Лисы не ведут дневников

Случается такое: возраст уже перевалил за тысячу, хвост — загляденье, а родители всё равно относятся как к несмышлёнышу. Чон Чонгук никогда не заморачивался подсчётом прожитых лет. Как, впрочем, и его родители, которые до сих пор не в курсе, что их отпрыск уже давно достиг возраста совершеннолетия и по ночам тайком бродит по улицам, вместо того чтобы осваивать семейный бизнес. Кумихо не ведут дневников. Они отсчитывают время по едва уловимым переменам в окружающем мире. Потянуло сырой корой после ливня — прошли секунды. Стих топот лисиц, что ещё недавно носились неподалёку — минуты. Лес сомкнул кроны, деревья вымахали к небу — годы. Чонгук чувствовал даже самые тонкие изменения в мире. А последние несколько ночей почти не смыкал глаз. Что-то приближалось. Его комната находилась в самой дальней части особняка в центре Сеула. Так было удобнее: не приходилось объяснять человеческим гостям, почему у них дома живёт дикая лисица. Чонгук был твёрдо уверен: родители заходят к нему только затем, чтобы проверить — не сбежал ли ещё и не научился ли превращаться в человека. Нет. Пока не сбежал. А про второе они пусть остаются в неведении. Чонгук запрыгнул на подоконник. За стеклом мерцала огнями небоскрёбов ночной Сеул. Словно кто-то стряхнул с небесной скатерти горсть звёзд, и те застряли между этажами. Там, за этими сверкающими фасадами, жили люди. Они даже не догадывались, что по соседству с ними обитает целая семья тысячелетних лис. А один из них прямо сейчас смотрит в их сторону, прищурившись и притворяясь спящим. Впрочем, он и правда почти спал, веки тяжелели. Родители снова до полуночи не вернутся с работы. У них намечалось очередное «поглощение». Это слово в их семье произносили с таким смаком, будто речь шла о свежей печени, а не о чужом деле. Но лисёнку всё это было глубоко безразлично. Чонгук притих, прислушиваясь. В особняке царила тишина. Он сладко потянулся, выгибая спину, на секунду сосредоточился — и вот уже вместо лисы на подоконнике сидел щуплый юноша с острыми скулами и длинными пальцами. Спрыгнул на пол. Мрамор под босыми ступнями обжёг холодом. Наследник древнего рода Кумихо, воровато оглядываясь, выудил из-под матраса джинсы, рубашку и старые кеды с продранными большими пальцами. Кое-как натянул на себя, скользнул по коридору к чёрной лестнице, а оттуда — в тёмный переулок. Фонарей там никогда не водилось. Но он исходил этот путь сотни раз и теперь, едва касаясь пальцами шершавой стены, быстро добрался до освещённой улицы — ему хотелось видеть что-то кроме черноты. Город пах чесноком, жареным луком и бензином. Где-то на всю округу гремела весёлая попса, и ритм сам собой тянул ноги в пляс, заставляя перепрыгивать через лужи. Воздух стоял тяжёлый и липкий. В одном из окон, мимо которого пробегал Чонгук, он заметил танцующие человеческие тени. Ухмыльнулся. Знали бы они, кто мелькает за их стёклами. В этой тайне было что-то щекотливо-приятное. Ноги сами вынесли его на окраину, а оттуда — к холму. Не Сораксан, конечно. До той горы сотни километров. Так, небольшой холм на восточной окраине, поросший дикой сливой и акацией. Место, где не нужны деловые костюмы и телефонные разговоры о квартальных отчётах. Юноша передёрнулся от одной мысли об этом. Нет, его место точно не в душной конторе. Чонгук поднялся на вершину, даже не запыхавшись. Голова была приятно пуста — только выбирал, на какой камень удобнее наступить. Он полностью ушёл в ощущения, в то, как мышцы ног методично толкают его всё выше. В ложбине на широком уступе прятался пруд. Маленький. С чёрной сейчас водой. С илистым дном. Этот пруд никогда не прогревался до самого низа, даже в самый жаркий день — видимо, на дне били студёные ключи. Чонгук, цепляясь скользкими кедами за шершавый камень, забрался на крупный валун, который далеко выступал в воду. Так и не встав с четверенек, дополз до края. Заглянул вниз. Сам не понимал зачем. Просто захотелось посмотреть. Успокоиться. В гладкой, как лак, поверхности воды расплывчатым пятном колыхалась луна. Чонгук пытался разобрать, чего же он ждёт. Что должно произойти с минуты на минуту? Луна не спешила делиться секретами. Лисёнок улёгся на живот, свесил руку. Кончиками пальцев провёл по воде, разбив лунный круг на мельтешащие искры. Когда осколки снова собрались воедино, Чонгук вдруг совершенно отчётливо разглядел в воде улыбку. Чужую. С прищуром. Сердце пропустило удар — и забилось чаще, горячее. По спине побежали мурашки, но не от страха. Другое. Какое-то тянущее, липкое тепло разлилось где-то внизу живота. Что за… Луна? Кто-то под водой? — мысли заметались, как вспугнутая стая. Чонгук рывком обернулся, приподнявшись на локте. Никого. Только ветер, только ночь, только камни, обросшие мхом. В наступившей ватной тишине он вдруг отчётливо услышал собственный пульс — слишком громкий, слишком быстрый. — Эй, — позвал он шёпотом. Не зная кого. Молчание. Чтобы взять себя в руки, Чонгук зажмурился, задержал дыхание и медленно, по слогам, пропел про себя песенку, которую в детстве напевала мама — про хитрых мышей, которым нипочём толстый кот. В конце концов, кого ему бояться? Он — древний демон. И если уж в этой истории и есть кто-то похожий на кота, так это он сам. Чонгук открыл глаза. Луна в воде снова стала просто луной. Сердце успокоилось, забилось ровнее. Но тепло внизу живота не ушло. Осталось. Тлело. Он посидел ещё немного, пересчитывая звёзды, запутавшиеся в чёрной глади. Когда сырость добралась до спины и заползла под рубашку, встал и побрёл обратно. На полпути к дому поднёс пальцы, которыми касался воды, к лицу. Они были ледяными и пахли тиной. Чонгук облизал их. Бессознательно. Просто так. Солоновато. Он замер, осознав, что только что сделал. Сердце снова пропустило удар. — Айсщщ, — выдохнул он в темноту. Где-то глубоко внутри, в самом потаённом уголке, заворочалось что-то смутное, не давая забыть о себе. Ожидание. Не страха. Не радости. Чего-то совсем другого.