Каладриус

      Проснулась я не от солнечного света, не от будильника и даже не от шума за стеной. Меня разбудило отсутствие привычного запаха кофе.       Сознание ещё не до конца проснулось, а организм уже недовольно отмечал вопиющую несправедливость происходящего. Где-то глубоко внутри существовала моя собственная, очень строгая версия меня, которая считала, что ни один день не имеет права начинаться без большой кружки крепкого кофе. Мир мог рушиться, люди — уходить, города — оставаться позади, а жизнь — разваливаться на части, но кофе должен был оставаться неизменным. По крайней мере, раньше мне так казалось.       Я лежала на спине, разглядывая потолок своей новой комнаты, и пыталась понять, почему мне так неуютно. Потолок был самым обыкновенным: белым, ровным, без трещин и пятен. Только вот именно в этом и заключалась проблема. В Монреале я знала каждую мелочь своей квартиры. Знала, какая половица скрипнет первой, если ночью захочется воды. Знала, что соседи сверху начинают двигать мебель ровно в девять вечера, словно участвуют в каком-то тайном ритуале. Знала, как падает солнечный свет на кухонный стол зимой и как пахнет квартира после дождя, если забыть закрыть окно.       У этого места ещё не было истории. Не было воспоминаний. Не было привычек. Только стены.       Наверное, именно поэтому люди так болезненно переживают переезды. Мы привязываемся вовсе не к квадратным метрам и удачному расположению дома. Мы привязываемся к предсказуемости. К мелочам, которые складываются в ощущение безопасности. К кружке со сколотой ручкой, стоящей на второй полке справа. К продавщице из магазина возле дома, которая уже знает, какие сигареты ты покупаешь. К маршруту, который можешь пройти с закрытыми глазами. А потом однажды добровольно лишаешь себя всего этого и называешь произошедшее новым началом.       Если задуматься, люди вообще удивительные существа. Мы годами мечтаем изменить свою жизнь, а когда наконец решаемся это сделать, первым делом начинаем скучать по вещам, от которых так отчаянно пытались сбежать.              Я повернула голову к окну. За стеклом уже вовсю жил Чарльстон. Где-то внизу проезжали машины, кто-то выгуливал собаку, кто-то торопился на работу, кто-то, возможно, тоже проснулся с мыслью о том, что понятия не имеет, что делать дальше со своей жизнью.       Только теперь эта мысль принадлежала и мне. Я действительно это сделала. Уволилась. Уехала. Оставила Монреаль позади. Проснулась в чужом городе. И теперь жила в квартире с человеком, которого знала чуть больше суток. Честно говоря, если бы кто-нибудь рассказал мне неделю назад, что всё закончится именно так, я бы предложила этому человеку обратиться к психиатру.       В этот момент из-за стены донеслось приглушённое бормотание. Я замерла. Шаги. Стук дверцы шкафа. Звяканье посуды. И чей-то голос, тихо напевающий себе под нос что-то настолько безнадёжно фальшивое, что мне захотелось принести свои искренние соболезнования всем существующим музыкальным инструментам. Я несколько секунд смотрела в потолок, а потом неожиданно усмехнулась. У меня появился сосед. Не парень. Не друг. Не родственник. Сосед.       Странно, но именно эта мысль больше не вызывала во мне паники. Ещё пару дней назад присутствие постороннего человека в квартире заставило бы меня чувствовать себя неуютно. Я слишком долго жила одна, слишком привыкла к тишине и к возможности не объяснять никому свои привычки. Одиночество вообще быстро становится удобным. Сначала ты учишься с ним справляться. Потом начинаешь им гордиться. Потом убеждаешь себя, что тебе действительно никто не нужен.       А потом за стеной кто-то начинает фальшиво петь в девять утра. И внезапно оказывается, что присутствие другого человека вовсе не всегда означает угрозу твоему спокойствию. Иногда оно означает, что, проснувшись утром, ты больше не чувствуешь себя единственным человеком во вселенной.       Я медленно выдохнула и наконец заставила себя выбраться из-под одеяла. Пол оказался прохладным. Натянув на себя первую попавшуюся толстовку, я машинально собрала волосы в небрежный хвост и направилась к двери, мысленно составляя список того, что необходимо сделать в ближайшие дни. Найти работу. Разобраться с документами. Привыкнуть к новому городу. Купить нормальный кофе. Желательно сегодня.       Потому что какими бы масштабными ни казались жизненные перемены, некоторые вещи всё-таки должны оставаться неизменными. Например, моя любовь к кофе.       Я открыла дверь спальни и вышла в коридор. Из кухни тут же донёсся голос Кристофера:       — Если ты сейчас скажешь, что кофе лучше чая, я расторгну договор раньше, чем успею приготовить завтрак.       Я остановилась. Медленно подняла взгляд к потолку. А потом впервые за это утро по-настоящему улыбнулась. Кажется, моя новая жизнь уже проснулась. И, судя по всему, ждать меня она не собиралась.       Кристофер стоял ко мне спиной, сосредоточенно размахивая лопаткой над сковородкой с таким видом, будто от приготовления завтрака зависела судьба человечества. Волосы у него торчали в разные стороны, словно всю ночь он не спал, а пытался выиграть драку с подушкой, а на смену кислотной водолазке пришла растянутая футболка с изображением какого-то выцветшего рок-бэнда.       — Доброе утро, соседка.       Я молча подошла к кофемашине.       — И тебе.       — Ты не выглядишь человеком, у которого доброе утро.       — Я не выпила кофе.       — Тогда всё логично.       Он спокойно вернулся к своему занятию. Я же наблюдала, как тонкая струйка тёмной жидкости медленно наполняет кружку, и неожиданно поймала себя на мысли, что никогда прежде не понимала, насколько сильно люди состоят из привычек. Проснуться. Сделать кофе. Почистить зубы. Проверить телефон. Выйти на работу. Сесть на своё место в транспорте. Поздороваться с одними и теми же людьми. Пожаловаться на погоду. Раздражаться из-за мелочей.       Мы настолько привыкаем к последовательности этих маленьких действий, что начинаем воспринимать их как нечто само собой разумеющееся. Как доказательство того, что завтра обязательно будет похоже на сегодня. Наверное, именно поэтому любые перемены ощущаются почти как предательство. Не потому что нам действительно нравится наша жизнь. А потому что она знакомая. А знакомое всегда кажется безопаснее неизвестного.       Я обхватила кружку обеими руками и сделала первый глоток. Крепкий. Горячий. Горький. Теперь можно было начинать существовать.       — Итак, — голос Кристофера вырвал меня из мыслей, — какие у нас планы на сегодня?              Я медленно подняла взгляд.       — В каком смысле?       — В прямом. — Не знаю.       Он моргнул.       — Совсем?       — Совсем.       Несколько секунд он молча смотрел на меня.       — Хорошо, — наконец произнёс он. — Тогда другой вопрос.       Я уже заранее почувствовала раздражение.       — Какой?       Он выключил плиту, поставил передо мной тарелку с завтраком и, сделав глоток своего чая, как ни в чём не бывало спросил:       — Что ты собираешься делать со своей жизнью?       Я едва не подавилась кофе.       — Доброе утро, называется.       — Нет, серьёзно.       — Не знаю.       — Не знаешь, чем хочешь заниматься?       — Не знаю.       — Где хочешь работать?       — Не знаю.       — Сколько планируешь жить в Чарльстоне?       — Не знаю.       — Через пять лет?       — Господи, Кристофер.       Он поднял руки в примирительном жесте.       — Я просто спросил.       Я поставила кружку на стол чуть громче, чем следовало.       — А что ты хочешь услышать? Что у меня есть грандиозный план? Что я приехала сюда с готовым списком целей, расписанием на ближайшие полгода и чётким пониманием того, кем хочу стать? Я вчера проснулась в Монреале, а сегодня сижу на кухне в чужом городе и завтракаю с человеком, которого знаю чуть больше суток.       Я замолчала, пытаясь перевести дыхание.       — Если честно, — тихо продолжила я, — я вообще не думала, что зайду так далеко.       Впервые за всё время разговора он не улыбнулся.       — В каком смысле?       Я посмотрела в кружку. На чёрную поверхность кофе. На собственное отражение.       — Я всегда думала, что однажды начну жизнь сначала. Уволюсь. Перееду. Изменюсь. Стану счастливой. Но это "однажды" существовало где-то очень далеко. Как Новый год в июле или пенсия в двадцать пять.              Я невесело усмехнулась.       — А потом вдруг наступило сегодня.       На кухне повисла тишина. Люди любят говорить, что мечты должны сбываться. Что нужно выходить из зоны комфорта. Что никогда не поздно начать заново. Только никто не предупреждает, что после исполнения мечты наступает обычный вторник. Ты просыпаешься утром. Делаешь кофе. Смотришь на человека напротив. И понимаешь, что понятия не имеешь, что делать дальше. Мечта заканчивается. А жизнь — нет.       Кристофер долго молчал, задумчиво водя пальцем по краю своей кружки. А потом неожиданно произнёс:              — Знаешь, мне кажется, это нормально.       — Что именно?       Он пожал плечами.       — Не знать.       Я нахмурилась.       — Все вокруг делают вид, что знают, куда идут. Но, по-моему, большинство просто очень убедительно импровизирует. Несмотря на себя, я тихо рассмеялась.       — То есть ты хочешь сказать, что взрослые — это дети, которые научились оплачивать счета?              — Именно.       Он сделал глоток чая и довольно улыбнулся.       — Правда, некоторые из нас и с этим справляются не очень.       И почему-то именно в этот момент я впервые подумала, что, возможно, не знать ответов не так страшно. Гораздо страшнее — никогда не позволить себе задать вопросы.       Я опустила взгляд на почти остывший кофе. Чарльстон всё ещё оставался чужим. Будущее всё ещё казалось пугающе неопределённым. Я по-прежнему не понимала, что делать со своей жизнью. Но, по крайней мере, теперь рядом сидел человек, который не требовал от меня готового плана. И, наверное, на сегодняшний день этого было достаточно.       После завтрака кухня постепенно вернулась в своё привычное состояние. Если, конечно, квартиру, в которой мы жили меньше суток, вообще можно было назвать привычной. Кристофер убирал со стола, что-то напевая себе под нос и периодически отпивая чай из своей огромной кружки, на которой красовалась надпись «Trust me, I know what I'm doing». Учитывая то, что вчера он пытался убедить меня в необходимости покупать хлопья с динозаврами, надпись выглядела скорее издёвкой, чем констатацией факта.       Я же сидела напротив него, медленно допивая вторую кружку кофе и машинально листая телефон. Наверное, если бы кто-то попросил меня назвать момент, когда человек окончательно становится взрослым, я бы не сказала ни про получение водительских прав, ни про первый съезд от родителей, ни про официальное трудоустройство. Мне кажется, взросление наступает тогда, когда ты начинаешь проверять банковский счёт с тем же волнением, с которым раньше ждал результатов экзамена.       В детстве деньги кажутся чем-то почти мифическим. Ты знаешь, что они нужны, но не задумываешься откуда берутся продукты в холодильнике, почему зимой в квартире тепло и каким образом оплачивается интернет, без которого, как тогда казалось, жизнь вообще невозможна. Потом становишься старше, получаешь первую зарплату и испытываешь невероятную гордость от осознания того, что теперь можешь купить себе всё, что захочешь. А ещё через несколько лет вдруг понимаешь, что большая часть этих денег уйдёт вовсе не на желания. Они превратятся в оплату квартиры, коммунальных услуг, страховок, продуктов, лекарств и десятков других вещей, существование которых раньше даже не приходило тебе в голову. Свобода вообще оказалась крайне дорогим удовольствием.       Я открыла банковское приложение и в который раз пересчитала цифры. Потом ещё раз. И ещё. Как будто за последние несколько секунд они могли каким-то чудом измениться. Не изменились. Денег хватало. На аренду. На продукты. На кофе. На сигареты. На какие-нибудь непредвиденные расходы, которые обязательно случаются именно тогда, когда ты меньше всего к ним готов. Но не настолько надолго, чтобы позволить себе роскошь лежать на диване и искать смысл жизни ближайшие полгода.       Странно, но страх остаться без денег почему-то всегда казался мне страшнее многих других вещей. Возможно потому, что он очень тихий. Он не приходит внезапно, как смерть. Не предупреждает о себе, как болезнь. Он просто однажды поселяется внутри тебя и начинает нашёптывать: «А вдруг не хватит?», «А вдруг ты останешься ни с чем?», «А вдруг в следующий раз уже никто не поможет?»       И даже когда деньги появляются, сам страх никуда не исчезает. Он заставляет сравнивать цены в магазинах. Покупать вещи только по скидке. Откладывать на чёрный день. Отказывать себе в мелочах. Жить так, словно катастрофа уже стоит на пороге. Я настолько погрузилась в собственные мысли, что даже не заметила, как Кристофер закончил возиться с посудой и теперь стоял, опираясь бёдрами о кухонную столешницу и внимательно наблюдая за мной.       — У тебя лицо такое, будто ты только что узнала, что кофе подорожал, — наконец заметил он.       Я оторвала взгляд от телефона.       — Хуже.             — Не пугай.       — Я посмотрела на свой счёт.       Он понимающе кивнул.       — А.       Некоторое время мы молчали.       — Всё совсем плохо? — осторожно спросил он.       — Нет. Но и не настолько хорошо, чтобы бездельничать.       — Значит, будем искать работу.       Наверное, люди вообще слишком часто думают, что должны справляться со всем самостоятельно. Словно просьба о помощи автоматически делает тебя слабым, а возможность на кого-то опереться — признаком несостоятельности. Нас с детства учат быть независимыми, сильными и самодостаточными. Учат не плакать, не жаловаться и не доставлять неудобств окружающим. А потом удивляются, почему взрослые люди не умеют говорить: «Мне страшно», «Мне тяжело» и «Я не справляюсь». Хотя, если задуматься, абсолютно никто не приходит в этот мир полностью самостоятельным. Нас учат ходить, говорить, читать и завязывать шнурки. Почему же потом потребность в чужой помощи начинает считаться чем-то постыдным?       — О чём задумалась? — спросил Кристофер.       Я подняла голову.       — О том, что быть взрослым — ужасно.       Он неожиданно рассмеялся.       — Только сейчас поняла?       — Нет, просто раньше мне казалось, что в какой-то момент все вокруг начинают понимать, что делают.       — А они не начинают?       — Судя по всему, нет.       Он сделал глоток чая и задумчиво посмотрел в окно.       — Мне кажется, большинство людей просто очень убедительно импровизирует.       Я невольно улыбнулась. Наверное, именно это и было самым большим разочарованием взрослой жизни. Не то, что приходится работать. Не то, что оплачивать счета. И даже не то, что мечты далеко не всегда сбываются. А то, что однажды ты понимаешь: никто не знает, как правильно. Ни родители. Ни преподаватели. Ни люди в дорогих костюмах. Ни те, кто выглядит абсолютно уверенным в себе. Все просто идут вперёд, надеясь, что выбранная дорога окажется не самой плохой из возможных.       — И кем ты работала раньше? — вдруг спросил Кристофер.       Я замерла. Странно. За всё это время мне ни разу не пришло в голову, что он действительно ничего обо мне не знает. Не знает, кем я была до Монреаля. Не знает, почему решила всё бросить. Не знает, сколько раз пыталась начать сначала и сколько раз терпела неудачу. Для него я появилась уже такой. Уставшей. Раздражённой. Курящей слишком много. Любящей кофе больше, чем людей. Готовой сорваться в другой город с одним чемоданом.       Я медленно поставила кружку на стол.       — Расскажу по дороге.       — По дороге куда?       Я поднялась со стула и впервые за это утро почувствовала не растерянность. Решительность. Очень маленькую. Очень неуверенную. Но всё-таки решительность.       — Искать работу, — ответила я, беря телефон со стола. — Куда же ещё?       Кристофер несколько секунд смотрел на меня, а потом широко улыбнулся.       — Ну вот.       — Что?       — Кажется, у нас всё-таки появился план.       И, к собственному удивлению, я поняла, что впервые за долгое время слово «план» не вызвало у меня желания немедленно развернуться и убежать в противоположном направлении.       Возможно, начать жизнь заново — это не всегда про громкие решения, билеты в один конец и красивые обещания самому себе. Иногда начать сначала означает просто выйти из дома. Даже если понятия не имеешь, что делать дальше. И надеяться, что разберёшься уже по дороге.       Чарльстон при свете дня оказался совсем не таким, каким я запомнила его вчера. Возможно, всему виной была усталость. Или нервное напряжение. Или тот факт, что вчера я больше думала о том, где буду спать, чем о самом городе. Сегодня же у меня наконец появилась возможность посмотреть по сторонам.       Старые дома с узкими балконами, увитыми цветами, небольшие кофейни, откуда доносился смех посетителей, люди, неспешно прогуливающиеся по улицам, словно никуда не опаздывали. Даже машины здесь двигались как-то спокойнее.       — Нам туда, — сказала я, сверившись с картой в телефоне. — В двух кварталах отсюда есть кафе. Ищут администратора.       — А если сначала сюда?       Я даже не подняла головы.       — Нет.       — Но ты даже не посмотрела.       — Потому что мы ищем работу.             — А вдруг там что-то интересное?       Я наконец обернулась. Кристофер стоял возле витрины какого-то сувенирного магазина и с неподдельным интересом разглядывал деревянного пеликана в солнцезащитных очках.       — Это пеликан, Кристофер.       — Посмотри, какой он счастливый.       — Это кусок дерева.              — Очень счастливый кусок дерева.                    Я тяжело вздохнула.       — Ты невозможен.       — А ты слишком серьёзная.              — Потому что кто-то из нас должен быть взрослым.       — Почему ты решила, что это не я?       — Потому что пять минут назад ты восхищался деревянной птицей.       — Ты просто завидуешь его внутренней свободе.       Я закатила глаза и пошла дальше. Он догнал меня через несколько минут.       — Между прочим, если бы не я, ты бы вообще ничего вокруг не замечала.       — Я замечаю.       — Нет.       — Замечаю.       — Тогда какого цвета дверь у дома, мимо которого мы только что прошли?       Я открыла рот. Закрыла. И нахмурилась.       — Вот именно, — довольно произнёс он.       — Потому что мне не нужна информация о дверях.       — А вдруг именно за той дверью продаются лучшие булочки в твоей жизни?       — Тогда это крайне неудачный маркетинговый ход.       Кристофер рассмеялся. Мы свернули за угол, и именно тогда я услышала музыку. Негромкую. Тёплую. Такую, которая не пытается привлечь внимание, а просто существует.       Посреди небольшой площади пожилой мужчина играл на саксофоне. Перед ним лежал потёртый футляр, в котором уже звенело несколько монет. Неподалёку маленькая девочка в жёлтом платье кружилась под музыку с таким серьёзным выражением лица, словно выступала на сцене перед тысячной аудиторией. Она путалась в собственных ногах, спотыкалась, снова начинала танцевать и каждый раз, когда родители хлопали ей, сияла так, будто только что получила свой первый «Оскар».       — Видишь? — тихо спросил Кристофер.       Я перевела взгляд на него. Он не улыбался. Просто смотрел.       — Что именно?       — Не знаю.       Он пожал плечами.       — Просто... это красиво.       Я снова посмотрела на девочку.       — Это ничего не меняет.       — Конечно, не меняет.       — Мне всё ещё нужна работа.             — Да.       — Мне всё ещё нужно платить аренду.       — Да.       — И мне всё ещё страшно.       Он повернулся ко мне.       — Я знаю.       Несколько секунд мы молчали.       — Я не пытаюсь убедить тебя забыть обо всём этом, Каролина, — наконец сказал он. — Просто иногда мне кажется, что если постоянно смотреть только под ноги, можно пропустить что-то хорошее.       Я ничего не ответила. Потому что часть меня хотела возразить. Сказать, что люди, которым приходится думать о деньгах, не могут позволить себе такую роскошь. Что невозможно любоваться саксофонистами, когда не знаешь, что будет через месяц. Но другая часть вдруг вспомнила, сколько раз за последние годы я сама откладывала жизнь на потом. Когда появится больше денег. Когда станет легче. Когда исчезнет тревога. Когда я наконец разберусь с собой. Удивительно, но это «когда» так и не наступило.       — Ты закончил? — спросила я, когда мы снова двинулись вперёд.       — С чем?       — С попытками превратить каждую прогулку в урок жизни.       Он задумался.       — Нет.       Я невольно усмехнулась.       — Я так и думала.       — Но если тебя это успокоит, — серьёзно добавил он, — сейчас мы действительно идём искать тебе работу.       — Спасибо.       — А потом посмотрим на океан.       — Кристофер.       — Что?       — Нет.       — Это пока нет.       Я покачала головой, пряча улыбку. Странный человек. Человек, который разговаривал с деревянными пеликанами и останавливался послушать уличных музыкантов. Человек, который раздражал меня сильнее, чем должен был. И почему-то именно рядом с ним я впервые за долгое время подняла взгляд от экрана телефона и заметила, что новый город действительно существовал не только как место, где мне предстояло выживать. Возможно, для начала этого было достаточно.       К четвёртому отказу я начала воспринимать фразу «мы вам перезвоним» как завуалированную форму издевательства. Она всегда звучала одинаково вежливо. С одинаковой натянутой улыбкой. С одинаковой интонацией. Словно человек напротив искренне сожалел о том, что не может взять тебя на работу, хотя и вы оба прекрасно понимали: никто никому звонить не собирается.       — Может, попробуешь ещё вот здесь? — предложил Кристофер, заглядывая мне через плечо в телефон.       — Попробую.       — А потом здесь.       — Хорошо.       — А потом...       — Кристофер.       — Что?       — Если ты ещё раз скажешь "а потом", я начну курить прямо посреди улицы.       Он поднял руки в знак капитуляции.       — Молчу.       Мы прошли ещё несколько кварталов. Я снова открывала объявления. Снова заходила внутрь. Снова рассказывала о своём опыте. Снова улыбалась. Снова слышала в ответ:       — Мы рассмотрим вашу кандидатуру.       Странно, но поиск работы всегда напоминал мне свидания. Ты пытаешься показать лучшую версию себя, надеешься понравиться и изо всех сил делаешь вид, что не слишком заинтересован в положительном ответе. А потом приходишь домой и ждёшь, когда тебе напишут. Только работодатели хотя бы не выкладывают фотографии с новыми сотрудниками спустя неделю после отказа.       — Ну? — спросил Кристофер, когда я вышла из очередного кафе.       Я сунула телефон в карман.       — Если в ближайшее время я ещё раз услышу "мы вам перезвоним", я сама кому-нибудь перезвоню. И это будет не       очень приятный разговор.       Он поморщился.             — Всё настолько плохо?       — Пока что да.       Некоторое время мы шли молча. Я уже открыла карту, собираясь искать следующие варианты, когда вдруг остановилась.       — Подожди.       — Что?       Я повернулась к нему.       — А ты?       — Что я?       — Когда ты собираешься искать работу?       Он нахмурился.       — В смысле?       — В прямом.       Я внимательно посмотрела на него.       — Мы всё это время ищем работу мне. А ты что? Планируешь жить за счёт продажи своих хлопьев с динозаврами?       Несколько секунд Кристофер молчал. Потом неуверенно почесал затылок.       — Ну...       — Кристофер.       — Что?       — Когда ты собираешься искать работу?       Он виновато улыбнулся.       — Вообще-то я уже нашёл.       Я моргнула.       — Что?       — Ну... вроде того.       — В каком смысле "вроде того"?       — В таком, что завтра у меня пробный день.       Я остановилась посреди тротуара.       — Что?!       — Не кричи.       — Когда?!       — Сегодня.       — Сегодня мы были вместе весь день!       — Не весь.       — Кристофер!       Он выглядел человеком, который искренне не понимал, из-за чего столько шума.       — Помнишь сувенирный магазин?       Я уставилась на него.       — Какой именно?       — Ну... тот.       — Это не ответ.       — С пеликаном.       Я несколько секунд молча смотрела на него.       — С пеликаном в солнечных очках?       — Да.       — Счастливым деревянным пеликаном?       — Именно.       Я закрыла глаза.       — Нет.       — Да.       — Пока я искала маршрут, ты устроился на работу в магазин сувениров?       — Технически не устроился.       — Кристофер.       — Мне сказали прийти завтра на пробный день.       Я медленно открыла глаза.             — И когда ты собирался мне об этом рассказать?       Он искренне удивился.       — Сейчас.       — Сейчас?       — Ну ты же спросила.       Я смотрела на него ещё несколько секунд, пытаясь решить, что именно чувствую. Раздражение. Недоумение. Восхищение. Желание ударить его телефоном.       — То есть пока я обошла четыре кафе и получила четыре отказа, ты просто зашёл в магазин, поговорил с человеком за кассой и получил работу?       — Вообще-то сначала мы минут десять обсуждали пеликанов.       Я тяжело выдохнула.       — Конечно.       — Потом оказалось, что им нужен продавец.       — Разумеется.       — А потом он спросил, не хочу ли я попробовать.       — Естественно.       — И я сказал, что хочу.       Я покачала головой.       — Это невозможно.       — Почему?       Я посмотрела на него.       — Потому что нормальные люди так не делают.       Он задумался.       — Знаешь, если честно, мне кажется, именно это ты говорила про переезд в другой город с незнакомцем.       Я открыла рот. И снова его закрыла. К сожалению, возразить было нечего.       — Ты невозможный человек, — наконец пробормотала я.       Кристофер широко улыбнулся.       — Зато, если у тебя всё-таки не получится найти работу сегодня, у нас будет скидка на счастливых деревянных пеликанов.       Я не выдержала и рассмеялась. Возможно, именно это раздражало меня в нём больше всего. Он умудрялся относиться к жизни так, будто она не была бесконечной чередой проблем, которые нужно срочно решить. И самое ужасное заключалось в том, что иногда мне начинало казаться, что один из нас действительно что-то понял раньше другого. Только я пока не знала, кто именно.       Обратная дорога домой показалась гораздо короче. Возможно, потому что энтузиазм, с которым я выходила из квартиры утром, остался где-то между первым «мы вам перезвоним» и четвёртым. Я больше не доставала телефон каждые несколько минут, не открывала карту и не искала новые вакансии. Он лежал в кармане куртки вместе с несколькими бесполезными заметками, адресами и остатками моей уверенности в том, что начать новую жизнь можно за один день.       Наверное, именно в такие моменты взросление ощущается особенно отчётливо. Не тогда, когда ты получаешь первую зарплату. Не тогда, когда подписываешь договор аренды. И даже не тогда, когда понимаешь, что теперь сам покупаешь стиральный порошок и оплачиваешь счета. А тогда, когда учишься проигрывать молча.       В детстве всё было гораздо проще. Если что-то не получалось, ты плакал. Если было обидно — говорил об этом. Если тебя не взяли в школьный спектакль, весь мир обязан был узнать о произошедшей трагедии. Потом ты вырастаешь. И начинаешь улыбаться. Говорить, что всё нормально. Что ничего страшного. Что попробуешь ещё раз. Как будто отсутствие результата действительно перестаёт тебя задевать. Хотя это не так. Ты просто учишься переживать свои маленькие поражения тихо. Не превращая их в событие. Не доставляя окружающим неудобств. Наверное, именно поэтому большинство взрослых выглядят такими уставшими. Они слишком долго делают вид, что справляются.              — О чём думаешь? — спросил Кристофер.       Я пожала плечами.       — Ни о чём.       — Врёшь.       — Возможно.       Некоторое время мы шли молча. Город вокруг продолжал жить своей жизнью. Люди выходили из магазинов с пакетами, кто-то торопился на встречу, кто-то разговаривал по телефону, кто-то смеялся так искренне, словно в мире никогда не существовало отказов, счетов и неопределённости. Удивительно. Для каждого человека собственные проблемы кажутся концом света, тогда как для остальных этот день остаётся самым обыкновенным вторником.       — Расстроилась? — неожиданно спросил Кристофер.       Я посмотрела на него. Он задал этот вопрос совершенно спокойно. Без жалости. Без неловкости. Как будто спрашивал о погоде.       — Нет, — ответила я автоматически.       Он понимающе кивнул.       — Конечно.       Мы сделали ещё несколько шагов.       — Каролина.       — Что?       — Тебе необязательно делать вид, что всё в порядке.       Я тихо усмехнулась.       — А что мне ещё делать?       — Не знаю.       Он пожал плечами.       — Например, признать, что сегодняшний день был отстойным.       Я невольно рассмеялась.       — Очень терапевтично.       — Я серьёзно.       Он посмотрел на меня.       — Тебе отказали несколько раз подряд. Это неприятно.       — Я переживу.       — Я знаю.       Ещё несколько секунд мы шли в тишине.       — Просто иногда мне кажется, что взрослые слишком боятся быть расстроенными, — вдруг сказал он. — Как будто если признать, что тебе плохо из-за чего-то незначительного, то автоматически станешь слабым.       Я задумалась. Наверное, он был прав. Нас действительно учат терпеть вещи, которые терпеть совсем не хочется. Не плакать из-за ерунды. Не жаловаться. Не драматизировать. Не преувеличивать. Но ведь боль невозможно измерить линейкой. Нельзя сравнить отказ в работе с потерей близкого человека и решить, что одно заслуживает переживаний, а другое нет. Если тебе больно — значит, тебе больно. Даже если кому-то другому причина покажется незначительной.       — Мне обидно, — неожиданно призналась я.       Слова прозвучали настолько тихо, что я сама едва их услышала.       — Ну вот, — сказал Кристофер. — Уже лучше.       — Что именно?       — Теперь ты хотя бы честна.       Я опустила взгляд.       — Я просто... — начала я и тут же замолчала. — Не знаю. Наверное, я надеялась, что всё получится быстрее.       Он улыбнулся.       — Ты живёшь здесь меньше двух дней.       — И?       — И уже нашла квартиру.              Я промолчала.       — И познакомилась с невероятно обаятельным продавцом деревянных пеликанов.       — Господи.       — И узнала, что счастливый пеликан может изменить жизнь.       Я не выдержала и рассмеялась.       — Ты никогда не оставишь эту тему, да?       — Никогда.       Некоторое время мы снова шли молча. Потом Кристофер неожиданно произнёс:       — Знаешь, если бы сегодняшний день был фильмом, я бы всё равно оставил его в сценарии.       — Даже несмотря на то, что главную героиню никто не захотел брать на работу?       — Именно поэтому.       Я вопросительно посмотрела на него.       — Почему?       Он ненадолго задумался.       — Потому что именно такие дни обычно делают людей людьми.       Я нахмурилась.       — Очень странная мысль.       — Возможно.       Он улыбнулся.       — Но представь, насколько скучными были бы истории, если бы у героев всё получалось с первого раза.       Я тихо выдохнула. Наверное, именно это мне и нравилось в Кристофере больше всего. Он не пытался убедить меня, что всё обязательно будет хорошо. Не обещал, что завтра меня возьмут на работу. Не говорил, что Вселенная всё предусмотрела. Он просто напоминал о том, что один неудачный день ещё не превращает всю жизнь в неудачу.       Когда впереди показался наш дом, я вдруг поймала себя на мысли, что возвращаюсь туда с облегчением. Странно. Ещё неделю назад слово «дом» означало для меня совершенно другое место. Теперь же где-то на последнем этаже старого дома меня ждала квартира под самой крышей, недопитый кофе, чемодан, который я так и не разобрала до конца, и человек, устроившийся на работу благодаря разговору о деревянном пеликане в солнечных очках. И, пожалуй, на сегодняшний день этого было достаточно.       Вернувшись домой, я первым делом направилась на кухню. Не потому что была голодна. Не потому что хотела чем-то заняться. Просто иногда после особенно неудачных дней человеку необходимо совершить что-нибудь привычное, чтобы убедиться, что мир окончательно не сошёл с ума. Для меня такой вещью всегда был кофе. Пока кофемашина тихо гудела на столешнице, я смотрела в окно и думала о том, что сегодняшний день оказался удивительно похож на большинство других дней в моей жизни. Сначала надежда. Потом ожидание. Потом разочарование. Ничего нового.       Возможно, именно поэтому поражения становятся менее болезненными с возрастом. Не потому что мы учимся легче их переживать, а потому что начинаем заранее к ним готовиться. Как человек, который берёт зонт ещё до того, как увидел первые тучи. Пессимисты вообще крайне предусмотрительные люди. Когда ждёшь худшего, жизнь гораздо реже может тебя удивить. Правда, вместе с неприятными сюрпризами куда-то исчезают и хорошие.       Я как раз сделала первый глоток кофе, когда на кухне появился Кристофер. В одной руке он держал блокнот. В другой — ручку. Выглядело это подозрительно.       — Что это? — спросила я.       — Жалоба.       — На что?       — На тебя.       Я медленно поставила кружку на стол.       — Господи.       Он сел напротив и открыл блокнот.       — Мне нужно официально зафиксировать, что ты ужасно скучный человек.       Я уставилась на него.       — Что?       — Ты работаешь, куришь, пьёшь кофе и переживаешь.       — Это называется быть взрослым.       — Нет. Это называется быть бухгалтером собственной жизни.       — Я не бухгалтер.       — Тогда докажи.       Я закатила глаза.       — Ты вообще нормальный?       — Иногда.       — Редко?       — Очень.       Он перевернул чистую страницу и щёлкнул ручкой.       — Назови пять вещей, которые ты хотела сделать, но никогда не делала.       — Нет.       — Почему?       — Потому что мне двадцать пять, а не двенадцать.       — Отлично.       Он кивнул.       — Тогда назови пять вещей, которые ты не сделала именно потому, что тебе двадцать пять.       Я уже открыла рот, чтобы снова отказаться, но неожиданно замолчала. Странный вопрос. Настолько странный, что ответ почему-то не приходил в голову сразу. Кристофер терпеливо ждал. Я смотрела на кружку кофе. На окно. На блокнот. И вдруг поймала себя на мысли, что за последние несколько лет действительно слишком редко задавала себе вопросы о том, чего хочу. Гораздо чаще меня интересовало другое. Что нужно сделать. Что будет правильнее. Что разумнее. Что безопаснее. Когда человек долго живёт в режиме выживания, желания постепенно превращаются в роскошь.       — Это глупо, — наконец сказала я.       — Согласен.       — И бессмысленно.       — Абсолютно.              — Тогда зачем?       Он пожал плечами.       — Потому что ты только что начала новую жизнь и уже пытаешься прожить её так же, как старую.       Я нахмурилась.       — Это неправда.       — Правда.       — Неправда.       — Каролина, ты приехала в новый город, познакомилась с новым человеком, сняла новую квартиру и уже успела превратить всё это в список обязанностей.       Я хотела возразить. Но почему-то не смогла. К сожалению, звучало это слишком похоже на правду. Некоторое время мы молчали. Потом Кристофер задумчиво покрутил ручку в пальцах и сказал:       — Мне кажется, если бы люди действительно делали только полезные вещи, они бы давно сошли с ума.       — Очень глубокая мысль от человека, который устроился на работу благодаря разговору о деревянном пеликане.       — Спасибо.       — Это не был комплимент.       — А я всё равно его принимаю.       Я тяжело вздохнула.       — Ладно.       Он тут же оживился.       — Ладно что?       — Я назову одну.       Кристофер моментально приготовился записывать. С таким серьёзным видом, будто мы обсуждали государственную тайну.       — Я никогда не ела мороженое на завтрак.       Он записал. Я прищурилась.       — Ты серьёзно?       — Ты сказала назвать.       — Это была шутка.       — В каждой шутке есть план.       — Нет такой поговорки.       — Теперь есть.       Я невольно усмехнулась.       — Хорошо. Тогда... я никогда не красила волосы в розовый.       Он снова что-то написал.       — Я никогда не купалась ночью.       Записал.       — Никогда не ездила куда-нибудь без причины.       Записал.       — Никогда не целовала человека первой.       Ручка замерла. Я сразу поняла, что сказала лишнее. Медленно подняла взгляд. Кристофер смотрел на меня поверх блокнота. Очень внимательно.       — О.       — Заткнись.       — Я ничего не сказал.       — Ты сказал "о".       — Это был очень информативный ответ.       — Кристофер.       — Молчу.       Он снова опустил взгляд в блокнот, но я заметила, как дрогнули уголки его губ. Невыносимый человек.       — Ещё что-нибудь? — спросил он.       Я задумалась. И неожиданно поняла, что больше не воспринимаю этот разговор как шутку. Потому что список постепенно превращался во что-то другое. Не в список желаний. Не в список целей. Скорее в список вещей, которые я постоянно откладывала. На потом. На лучший момент. На то время, когда станет легче. Когда будет больше денег. Когда будет меньше проблем. Когда я наконец разберусь со своей жизнью. Удивительно, но это время почему-то никогда не наступало.       — Я никогда не видела океан во время шторма, — тихо сказала я.       Кристофер записал.       — Я никогда не делала что-то только потому, что захотелось.       Снова записал. Я замолчала. Потом вдруг тихо рассмеялась.       — Знаешь, что самое обидное?       — Что?       — Это ведь даже не список того, чего я хочу.       Он поднял взгляд.       — А чего тогда?       Я провела пальцем по краю кружки.       — Это список того, что у меня отобрал страх.       На несколько секунд между нами повисла тишина. Кристофер перестал улыбаться. Не полностью. Совсем чуть-чуть. Но я всё равно заметила.       — Возможно, — тихо сказал он.       — А ты?       Он тут же захлопнул блокнот. Я даже моргнуть не успела.              — Нет.       — Почему?       — Потому что это нечестно.       — В каком смысле?       — Сегодня мы говорим о тебе.       — Трус.       — Абсолютно.       Я фыркнула.       — Тогда хотя бы одну вещь.       Кристофер задумался. Ненадолго. Потом посмотрел в окно. На медленно темнеющее небо над Чарльстоном. И неожиданно сказал:       — Я бы хотел всё успеть.       Я нахмурилась.       — Успеть что?       Он перевёл взгляд на меня. А потом улыбнулся. Той самой улыбкой, за которой всегда что-то прятал.       — Узнаешь потом.       И почему-то в тот момент мне показалось, что это не ответ. А обещание.