Там, где угаснут звезды

Я проснулась от тишины. Это было самое странное пробуждение в моей жизни — потому что я не чувствовала своего тела. Не было тяжести в руках, не было биения сердца в ушах, не было того утреннего тумана, который всегда сопровождает возвращение из сна. Я просто открыла глаза — и мир предстал передо мной в пугающей, кристальной ясности. Потолок был высоким, белым, с едва заметными деревянными балками. Я видела каждую трещинку в краске, каждую пылинку, танцующую в луче света. Я слышала, как за стеной кто-то дышит — ровно, спокойно, и это дыхание было единственным звуком во всём доме. Я села. Движение вышло резким — я не рассчитала силу, и меня подбросило на кровати. Одеяло сползло на пол. Я посмотрела на свои руки и замерла. Они были бледными. Не просто белыми — полупрозрачными, как фарфор. Сквозь кожу проступали синеватые нити вен, а кончики пальцев переливались при свете, будто под ними горели крошечные искры. — Что… — прошептала я и не узнала свой голос. Он стал ниже, чище, звонче. Я провела рукой по лицу. Кожа была гладкой — неестественно гладкой, без единой поры. Волосы — моё красное каре — рассыпались по плечам, и в них не было ни одной спутанной пряди. Дверь открылась мягко, без звука. На пороге стоял мужчина — Карлайл Каллен. Я узнала его по больнице, хотя мы никогда не разговаривали. Он был в простом тёмном свитере, и в этом свете, без белого халата, он выглядел иначе. Слишком бледным. Слишком красивым. — Доброе утро, Крис, — сказал он. Голос был мягким, спокойным. — Как вы себя чувствуете? — Где я? — спросила я. — Что со мной? Я ничего не помню. — Вы в моём доме, — он вошёл, сел на стул у окна, держась на расстоянии. — Моя семья нашла вас в лесу. Вы были без сознания, потеряли много крови. — В лесу? — я провела рукой по шее и наткнулась на два маленьких рубца. — Меня кто-то укусил? Карлайл помолчал. — Да, — сказал он. — Вы подверглись нападению. То, что с вами случилось… очень редкое. Ваше тело изменилось. Я не хочу вас пугать, но вам нужно знать правду. Он говорил аккуратно, взвешивая каждое слово. — Какая правда? — я сжала одеяло. — Вы помните свои ощущения перед тем, как потеряли сознание? — спросил он. Я закрыла глаза. Картинки всплывали обрывками: лес, холод, чьи-то руки. Боль. А потом — огонь. Огонь, который тек по венам, сжигал изнутри. — Было очень больно, — сказала я. — И жарко. Как будто внутри горело всё. — Это был яд, — сказал Карлайл. — То, что вас укусило, впрыснуло яд. Он не смертельный в обычном смысле, но он меняет организм. Необратимо. — Меняет на что? Карлайл встал, подошёл к окну. За стеклом был лес — серый, мокрый, бесконечный. — На кое-что… другое, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы заметили, что ваши чувства обострились? Я прислушалась. Теперь я слышала не только его дыхание, но и чьи-то шаги этажом ниже, и капли воды, падающие где-то на кухне, и даже шорох листьев за окном. — Да, — прошептала я. — Я слышу всё. — Ваше тело стало быстрее и сильнее, — продолжал он. — Вы не будете болеть. Ваши раны заживают мгновенно. Вы не будете стареть — по крайней мере, внешне. Я смотрела на свои руки. Они не потели, не дрожали. Они были идеальными. — Но есть и обратная сторона, — Карлайл повернулся ко мне. — Ваше тело теперь нуждается в… особом питании. Не в еде, не в воде. В крови. — В крови? — у меня перехватило горло. — Только животной, если вы решите идти по нашему пути, — быстро добавил он. — Моя семья и я — мы пьём кровь оленей, горных львов. Нам этого достаточно. Мы не причиняем вреда людям. — Вы тоже… такие? — я смотрела на него, и вдруг детали сложились. Его бледность, его движения — слишком плавные для человека. Его глаза — золотые, неестественные. — Да, — сказал он. — Когда-то я был человеком. Но это было очень давно. Теперь я другой. — А остальные? — Все они когда-то были людьми, — Карлайл говорил ровно, без спешки. — Каждый из нас прошёл через укус и превращение. Но мы выбрали путь, который позволяет нам сохранять человечность. — А что делают другие? — тихо спросила я. Он помолчал. — Другие пьют человеческую кровь, — сказал он. — Они сильнее нас, быстрее. Но они теряют себя. Остаётся только жажда. Мы не хотим, чтобы вы стали такой. Я опустила голову. Мысли метались, но одна застревала острее других. — Вы сказали «ваш путь». Вы не люди. Кто вы? Карлайл посмотрел на меня долго, внимательно. — Слово, которое используют люди, пугает, — сказал он. — Но я не хочу вас пугать. Я просто скажу: мы другие. И вы теперь тоже. В дверях появилась девушка — маленькая, с короткими тёмными волосами. Она смотрела на меня золотыми глазами и улыбалась тепло. — Вы, наверное, напуганы, — сказала она. — Я Белла. Я тоже прошла через это. И я хочу, чтобы вы знали: вы не одна. Я смотрела на неё, и где-то в глубине сознания всплыло: Белла Свон. Та, что погибла в аварии много лет назад. Но она не погибла. — Вы… вы все такие? — спросила я. — Да, — Белла подошла и села на край кровати. — Но мы — семья. И мы помогаем друг другу. — Я не хочу быть… такой, — прошептала я. — Я понимаю, — ответила Белла. — Я сама очень хотела стать вампиром. У меня был выбор — остаться человеком или перейти в этот мир. Я выбрала его, чтобы быть с Эдвардом навсегда. А у тебя выбора не было. Это страшно — когда решение принимают за тебя. Но теперь ты здесь, и ты не одна. Мы поможем тебе принять то, что с тобой случилось. Я смотрела на неё, и что-то в её голосе — не жалость, а понимание — заставило меня поверить. — Вы не жалеете? — спросила я. — Ни разу, — Белла улыбнулась. — У меня есть муж, дочь, дом. Я бессмертна, но я живу. Карлайл хотел что-то добавить, но Белла опередила его. — Карлайл, мы не можем ждать до завтра, — сказала она, не оборачиваясь к нему. — Она новорождённая. Голод проснётся со дня на день. Лучше охотиться до того, как он станет невыносимым. — Я думал, ей нужно время, — мягко возразил Карлайл. — Времени нет, — Белла встала и посмотрела на меня. — Ты чувствуешь? Пустоту внутри? Как будто что-то сжимается, когда ты думаешь о тёплой крови? Я прислушалась к себе. И правда — где-то глубоко, в груди, где раньше было сердце, теперь жил слабый, но отчётливый голод. Не боль, не спазм. Просто… ожидание. — Да, — сказала я. — Что-то есть. — Это жажда, — сказала Белла. — Сейчас она слабая. Но чем дольше ты ждёшь, тем сильнее становится. А когда она заполнит тебя целиком, ты уже не сможешь думать — только искать. Лучше первый раз идти на охоту осознанно. — Вы хотите, чтобы я сейчас… убила оленя и выпила его кровь? — меня передёрнуло. — Я пойду с тобой, — Белла протянула руку. — Я покажу тебе, как это делать, чтобы не мучить животное. И чтобы ты не боялась. Когда научишься контролировать охоту, ты сможешь вернуться к людям. К своей работе. К своей жизни. Я посмотрела на её ладонь — бледную, идеальную, с длинными пальцами. Потом на Карлайла. Он кивнул. — Белла права, — сказал он. — Откладывать не стоит. Вы не одиноки в этом. Моя семья пройдёт этот путь с вами. Я глубоко вздохнула — хотя зачем? мне больше не нужен был воздух — и вложила свою руку в её. — Хорошо, — сказала я. — Идём. Белла улыбнулась — не той вежливой улыбкой, а настоящей, тёплой. — Тогда переодевайся, — она кивнула на стул, где лежали чёрные лосины и тёплый свитер. — В лесу сыро. И не бойся. Я буду рядом. Она вышла, оставив меня одну. Карлайл тоже вышел, тихо притворив дверь. Я встала с кровати. Мои движения были резкими, неуверенными — я всё ещё училась управлять новым телом. Но когда я натянула лосины и свитер, я почувствовала, что ткань не жмёт, не холодит. Будто второй кожи. Я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела девушка с красным каре, бледной, сияющей кожей и глазами цвета алой зари. Не человеческими. Чужими. Но моими. — Ты справишься, Крис, — сказала я своему отражению. Оно не ответило, но в его глазах я увидела не страх. Твёрдость. Когда я вышла в коридор, Белла ждала меня у лестницы. Она была в такой же тёмной одежде, и в этом свете они с Карлайлом казались тенями — быстрыми, бесшумными. — Эдвард и остальные остаются, — сказала Белла. — Мы сходим вдвоём. На южный склон — там стадо оленей. Карлайл проводил нас до двери. — Если что-то пойдёт не так, зовите, — сказал он. — Я услышу. Белла кивнула и открыла дверь. Утренний воздух ударил в лицо — влажный, холодный, полный запахов. Я вдохнула его, и тысяча новых ощущений обрушилась на меня: сосновая смола, мокрый мох, далёкий дым из трубы, и где-то совсем близко — живое, тёплое, пульсирующее. Олень. Белла была права. — Слышишь? — спросила она. — Да, — выдохнула я. — Тогда бежим, — сказала Белла и сорвалась с места. Я побежала за ней. Ветер свистел в ушах, деревья сливались в серый поток. Но я не отставала. Моё новое тело неслось легко, почти не касаясь земли. Мы бежали через лес, и это было похоже на полёт. Я никогда не двигалась так — легко, бесшумно, почти не касаясь земли. Корни и камни, которые раньше заставляли меня спотыкаться, теперь исчезали под ногами. Ветер свистел в ушах, но я слышала всё: дыхание Беллы впереди, шорох листьев, биение маленьких сердец в норках под землёй. И ещё — запах. Он нарастал с каждым метром. Тёплый, живой, пульсирующий. Кровь. — Мы почти пришли, — Белла остановилась на краю поляны. Я замерла рядом. Дыхания не было — я не запыхалась, не устала. Только голод внутри стал острее. Поляна лежала в низине, окружённая старыми соснами. В центре, на примятой траве, паслось стадо оленей — пять или шесть голов. Они щипали траву, не подозревая об опасности. — Видишь того, сбоку? — Белла указала на молодого самца, который держался чуть поодаль. — Он будет твоим. Я смотрела на оленя. Его бока вздымались, и я видела это движение — ритмичное, живое. Слышала, как бьётся его сердце — бум-бум-бум, быстро, испуганно. Он ещё не знал, что мы здесь, но его инстинкты уже шептали об опасности. — Я не могу, — прошептала я. — Я никогда не убивала. — Это не жестокость, Крис, — Белла повернулась ко мне. — Это природа. Ты не будешь мучить его — ты сделаешь это быстро. Иначе голод станет сильнее, и ты нападёшь на первое, что движется. Может быть, на человека. Я сжала кулаки. — Что я должна делать? — Подкрадись как можно ближе, — Белла говорила тихо, но каждое слово отдавалось в голове. — Они не слышат нас, пока мы не хотим. Ветром запах сносит в другую сторону. Выбери момент — и ударь. Целься в шею, чтобы сломать позвоночник. Смерть будет мгновенной. А потом пей. — Прямо из раны? — Да. Зубы острые — кожа не помеха. Не бойся. Твоё тело знает, что делать. Я глубоко вздохнула — хотя зачем? — и сделала шаг вперёд. Олени не подняли голов. Я ступала бесшумно, трава не шуршала под ногами. Метр за метром. Я чувствовала запах оленя — тёплый, мускусный, живой. Видела, как перекатываются мышцы под шкурой. Пять метров. Три. Один. Он поднял голову. Но было поздно. Я бросилась вперёд быстрее, чем успела подумать. Мои руки сомкнулись на его шее, и я дёрнула — хруст прозвучал громко даже для человеческого уха. Олень обмяк. Я опустилась на колени, удерживая его голову. Из раны потекла кровь — тёплая, густая, с металлическим запахом. Голод внутри меня закричал. Я припала губами к шее оленя. Кровь хлынула в рот — и это было не отвратительно. Это было правильно. Моё тело требовало её, и я пила, пила, пила, чувствуя, как пустота внутри заполняется. Вкус был странным — не как человеческая еда, не как что-либо, что я пробовала раньше. Но он утолял ту боль, которую я носила в себе с пробуждения. — Хватит, — рука Беллы легла на моё плечо. — Достаточно. Я отстранилась с трудом. Губы были в крови. Я вытерла их тыльной стороной ладони и посмотрела на оленя. Он лежал неподвижно. — Ты сделала это, — Белла улыбнулась. — Как ты себя чувствуешь? Я прислушалась к себе. Голод утих. Внутри было спокойно — даже умиротворённо. Не было ни стыда, ни ужаса. Только удовлетворение. — Странно, — сказала я. — Но… нормально. — Это пройдёт, — сказала Белла. — Первый раз всегда странный. Потом привыкаешь. Мы стояли на поляне. Я смотрела на лес, на небо, на свои руки — и чувствовала, как внутри что-то меняется. Тучи расходились в стороны, открывая голубизну — такую яркую, что у меня заслезились глаза. Хотя я больше не могла плакать. — Сейчас, — сказала Белла и шагнула вперёд, на свет. Я видела, как меняется её кожа. Сначала просто бледная — а потом вдруг вспыхнула тысячей искр. Будто под её кожей зажглись бриллианты. Каждый луч солнца отражался, преломлялся, рассыпался на миллионы осколков. Белла сияла. Не как лампа — как нечто живое, драгоценное, невозможное. Её лицо стало похоже на скульптуру изо льда и света. Она улыбнулась, и эта улыбка тоже сияла. — Теперь ты, — сказала она. Я сделала шаг. Солнце коснулось моего лица — и мир взорвался. Я не знала, что моя кожа может так выглядеть. Сначала просто тепло — но не жар, а какое-то внутреннее свечение. А потом я увидела свои руки. Они переливались. Каждая клетка, каждая пора отражала свет, и я сияла, сияла, сияла — как алмаз, как звезда, как что-то неземное. — О боже, — прошептала я. — Красиво, правда? — Белла подошла ближе. — Вампиры не горят на солнце, Крис. Мы сверкаем. Поэтому мы живём там, где солнце — редкость. В Форксе, в Сиэтле, на Аляске. Не потому, что боимся, а потому, что не хотим, чтобы нас видели. — Как алмазы, — сказала я, разглядывая свои пальцы. — Да, — Белла кивнула. — Ты не чудовище, Крис. Ты просто другая. И в этом есть своя красота. Я смотрела на свои руки, на лёгкое сияние, которое не исчезало. Внутри было пусто — сердце не билось, лёгкие не дышали. Но я чувствовала тепло — не физическое, а какое-то другое. Тепло принятия. — Можно я побуду здесь ещё немного? — спросила я. — Конечно, — Белла отошла в тень. — Я подожду. Я осталась стоять на поляне, под солнцем, которое впервые не жгло, а ласкало. Моя кожа переливалась, волосы горели красным огнём, глаза — всё ещё красные — смотрели в небо.