Там, где угаснут звезды

Я спускалась в архив, чтобы взять старые карты. Архив находился в подвале, куда я ещё ни разу не заходила. Лестница была тёмной, ступеньки скрипели, а единственная лампочка мигала в такт моему сердцебиению. Дверь в архив оказалась заперта. Я дёрнула ручку — бесполезно. Вздохнула и уже собралась подниматься обратно, когда услышала шаги. — Вам помочь? — голос раздался откуда-то сверху. Я подняла голову. На верхней ступеньке стоял мужчина. Высокий, бледный, в белом халате. Тёмные волосы, острые скулы — и глаза цвета старого янтаря. Я сразу поняла, кто это. — Доктор Каллен? — спросила я. — Да, — он спустился на несколько ступеней, и я заметила, что движется он очень плавно — без лишних звуков, без напряжения. — Вы, наверное, доктор Уитмор. Харрисон о вас рассказывал. — Надеюсь, только хорошее, — я улыбнулась. Он не ответил на улыбку. Просто посмотрел на меня тем странным взглядом, который одновременно пугал и притягивал. — Архив закрыт, — сказал он. — Ключ у меня. Что вам нужно? — Карты пациентов за прошлый год. Харрисон просил поднять статистику по сердечно-сосудистым. Он кивнул, достал из кармана связку ключей и открыл дверь. Я вошла следом. В архиве пахло пылью, старой бумагой и чем-то ещё — сладковатым, едва уловимым. Каллен включил свет, и я увидела бесконечные стеллажи с папками. — Вам помочь найти? — спросил он. — Я справлюсь, спасибо. Он не ушёл. Стоял у двери, скрестив руки на груди, и наблюдал. Я чувствовала его взгляд спиной — холодный, изучающий. — Вы давно в Форксе? — спросила я, чтобы нарушить тишину. — Несколько лет. — И вам нравится? — Да, — ответил он без колебаний. — Здесь тихо. Лес, дождь. Мало людей. — Вы не любите людей? — Люблю, — он чуть склонил голову. — На расстоянии. Я нашла нужную полку, потянулась к папке на верхнем ряду — не достала. Каллен подошёл и снял её без видимого усилия, хотя его плечо оказалось на уровне моей головы. — Спасибо, — сказала я, принимая папку. Наши пальцы не соприкоснулись. Он специально удержал папку так, чтобы не коснуться? Или мне показалось? — У вас необычные глаза, — вырвалось у меня. Он замер. На секунду в его жёлтых глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли предостережение. — У вас тоже, — ответил он. — Серо-зелёные. И красные волосы. Вас легко запомнить. — Это хорошо или плохо? — Это опасно, — сказал он тихо. — Когда тебя легко запоминают, от тебя труднее скрыться. Я не поняла, о чём он. Но спрашивать не стала. Мы вышли из архива, и он запер дверь. — Если понадобятся ещё карты, обращайтесь, — сказал он. — Я здесь бываю часто. — Почему? Он посмотрел на меня долго, внимательно. Его лицо было бесстрастным, но в глазах я видела что-то живое — какой-то внутренний огонь, который он тщательно прятал. — Потому что архив — единственное место в больнице, где никто не задаёт лишних вопросов, — ответил он и, развернувшись, бесшумно ушёл вверх по лестнице. Я осталась стоять в полумраке, прижимая к груди папку с картами. Странный человек. Странный разговор. И почему-то сердце билось чаще, чем после пробежки. После той встречи в архиве я стала замечать доктора Каллена чаще. Он появлялся в коридорах как тень — бесшумно, неожиданно, всегда в самый неподходящий момент. То есть когда я меньше всего была к этому готова. Я выходила из палаты, поднимала глаза — а он уже стоял у окна, просматривал карту или разговаривал с медсестрой. И всегда, всегда чувствовал мой взгляд. Поднимал голову ровно в тот миг, когда я смотрела на него. Это пугало. И почему-то заставляло сердце биться чаще. — Ты опять задумалась, — Нэнси поставила передо мной кружку с чаем. — Что с тобой? — Всё хорошо, — я сделала глоток. Чай был слишком горячим, но я не почувствовала вкуса. — Ты врешь. — Я врач, я имею право врать пациентам во благо. — Я не пациент. Я не нашлась, что ответить. В ту ночь я снова дежурила. Харрисон ушёл в восемь, оставив меня за старшую. В больнице было тихо — на удивление тихо даже для Форкса. Все пациенты спали, экстренных вызовов не поступало, и я сидела в ординаторской, просматривая результаты анализов. В половине одиннадцатого я услышала шаги. Не Нэнси — те были быстрыми, тяжёлыми, с лёгким перестуком каблуков. Эти шаги были почти неслышными, плавными, словно по линолеуму скользила тень. Я подняла голову за секунду до того, как дверь открылась. Доктор Каллен. Он вошёл без стука, не поздоровался, не кивнул. Просто прошёл к столу, стоящему у противоположной стены, и сел. В руках у него была карта — свою он не принёс. Он просто сел и открыл карту, которую я оставила на том столе ещё утром. Я смотрела на него несколько секунд. Он не поднимал глаз. — Доктор Каллен, — сказала я. — Вы сегодня дежурите? — Да, — ответил он, не глядя на меня. Голос был тихим, ровным, лишённым интонаций. — Вас не было в графике. Он промолчал. Не стал объяснять. Просто перевернул страницу карты и продолжил читать. Я хотела спросить ещё что-то — зачем пришёл, почему не предупредил — но осеклась. Не потому, что испугалась. Потому что поняла: он не ответит. Или ответит односложно, так, чтобы вопросы отпали сами собой. Мы сидели в тишине. Я заполняла истории болезней, он читал. Время от времени я бросала на него быстрые взгляды — он не менял позы. Не откидывался на спинку стула, не поправлял халат, не смотрел в окно. Сидел неподвижно, как статуя. В час ночи зазвонил телефон. Вызов на дом — женщина с гипертоническим кризом. Я уже встала, чтобы ехать, но Каллен поднялся быстрее. — Я, — сказал он коротко и вышел. Я не успела возразить. Дверь за ним закрылась, и через несколько секунд я услышала, как за окном завёлся двигатель его машины. Тихий, ровный звук — и тишина. Я осталась одна. Он не спросил, могу ли я сама. Не предложил подменить — просто взял и сделал. Без объяснений. Без благодарности. Он вернулся через час. Я не слышала, как открылась дверь больницы — только скрип половицы под его шагами в коридоре. Он вошёл в ординаторскую, сел на своё место, положил перед собой карту — ту же самую — и продолжил читать. — Пациентка в порядке? — спросила я. — Да, — сказал он. И замолчал. Я ждала подробностей. Он не добавил ни слова. К утру я поняла, что за всю ночь мы обменялись лишь тремя фразами. Он не спросил, как я себя чувствую. Не заметил моих кругов под глазами. Не предложил кофе. Не сказал «до свидания», когда утром его смена закончилась — он просто встал, вышел, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Я смотрела на пустой стул и думала: странный человек. Холодный. Непроницаемый. Почему же тогда мне хочется узнать о нём больше? Я не знала ответа. И это, наверное, было самое опасное.