Аморфофаллус

Все почему-то были уверены, что у Евы всё получится. Преподаватели говорили это с усталой гордостью, будто уже заранее поставили её фамилию напротив чего-то большого, важного и неизбежного. Одногруппники — с раздражением, потому что сложно спокойно относиться к человеку, который за две недели до экзамена открывает учебник впервые и всё равно отвечает лучше тех, кто жил с конспектами под подушкой. Алекс — так, будто иначе и быть не могло. — У тебя такая голова, Ев. — Ты далеко пойдёшь. — С таким мозгом не пропадают. — Тебе бы в науку. — Ты невероятная. Ева каждый раз закатывала глаза. Иногда благодарно. Иногда раздражённо. Чаще всего — просто по привычке. — Я поняла, — говорила она. — Можете уже начинать воздвигать мне памятник. Все смеялись. Потому что с Евой вообще было удобно смеяться. Она умела превратить почти любой разговор в шутку, даже если за секунду до этого спорила с преподавателем о механизме клеточного дыхания так, будто от исхода спора зависела судьба человечества. Её любили за ум. Немного ненавидели за него же. Она могла прийти на пару с растрёпанными светлыми волосами, в старой толстовке, с кофе вместо завтрака и всё равно ответить так, что преподаватель несколько секунд просто смотрел на неё поверх очков, словно пытался решить, гордиться ему или злиться. Однажды мужчина с кафедры биохимии, тот самый, у которого даже отличники начинали нервно теребить ручки, назвал её невыносимо способной. Ева тогда фыркнула. — Это комплимент или диагноз? — Пока не решил. — Сообщите, когда будет заключение. Он усмехнулся. Алекс, который потом ждал её возле корпуса, смеялся над этой историей почти всю дорогу до магазина. — Невыносимо способная, — повторил он, забирая у неё из рук тяжёлую папку с распечатками. — Звучит правдоподобно. — Не начинай. — Я даже ничего не сказал. — Ты подумал. — И что я подумал? — Что преподаватель прав. Алекс посмотрел на неё с таким выражением лица, будто она только что обвинила его в очевидном. — А он не прав? Ева хотела ответить сразу. Что-нибудь резкое. Что-нибудь лёгкое. Что-нибудь такое, после чего можно было бы толкнуть его плечом, забрать папку обратно и переключиться на обсуждение того, почему кофе из автомата у третьего корпуса похож на наказание за грехи. Но почему-то не ответила. На секунду в груди стало тесно. Слишком тихо. Слишком быстро. Слишком неприятно. — Прав, наверное, — сказала она наконец и тут же поморщилась. — Господи, как мерзко прозвучало. Алекс улыбнулся. — Ты просто не привыкла соглашаться с людьми. — Потому что люди обычно несут херню. — Конечно. — Не спорь со мной. Я невыносимо способная. — Уже жалею, что тебе сказали эту фразу. — Поздно. Она говорила легко. Почти весело. Так, будто внутри на каждое чужое «у тебя получится» не откликалось тихое, липкое и совершенно мерзкое: а если нет?

***

Сессия началась не резко. В этом и была подлость. Она не пришла одним днём, не выбила дверь с ноги и не сказала: ну что, готова сдохнуть под конспектами? Нет. Сначала появились обычные списки вопросов. Потом расписание консультаций. Потом даты зачётов. Потом преподаватели начали произносить слова «допуск», «пересдача», «автомат» и «практическая часть» так часто, что они перестали казаться словами и превратились в раздражающий фоновый шум. Сначала Ева даже не волновалась. Она никогда не начинала волноваться вовремя. В этом была её проблема. Первые пару дней она ходила по университету с видом человека, который контролирует ситуацию. Спорила на семинарах. Делала пометки на полях чужих конспектов. Объясняла одногруппнице тему так быстро, что та после пятой минуты просто положила ручку и тихо спросила: — Ты можешь говорить как человек? — Я стараюсь. — Нет. — Тогда нет. Все снова смеялись. Ева тоже. А вечером приходила домой, открывала ноутбук, раскладывала перед собой учебники, ставила рядом кружку кофе и несколько минут просто смотрела на всё это. Потом становилось двенадцать. Потом два. Потом четыре. В какой-то момент слова в учебнике переставали складываться в смысл. Строчки двигались. Мысли цеплялись друг за друга, рвались, возвращались, начинали сначала. Надо повторить ферменты. Надо дописать отчёт. Надо отправить таблицу. Надо не забыть практикум. Надо выбрать направление. Надо быть лучше. Надо оправдать. Надо не облажаться. Надо. Надо. Надо. Она сидела на полу возле кровати, потому что за столом почему-то становилось хуже. Конспекты лежали вокруг, как доказательства преступления. Телефон показывал 04:17. Потом 04:31. Потом 04:49. Спать уже не имело смысла. Во всяком случае, именно так Ева себе сказала. Утром она пришла в университет с кофе, который купила по дороге. Кофе был горький, обжигающий и совершенно бесполезный. Руки всё равно дрожали. — Ты ела? — спросил Алекс, едва увидев её возле входа. Ева посмотрела на него так, будто он спросил, не планирует ли она прямо сейчас улететь на Марс. — Я дышала. — Ев. — Что? — Это не ответ. — Очень даже ответ. Просто тебе не нравится его информативность. Алекс нахмурился. Он вообще часто хмурился, когда смотрел на неё в тот месяц. Ева замечала. Разумеется, замечала. Она замечала почти всё, что касалось Алекса. Просто делала вид, что нет. — У тебя руки трясутся. — Это от гениальности. — Это от кофе. — Тоже вариант. — Сколько ты спала? — Достаточно. — Для кого? — Для студента биофака в период сессии. Он посмотрел на неё молча. Ева выдержала секунды три. — Два часа, — сдалась она. — Ева. — Что «Ева»? Мне двадцать один. Мой организм ещё молодой и полный надежд. — Он выглядит так, будто собирается подать на тебя в суд. — Предатель. Алекс вздохнул и протянул ей пакет. — Что это? — Еда. Ева заглянула внутрь. Сэндвич. Йогурт. Банан. — Ты ведёшь себя как моя мама. — Кто-то должен. — У меня уже есть мама. — Тогда как человек, у которого есть глаза. Она хотела съязвить. Правда. Но почему-то вместо этого почувствовала, как горло неприятно сжалось. Алекс заметил. Конечно, заметил. Он всегда замечал не то, что нужно. Ева поспешно отвернулась и сделала вид, что заинтересовалась расписанием на стенде. — Я поем потом. — Ты всегда говоришь «потом». — Потому что потом действительно существует. — В твоём случае спорно. — Алекс. — Что? — Не начинай. Он замолчал. И это почему-то разозлило сильнее, чем если бы он продолжил.

***

К третьему зачёту Ева перестала различать дни. Они сливались в один длинный, липкий, слишком яркий коридор, где постоянно кто-то шуршал листами, повторял вслух определения, смеялся слишком громко или спрашивал: — Ты готова? Ева ненавидела этот вопрос. Не потому, что не была готова. А потому что не знала, что вообще должно было считаться готовностью. Она знала материал. Вроде бы. Могла объяснить цикл Кребса человеку, который вчера был уверен, что митохондрии — это клетки. Могла на спор перечислить этапы гликолиза. Могла найти ошибку в чужой схеме быстрее, чем человек успевал договорить вопрос. Но всё равно где-то внутри сидело ощущение, что этого недостаточно. Что она недостаточно умная. Недостаточно собранная. Недостаточно нормальная. Недостаточно. В ночь перед экзаменом она впервые не смогла вдохнуть. Не метафорически. По-настоящему. Сначала просто стало жарко. Потом холодно. Потом сердце вдруг решило, что оно не часть организма, а отдельное существо, которому срочно нужно выбраться наружу. Воздуха в комнате стало мало. Стены чуть сдвинулись. Звуки стали слишком резкими. Ева сидела на полу в ванной, прижимая ладонь к груди, и пыталась посчитать вдохи. Раз. Два. Три. Не помогало. Телефон лежал рядом. Она несколько раз брала его в руки и открывала чат с Алексом. Писала: «Ты не спишь?» Стирала. Писала: «Мне плохо.» Стирала быстрее. Писала: «Ты можешь приехать?» На это смотрела дольше всего. Потом тоже стёрла. Потому что если Алекс приедет, всё станет настоящим. Пока никто не знает, это просто усталость. Просто сессия. Просто кофе. Просто характер. Просто Ева, которая, как обычно, драматизирует. Она заблокировала телефон, положила его экраном вниз и почти сразу снова взяла. Ничего. Конечно, ничего. Она сама никому не написала. Минут через десять дыхание стало ровнее. Или она просто устала бояться. Трудно сказать. Ева умылась холодной водой, посмотрела в зеркало и увидела там бледную девушку с красными глазами, спутанными светлыми волосами и выражением лица человека, которого случайно забыли собрать до конца. — Отлично, — сказала она отражению. — Просто великолепно. Отражение выглядело неубедительно.

***

На экзамене утром она получила отлично. Преподаватель даже улыбнулся. — Как всегда, Ева. Как всегда. Все почему-то решили, что это хорошая фраза. После экзамена она не поехала домой. Не смогла. В квартире были учебники, кровать и тишина, в которой слишком громко становились слышны мысли. Университет тоже не подходил. Там были люди, которые хотели обсуждать ответы, баллы, преподавателей, будущую практику и то, как всё «наконец-то закончилось». Ничего не закончилось. Просто один предмет сменялся другим. Она купила кофе, хотя руки уже и так дрожали, и вышла во двор за корпусом. Там всегда курили старшекурсники, люди с соседних кафедр и те, кому было всё равно, что табличка «курение запрещено» висела прямо над урной. Ева не курила тогда постоянно. Иногда. На нервах. Исключительно в научно не одобренных целях. Она достала сигарету, щёлкнула зажигалкой со второго раза и сделала затяжку. Горечь осела в горле. Стало чуть проще стоять. Не жить. Просто стоять. — Сдала? Она повернула голову. У стены стоял парень с соседнего курса. Или с соседней кафедры. Ева знала его лицо, но не была уверена, знает ли имя. Кажется, его звали Джон. Или Джей. Или вообще никак, потому что в университете было слишком много людей, которые существовали где-то на периферии, пока однажды внезапно не оказывались рядом в самый неудачный момент. — Сдала, — ответила она. — По лицу не скажешь. — У меня такое лицо, чтобы люди не расслаблялись. Он усмехнулся. Не неприятно. Просто устало. Сам он выглядел так, будто не спал примерно с прошлого семестра. Тёмные круги под глазами, мятая рубашка, сигарета в пальцах. Никакого демонического сияния. Никакой угрозы. Просто ещё один студент, переживший несколько сессий и утративший веру в человеческую цивилизацию. — Отлично? — Угу. — Поздравляю. — Спасибо. Пауза. Ева затянулась снова и уставилась на мокрый асфальт под ногами. После дождя в трещинах остались маленькие лужи, в которых отражалось серое небо. Очень символично. Очень раздражающе. — Не рада? — спросил парень. — Я в восторге. — Убедительно. — Я старалась. Он посмотрел на неё чуть внимательнее. Слишком внимательно для человека, который просто решил поговорить. Ева напряглась. — Что? — Ничего. — Ты смотришь так, будто собираешься сказать что-то неприятное. — Не собираюсь. — Уже хорошо. Он докурил, затушил сигарету и только потом сказал: — У тебя вид человека, который сейчас либо заплачет, либо укусит первого, кто спросит, как дела. Ева медленно повернула голову. — Какой широкий выбор. — Я не спрашивал. — Умный. — Иногда. Она хотела уйти. Наверное. Во всяком случае, так было бы логично. Закончить разговор, выбросить сигарету, написать Алексу что-нибудь тупое, вроде «я пережила очередное интеллектуальное унижение человечества», и поехать к нему. Он бы спросил, ела ли она. Она бы соврала. Он бы понял. Они бы поругались. Потом он всё равно приготовил бы ужин. Нормальный план. Хороший. Почти безопасный. Вместо этого Ева осталась стоять у стены. — У тебя бывает такое, — спросила она вдруг, сама не понимая зачем, — что голова не выключается? Парень посмотрел на неё без удивления. Это было странно. Обычно люди удивлялись. Или начинали говорить что-то вроде «ну все устают» и «тебе просто надо отдохнуть». Он не сказал. Просто кивнул. — Бывает. Ева коротко рассмеялась. — Какой глубокий ответ. — А ты хотела лекцию? — Нет. — Тогда бывает. Она молчала. Несколько секунд. Может быть, минуту. Потом зачем-то продолжила: — Я ложусь спать и начинаю думать. Не о чём-то одном. Обо всём сразу. О парах. О сессии. О том, что надо выбрать тему. О том, что я, возможно, не такая умная, как все почему-то решили. О том, что если я сейчас всё испорчу, всем будет ужасно неловко, потому что они уже успели придумать мне нормальное будущее. Она усмехнулась. — Звучит тупо. — Нет. — Не надо врать из вежливости. — Я не из вежливых. Почему-то это заставило её улыбнуться. Совсем немного. Потом стало стыдно. Слишком много сказала. Нельзя было. Нужно было пошутить раньше. Свернуть. Уйти. Сделать вид, что разговор не случился. Но слова уже вышли наружу и теперь лежали между ними, неприятные и слишком настоящие. Парень долго смотрел на пустую урну перед собой. Потом сказал: — Хочешь, чтобы голова заткнулась хотя бы на пару часов? Ева подняла взгляд. Не сразу. Сначала фраза просто прошла мимо. Как обычный шум. Как чужой разговор в коридоре. Потом смысл медленно вернулся, встал перед ней и почему-то не ушёл. — Что? — Ничего особенного. Он сказал это спокойно. Слишком спокойно. Не как человек, который предлагает что-то страшное. Не как злодей. Не как кто-то из историй, где потом обязательно показывают грязный подъезд, плохую музыку и надпись «всё началось в тот вечер». Просто усталый парень у стены за университетским корпусом. Просто фраза. Просто возможность. Ева должна была отказаться. Наверное. Нормальные люди отказывались в таких ситуациях. Во всяком случае, в её голове нормальные люди точно знали, где проходит граница между «я устала» и «я сейчас сделаю глупость». Проблема была в том, что Ева очень устала. Не так, как устают после тяжёлого дня. Не так, как устают после экзамена. Она устала от себя. От собственного голоса в голове. От необходимости быть умной. От того, что все ждут. От того, что Алекс смотрит слишком внимательно. От того, что тело всё время подводит. От того, что даже отлично не приносит облегчения дольше, чем на несколько секунд. Она устала держать потолок руками и делать вид, что это просто растяжка. — Это опасно? — спросила она. Он пожал плечами. — Всё опасно. — Очень успокаивающе. — Ты спросила. Ева посмотрела на корпус университета. За окнами кто-то ходил по аудиториям, смеялся, нес папки, пил кофе, обсуждал оценки. Мир продолжал двигаться так уверенно, будто в нём правда были правила. — Я не… — начала она и остановилась. Не что? Не такая? Не из тех? Не собиралась? Не хотела? Всё это было правдой. И всё это почему-то ничего не меняло. — Забей, — сказал он. — Не хочешь — не надо. Вот это почему-то и стало последним. Если бы он уговаривал, она бы ушла. Если бы давил — послала бы. Если бы сказал «да ладно, все так делают» — точно отказалась бы, просто из принципа. Но он не уговаривал. Он предложил выход и тут же позволил не пользоваться им. А Ева слишком давно искала дверь. — Хочу. — сказала она. Собственный голос прозвучал чужим. Спокойным. Почти обычным. Потом действительно не произошло ничего особенного. Это бесило больше всего. Не было грозы. Не треснуло небо. Не остановились часы. Не прозвучала музыка, по которой зритель должен понять, что героиня только что свернула не туда. Университетский двор остался тем же. Серое небо. Мокрый асфальт. Окна корпуса. Чьи-то голоса за углом. Холодный кофе в бумажном стаканчике, который она так и не допила. Всё было слишком обычным. Позже Ева часто думала, что именно так и должно было быть. Катастрофы редко выглядят как катастрофы в момент, когда начинаются. Иногда они выглядят как пауза. Как возможность сесть. Как первый нормальный вдох за много недель. Она не помнила всех деталей того вечера. Не потому, что память исчезла. Просто детали оказались неважными. Важным было другое. Сначала она ждала, что станет страшно. Потом — что станет стыдно. Потом — что станет плохо. Но стало тихо. Не хорошо даже. Именно тихо. Голова, которая до этого несколько месяцев скреблась изнутри, вдруг замолчала. Не навсегда. Не полностью. Но достаточно, чтобы Ева заметила отсутствие шума так же ясно, как замечают выключенный ночью холодильник. Сначала она не поняла. Сидела на чужой кухне. Или в комнате. Или всё ещё где-то между университетом и домом. Рядом кто-то разговаривал. Кто-то смеялся. На столе стояла кружка с остывшим чаем. За окном медленно темнело. Мир не стал красивее. Люди не стали лучше. Будущее не стало понятнее. Просто внутри впервые за долгое время никто не кричал. Ева замерла. Осторожно. Будто любое резкое движение могло всё испортить. Обычно мысли появлялись сразу. Стоило остаться без разговора, без конспекта, без музыки, без чужого голоса — и они приходили. Про оценки. Про Алекса. Про сессию. Про будущее. Про то, что она недостаточно. Про то, что однажды все поймут. Сейчас они не пришли. Секунда. Другая. Третья. Тишина осталась. И тогда появилась самая страшная мысль. Не «что я наделала». Не «надо остановиться». Не «это плохо». Нет. Ева подумала: Господи. Неужели люди живут вот так? Без постоянного шума в голове? И ей захотелось заплакать. Не от ужаса. От обиды. Потому что если кто-то действительно жил так всегда, без этой бесконечной внутренней мясорубки, без давления в груди, без ощущения, что каждую секунду нужно доказывать право занимать место в собственной жизни, то это было нечестно. Несправедливо. Почти оскорбительно. Она сидела, глядя в одну точку, и впервые за много недель не хотела никуда бежать. Ни к Алексу. Ни домой. Ни на экзамен. Ни из собственной головы. Просто сидеть. Просто молчать. Просто существовать без необходимости быть невыносимо способной. — Нормально? — спросил кто-то рядом. Ева моргнула. — Да. Голос прозвучал странно. Мягче, чем обычно. Она даже не съязвила. Надо было испугаться. Наверное. Но тогда ей казалось, что испугаться можно потом. Потом вообще было очень удобным словом. Алекс написал ближе к вечеру. «Ты где?» Ева смотрела на экран дольше, чем нужно. Сообщение было обычным. Они постоянно так писали друг другу. Где ты? Ты жива? Ты идёшь? Ты ела? У тебя зачёт во сколько? Ты опять потеряла шарф? Удали эту фотографию. Нет, ты похож на собаку. Нет, ты. Обычная переписка. Обычный Алекс. Обычная жизнь, в которую почему-то не хотелось возвращаться слишком быстро. Ева набрала: «Жива.» Посмотрела. Стерла. Написала: «Сдала. Не умерла. Почти праздник.» Это уже было похоже на неё. Отправила. Ответ пришёл почти сразу: «Горжусь.» Ева нахмурилась. Вот это было лишним. Не потому что неприятно. Как раз наоборот. Именно поэтому. Горжусь. Её вдруг резко, почти физически, потянуло закрыть чат и больше никогда не открывать. Алекс со своим «горжусь» стоял где-то по другую сторону этой новой тишины. Там, где были ожидания, ужины, вопросы, забота, слишком внимательный взгляд и то самое будущее, которое все почему-то уже успели для неё придумать. Она не ответила. Через минуту пришло второе: «Ты поела?» Ева тихо рассмеялась. Разумеется. Алекс всегда умел вернуть реальность самым бытовым способом. Она написала: «Да.» Это была ложь. Небольшая. Почти неважная. Во всяком случае, тогда она решила именно так. Алекс ответил: «Не верю.» Ева улыбнулась. И почему-то стало больно. Она заблокировала телефон и положила его экраном вниз.

***

На следующий день она спала почти шесть часов. Шесть. Ева проснулась и сначала не поняла, что произошло. Комната была залита тусклым утренним светом. Голова болела, но не раскалывалась. Сердце не пыталось выбраться наружу. Тело казалось тяжёлым, но не чужим. Она лежала неподвижно и смотрела в потолок. Потом медленно повернула голову к телефону. 07:42. Семь сорок две. Она уснула до двух. Господи. Она уснула. Нормально. Почти как человек. Несколько секунд Ева просто лежала, испытывая странное, почти детское изумление. Потом засмеялась. Тихо. Неловко. Одна в комнате. Смех быстро закончился. Потому что вместе с ним пришла мысль: а если это можно повторить? Она тут же села. Нет. Нет-нет-нет. Вот это уже было неправильно. Это была та самая мысль, которую нормальные люди, наверное, должны замечать, брать за шкирку и выкидывать из головы, пока она не успела устроиться удобнее. Ева встала, умылась, почистила зубы, надела первую попавшуюся футболку и решила, что всё нормально. Один раз — не считается. Вообще ничего не считается, пока ты сама не придаёшь этому значение. Очень удобная система. В университете она снова отвечала на вопросы. Даже лучше обычного. Одногруппница попросила объяснить тему, и Ева объяснила. Преподаватель кивнул. Кто-то сказал: — Вот бы мне так соображать после экзамена. Ева улыбнулась. — Молитесь научным богам. Все засмеялись. Алекс встретил её после пары. С пакетом. Опять. — Ты издеваешься? — спросила Ева, заглядывая внутрь. — Это называется забота. — Это называется продуктовый терроризм. — Ешь. — Не командуй мной. — Ешь, пожалуйста. — Хитрый ход. Он улыбнулся. Ева взяла сэндвич. Откусила. Не потому что была голодна. Просто Алекс смотрел. — Довольный? — Почти. — Ненавижу тебя. — Знаю. Они пошли по улице. Воздух был прохладный, после дождя пахло мокрыми листьями и бензином. Ева слушала, как Алекс рассказывает что-то про работу, заказчика, монтаж или очередного человека, который сначала просит «просто быстро поправить», а потом присылает список на три страницы. Обычно она перебивала. Сегодня слушала. Даже почти внимательно. Алекс заметил и это. — Ты какая-то спокойная. Ева напряглась. Совсем чуть-чуть. — Ужасно, да? — Не сказал бы. — Ты просто привык к моему интеллектуальному террору. — Возможно. Он помолчал. — Тебе лучше? Ева посмотрела на него. Это был нормальный вопрос. Простой. Заботливый. Ничего опасного. И всё равно внутри что-то дёрнулось. — Да, — сказала она. — Наверное. Алекс улыбнулся. Осторожно. С облегчением, которое он не успел спрятать. И вот тогда Еве стало по-настоящему страшно. Не от того, что она сделала вчера. От того, как легко стало соврать сегодня.

***

Несколько дней всё было почти хорошо. Именно в этом заключалась самая мерзкая часть. Ева действительно спала лучше. Не всегда, не идеально, но достаточно, чтобы перестать чувствовать себя человеком, которого каждое утро выкапывают из-под земли. Она сдала ещё один зачёт. Потом практическую. Потом закрыла отчёт, который откладывала почти две недели. Люди вокруг заметили. Разумеется, заметили. — Видишь, — сказал Алекс однажды на кухне, пока резал овощи. — Я же говорил, тебе просто надо было выспаться. Ева сидела на столешнице, болтая ногой, и держала в руках кружку. — Никогда не говори «я же говорил». Это отвратительная фраза. — Но я говорил. — И всё равно отвратительная. Он усмехнулся. — Главное, что тебе лучше. Она сделала глоток чая. Слишком горячего. Обожглась, но не подала вида. — Ага. Алекс не заметил. Или сделал вид. Кухня пахла помидорами, специями и чем-то домашним. За окном темнело. Из колонки тихо играла песня, которую Ева ненавидела третий год подряд и всё равно каждый раз подпевала припев неправильно. Всё было почти нормально. И именно поэтому хотелось выбежать на улицу. Потому что теперь у неё появился секрет. Небольшой. Почти управляемый. Так она говорила себе. Это не проблема, если ты контролируешь. Это не падение, если ты идёшь сама. Это не зависимость, если тебе просто иногда нужно выключить голову. Иногда. Смешное слово. Очень гибкое. Сначала «иногда» означало один раз. Потом — когда совсем плохо. Потом — перед особенно тяжёлым днём. Потом — после особенно тяжёлого дня. Потом разница между «до» и «после» почему-то начала стираться. Но тогда, на кухне у Алекса, с кружкой в руках и его спокойным голосом рядом, Ева ещё могла делать вид, что всё под контролем. — Ты опять ушла куда-то, — сказал он. Она моргнула. — Что? — Я говорю, ты опять зависла. — Думаю о великом. — О чём? — О том, что помидоры технически ягоды, но если ты положишь их в фруктовый салат, тебя будут ненавидеть. Алекс посмотрел на неё. — Вот теперь узнаю. — Скучал? — Немного. Ева улыбнулась. Тоже немного. И почему-то едва не сказала ему. Прямо тогда. На кухне. Между чайником, овощами и этой дурацкой песней. «Алекс, я сделала глупость.» Слова почти дошли до языка. Почти стали настоящими. Но он стоял к ней спиной и резал помидоры. Так аккуратно. Так спокойно. Так по-алексовски, что стало невозможно. Потому что если она скажет, он посмотрит. Не злым взглядом. Не осуждающим. Хуже. Он посмотрит так, будто теперь знает, где именно болит. А Ева не хотела, чтобы кто-то знал. Даже Алекс. Особенно Алекс. — Нарежь сыр, — сказал он, не оборачиваясь. Она выдохнула. Почти неслышно. — Я учусь на биофаке. — И? — Это всё ещё не кулинарный колледж. — Ева. — Алекс. Он протянул ей нож. Она взяла. Руки не дрожали. Почти.

***

Второй раз был не драмой. В этом тоже была подлость. Ева не плакала на полу. Не задыхалась в ванной. Не стояла на краю чего-то очевидного. У неё просто был день, который оказался слишком длинным. С утра — консультация. Потом — спор с преподавателем. Потом — сообщение от мамы с вопросом, когда она приедет домой. Потом — одногруппник, который попросил скинуть конспект, хотя весь семестр говорил, что «биология не такая уж сложная». Потом — Алекс, который написал «вечером увидимся?» Потом — голова. Снова. Не боль даже. Шум. Скрежет. Как будто внутри черепа кто-то поставил старый радиоприёмник между станциями и забыл выключить. Ева шла по коридору университета и думала только о том, что не выдержит ещё одну ночь с этим звуком. Не сегодня. Пожалуйста. Не сегодня. Она нашла того парня возле лестницы. Или он нашёл её. Потом это уже было неважно. Он не удивился. Не спросил, почему. Не сказал «я же говорил». Просто посмотрел на неё, и Ева поняла, что объяснять ничего не придётся. Это оказалось почти приятно. Отвратительно. Но приятно. — Опять голова? — спросил он. Ева усмехнулась. — Она у меня одна. И очень настойчивая. — Бывает. — Ты слишком часто это говоришь. — Потому что бывает. Она должна была уйти. Снова. Каждый раз должна была. Вместо этого сказала: — Мне завтра рано. — Тогда тебе лучше поспать. — Какая неожиданная рекомендация. Он пожал плечами. — Я не врач. — Заметно. Она улыбнулась. Он тоже. Ничего особенного. Снова. Позже Ева будет думать, что именно это и было самым страшным. Не первый раз. Первый можно было объяснить усталостью, глупостью, случайностью, сессией, паникой, чем угодно. Первый раз ещё можно было запереть в отдельную коробку, подписать «ошибка» и поставить куда-нибудь в дальний угол памяти. Второй так не работал. Второй означал, что была дорога назад — и она по ней не пошла. Сама. Осознанно. И снова стало тихо. Гораздо быстрее, чем в первый раз. Словно голова уже знала, чего ждать. Словно внутри заранее освободилось место для этого пустого, мягкого, опасного облегчения. Ева сидела у окна в чужой комнате и смотрела на город. Где-то внизу люди шли с пакетами, машины стояли на светофоре, в соседнем доме кто-то зажёг свет на кухне. Обычная жизнь. До раздражения обычная. Телефон завибрировал. Алекс. «Ты сегодня приедешь?» Ева смотрела на сообщение долго. Потом написала: «Не могу. Надо готовиться.» Это была почти правда. Надо было. Ответ пришёл через пару секунд: «Хорошо. Поешь только.» Ева закрыла глаза. Господи. Даже сейчас. Даже через экран. Даже не зная ничего. Он всё равно каким-то образом умудрялся стоять рядом с тарелкой супа, пледом и своим невозможным «ты ела?», пока она сидела в чужой комнате и медленно училась исчезать. Она написала: «Ок, мам.» Он ответил смеющимся смайликом. Ева не улыбнулась. Ей было тихо. Но почему-то уже не так легко.

***

Сессия закончилась. Официально. Люди радовались. Выкладывали фотографии. Писали в общие чаты, что выжили, что теперь можно спать, пить, гулять, уехать домой, не открывать учебники хотя бы неделю. Ева тоже написала что-то в чат. Что-то смешное. Кажется. Все отреагировали. Кто-то прислал стикер. Кто-то позвал отмечать. Кто-то сказал, что без Евы они бы не закрыли биохимию. Она смотрела на экран и чувствовала странную пустоту. Не облегчение. Пустоту. Будто долго бежала к финишу, а когда добежала, оказалось, что за лентой нет ничего. Ни отдыха, ни гордости, ни радости. Просто следующий день, в котором всё равно нужно проснуться собой. Вечером Алекс пришёл с тортом. Ева открыла дверь и несколько секунд смотрела на коробку в его руках. — Это что? — Торт. — Вижу. Почему? — Ты закрыла сессию. — И поэтому торт? — Да. — Ты странный человек. — Я знаю. Он прошёл на кухню, как будто имел на это полное право. Вообще-то имел. Ева давно перестала понимать, где у них проходила граница между «мой дом», «твой дом» и «мы просто слишком часто оказываемся рядом». Алекс поставил коробку на стол и начал искать нож. — Я не люблю сладкое. — Ты вчера съела две шоколадки. — Это было исследование. — Конечно. Он достал тарелки. Две. Ровно поставил их на стол. Потом обернулся. — Ты молодец. Ева замерла. Вот опять. Слова простые. Хорошие. Нормальные. От которых почему-то хотелось открыть окно и выбросить что-нибудь тяжёлое. — Не надо, — сказала она. Алекс нахмурился. — Что? — Вот это. — Что именно? — «Ты молодец». «Я горжусь». «У тебя получилось». Всё это. Он посмотрел на неё растерянно. — Но у тебя получилось. — Да. У меня всё всегда получается. Мы уже поняли. Сказала резко. Зря. Алекс медленно положил нож на стол. — Ев. — Что? — Я просто хотел тебя поздравить. — Поздравил. — Почему ты злишься? Хороший вопрос. Отвратительный. Потому что ответа у неё не было. Или был, но такой, который нельзя было произносить. Потому что я не чувствую ничего. Потому что мне стало легче только тогда, когда я сделала то, о чём тебе нельзя знать. Потому что я боюсь, что если ты продолжишь верить в меня, мне придётся тоже. Потому что я устала быть человеком, у которого всё должно получиться. — Я не злюсь, — сказала она. Алекс устало посмотрел на неё. — Ты сейчас врёшь плохо даже для себя. — Прогресс. Обычно хорошо. — Ева. Она отвернулась. На столе стоял торт. Белая коробка, две тарелки, нож. Всё выглядело слишком домашним. Слишком безопасным. Слишком неправильным рядом с тем, что уже поселилось внутри неё. — Мне просто нужно поспать, — сказала она. — Хорошо. Опять это его «хорошо». Никакого давления. Никакой ссоры. Никакого повода ударить первой. Алекс всегда иногда был невыносим именно этим. Он подошёл ближе, но не обнял. Сначала посмотрел, будто спрашивал разрешения. Ева почти ненавидела его за это. Почти. Потом сама шагнула вперёд и уткнулась лбом ему в плечо. Алекс выдохнул. Тихо. С облегчением. Обнял. Осторожно. Как будто она могла рассыпаться, если держать слишком крепко. Ева закрыла глаза. От него пахло улицей, стиральным порошком и чем-то тёплым. Алексом. Домом. Нормальной жизнью, которая стояла совсем рядом и почему-то становилась всё менее доступной. — Ты правда молодец, — сказал он тихо. Ева сжала пальцы на его кофте. — Заткнись. — Хорошо. Он замолчал. А в её голове снова было шумно. Той ночью она не спала. Торт так и остался на кухне. Алекс ушёл ближе к полуночи, когда Ева убедила его, что всё нормально. Он не поверил. Разумеется. Но ушёл. Потому что тогда ещё умел уходить. Потому что тогда ещё думал, что её можно оставить одну на ночь, и мир от этого не рухнет. Ева лежала на кровати и смотрела в потолок. Сессия закончилась. Давление должно было уйти. Тревога должна была отпустить. Голова должна была замолчать сама. Но ничего не произошло. Шум вернулся. Как будто никуда и не уходил. Как будто всё это время стоял за дверью, терпеливо ждал и теперь вежливо спросил: ну что, продолжим? Ева повернулась на бок. Потом на другой. Потом села. Потом встала и пошла на кухню. Открыла коробку с тортом. Отрезала кусок. Посмотрела. Есть не стала. Закрыла коробку обратно. Взяла телефон. Открыла чат с Алексом. Он был не в сети. Конечно. Нормальные люди спят. Она написала: «Ты не спишь?» Не отправила. Потом открыла другой чат. Тот самый. Несколько секунд смотрела на пустое поле. Пальцы не дрожали. Вот что было хуже всего. Не было паники. Не было внутренней борьбы. Не было ощущения, что она стоит на краю пропасти. Было только усталое, почти спокойное понимание: Я не хочу снова слушать свою голову. Она написала короткое сообщение. Отправила. Потом положила телефон на стол и закрыла лицо руками. — Блять. — тихо сказала она. Очень тихо. Почти без злости. Почти без страха. Через несколько минут пришёл ответ. Ева посмотрела на экран. И почему-то почувствовала не ужас. Облегчение. Вот тогда, наверное, всё и началось по-настоящему. Не в первый раз. Не во второй. А в тот момент, когда она поняла, что боится не повторить ошибку. Боится, что ей не дадут её повторить. Утром Алекс прислал фотографию какой-то уродливой собаки. Подпись была короткой: «Ты после сессии.» Ева проснулась от вибрации телефона. Голова была тяжёлой, но тихой. Во рту пересохло. Свет из окна резал глаза. Она открыла сообщение. Собака действительно была уродливая. Настолько, что это можно было считать искусством. Ева смотрела на экран и вдруг рассмеялась. Сначала тихо. Потом сильнее. Потом смех почему-то стал похож на кашель, а кашель — на что-то совсем другое. Она прикрыла рот ладонью и несколько секунд сидела неподвижно. Алекс прислал следом: «Жива?» Ева посмотрела на это слово. Жива. Так просто. Так буднично. Так будто ответ действительно мог быть только один. На секунду всё стало как раньше. Почти. Ответив на сообщение, она встала, умылась, посмотрела в зеркало. Светлые волосы спутались, под глазами залегли тени, губы потрескались. Ничего критичного. Ничего такого, что нельзя списать на сессию. Сессия всё объясняла. Пока. Ева провела пальцами по краю раковины и вдруг подумала, что надо будет купить кофе. И сигареты. И, наверное, что-нибудь поесть, чтобы Алекс не начал снова смотреть на неё этим своим взглядом. Потом телефон снова завибрировал. Алекс: «Поешь сегодня нормально. Я вечером проверю.» Ева закатила глаза. — Конечно проверишь. Она напечатала: «Мамочка, не переживай.» Отправила. Потом открыла другой чат. Прочитала последнее сообщение. Закрыла. Снова открыла. Несколько секунд смотрела. И впервые за всё время не стала придумывать оправдание. Не «сессия». Не «один раз». Не «мне просто надо поспать». Не «я контролирую». Просто смотрела на экран и знала, что вернётся. Не сегодня, может быть. Может, даже не завтра. Но вернётся. Потому что теперь она знала, что тишина существует. И этого знания оказалось достаточно, чтобы вся прежняя жизнь дала первую настоящую трещину. За окном начинался обычный день. Люди шли по своим делам. Машины проезжали по мокрой дороге. Где-то в соседней квартире звякнула посуда. Мир не заметил, что с Евой что-то случилось. А Ева стояла в ванной, смотрела на своё отражение и пыталась понять, почему облегчение так часто похоже на спасение ровно до того момента, пока не становится понятно, что оно просто умеет ждать. Потом она улыбнулась. Почти как обычно. И пошла собираться в университет. У неё ведь было такое будущее. Все так говорили.