его. Но это было правильно. Никто не понимает цену тайн так, как он.       Сам дом оказался именно таким, каким я мечтала его увидеть. Снаружи он выглядел как узкий трехэтажный таунхаус из темного кирпича, зажатый между двумя викторианскими домами и оплетенный плющом, с кованым балконом второго этажа и тяжелой черной дверью, на которой серебром был выведен номер дома. Внутри же он удивительным образом вобрал в себя нас обоих.       Первый этаж был наполнен теплом. Кухня с массивным дубовым столом, потертым от времени, гостиная с камином из темного камня и высокими книжными шкафами от пола до потолка.       Они были хаотично сложены стопками, с закладками из перьев, газетных вырезок и случайных записок. Вдоль стены стояло старое фортепиано. Я до сих пор не знала, кто оставил его в доме, но иногда по вечерам Оминис подходил к нему, осторожно касался клавиш и извлекал несколько пробных нот, медленных, глубоких и печально-красивых.       Второй этаж был рабочим местом с большим кабинетом. Мой письменный стол стоял у окна, заваленный пергаментами, заметками и черновиками статей, а рабочий стол Оминиса был весьма аскетичен.  Лишь стопка ручек и аккуратно сложенные документы Отдела тайн.       Между нашими столами стояла узкая лампа с матовым стеклом, и этот свет каждый вечер ложился на дерево, соединяя хаос и порядок в странную, почти интимную гармонию.       Но сильнее всего меня покорила спальня.       Она была большой, почти неприлично просторной, с высокими потолками и двумя узкими окнами, выходящими на маленький внутренний сад, где мы повадились по утрам пить кофе.       Кровать очень широкая, с темным деревянным изголовьем. Тяжелые шторы цвета глубокого изумруда, стены выкрашены в теплый персиковый оттенок, а потолок расписан крошечными серебряными звездами. Потолок был почти таким же, как в гостевой комнате в поместье моей семьи. Я не просила об этом и увидев в первый раз поняла, что это наш дом. Словно сама магия дома решила оставить для нас напоминание о том, через что мы прошли.       Вечером первого дня, когда последние коробки были наконец разобраны, а дом впервые начал пахнуть не чужой пылью, а нами, я сидела на полу у камина, перебирая свои старые записи. Оминис лежал у меня на коленях и играл с моими волосами, как котик. Я тогда почувствовала безграничное счастье. Как, впрочем, чувствовала его и сейчас.       За спиной послышались тихие шаги. Оминис всегда двигался плавно и без лишнего шума, но с удивительной уверенностью человека, научившегося слышать пространство лучше, чем большинство людей его видит.       Он остановился рядом, достаточно близко, чтобы я почувствовала тепло его тела. Я повернулась к нему.       — Мы правда это сделали, — тихо сказала я.       Он молчал, и я продолжила, загибая пальцы:       — ЖАБА, работа, свой дом. Мы справились.       Оминис поднял руку и медленно переплел свои пальцы с моими.       — Да.       Он произнес это очень спокойно, но в этом коротком слове было столько смысла, что у меня сжалось сердце. Сколько всего стояло за этим «да».       — Ты получил высший балл по всем предметам, — с легкой завистью заметила я. — Это раздражает.       Он тихо рассмеялся, низкий мягкий смех заставил меня улыбнуться шире.       — А ты почти высший.       — Почти, такое ужасное слово.       — Для перфекциониста может быть.       Я прищурилась.       — Ты сейчас дразнишь меня?       — Возможно.       Я ахнула с наигранным возмущением.       — Оминис Мракс!       Он чуть наклонился ближе.       — Да?       Слишком близко и опасно. Я почувствовала его дыхание и сердце предательски ускорилось, словно за целый год не привыкло к нему.       — Ты стал самодовольным.       Его губы едва заметно изогнулись.       — Жизнь с журналисткой сделала меня смелее. Надеюсь, работа с одним надоедливым гриффиндорцем не добьет эту смелость.       Когда мы узнали, что Оливер Крауч будет работать в том же отделе, что и Оминис, мы восприняли это как шутку судьбы.       Я хотела ответить Оминису, но не успела. Он поднял руку и медленно коснулся моей щеки. Это прикосновение всегда обезоруживало меня, потому что Оминис касался не торопясь. Его пальцы скользнули вдоль линии скулы, задержались у подбородка и я перестала дышать.       — Что? — прошептала я.       Его голос стал тише и глубже.       — Ты пахнешь дождем.       У меня дрогнули губы.       — Это очень романтичный способ сказать, что я слишком долго стояла у окна.       Он чуть улыбнулся.       — Нет, — Его большой палец медленно провел по моей нижней губе. — Это мой способ сказать, что я хочу тебя поцеловать.       Я первой потянулась к нему и наш поцелуй начался мягко, почти осторожно. Как будто за столько времени мы все еще удивлялись тому, что действительно принадлежим друг другу, но нежность быстро сменилась чем-то более глубоким и жадным. Мои пальцы скользнули в его волосы, он резко вдохнул мне в губы. Его руки легли на мою талию, притягивая ближе, пока между нами не осталось ни дюйма.       Дождь за окном усилился, капли забарабанили по стеклу, в камине потрескивал огонь, а мы целовались так, будто заново утверждали собственную реальность.       Когда поцелуй прервался, мы оба тяжело дышали.       Оминис тихо прошептал:       — Ровена.       — Мм?       Он молчал секунду, словно собирался сказать что-то невероятно важное:       — Спасибо.       Я моргнула.       — За что?       Он улыбнулся.       — За дом, за жизнь и за то, что стала моим будущим.       Я почувствовала, как глаза предательски защипало.       — Ты невозможен.       — Знаю.       — Это нечестно! Нельзя говорить такие вещи и ожидать, что я сохраню достоинство.       Я уткнулась лбом в его плечо, смеясь сквозь подступающие слезы, он тоже тихо рассмеялся и обнял меня крепче.       За окнами дождь продолжал укрывать город серебряной пеленой, где-то далеко шумел вечерний Лондон, спешили люди и жизнь текла своим чередом. А внутри нашего дома время словно на мгновение остановилось.       Мы больше не жили между прошлым и будущим. Мы наконец научились жить в настоящем.       Вместе.